Малярия

До этого проклятого похода он никогда и ничем не болел. Вывихи рук и ног на тренировках и соревнованиях, синяки, раны в боях он болезнями не считал. Даже гордился ими. Ведь без ран и упражнений на износ не становятся хорошими воинами. А он собирался сделаться одним из лучших воинов адунаим. И, судя по его славе и добытому в походах богатству, у него получилось добиться того, о чём мечталось, пока он был юн, необучен, ещё не бывал на материке, воображая после изматывающих тренировок завоёванные им земли, богатства, подвиги в сражениях, уважение... Да, подвиги! Не столько богатств желалось ему, как подвигов, хранящихся в памяти и творениях стихотворцев. Подвиги и слава важнее драгоценностей с материка. Их всё равно не унести с собой в усыпальницу, но подвиги обязательно останутся в памяти, и в хрониках Анадунэ он останется навечно. Он желал этого, как некоторые его приятели желали наслаждаться в своих дворцах прекраснейшими женщинами с далёких краёв материка. Он желал так же — если не сильнее. Ни дворцов, ни наложниц у его приятелей тогда не было. Как у него не было на счету подвигов. Но они мечтали, каждый о своём. Утомившись до того, что не мог заснуть после тренировок на мечах, он грезил о победах, завоеваниях, славе воина, балладах в честь его подвигов, смелости… И он повзрослел. Повзрослели и приятели. Богатство материка так и не очаровало его. Но его продолжали привлекать будущие подвиги, воинские доблесть, отвага, военная слава, он был из числа храбрейших на материке, но взрослым он уже понимал, жизнь воина не так красива и волнующа, как повествуют летописи и баллады, как видел юный он, лёжа без сна и грезя о будущих своих победах и величии в летописях. Но ему везло. Или изматывающие тренировки и штудирования книг о войнах прошлого подготовили его ко всему. Он думал так и считал, что да, готов ко всему… …Пока его и весь его отряд не свалила эта непонятная, неизвестная в Анадунэ болезнь. Нет, возвращавшиеся с материка (вернее, из краёв, где сейчас застрял он с отрядом вместе) рассказывали целителям о той не ведомой на острове болезни: она проходила, едва заболевшие ступали на корабли, чтобы вернуться в Анадунэ. Целители нашли лекарство от неведомого недуга достаточно скоро. Вычитали о нём в древних хрониках или узнали от рабов, привезённых с материка, он не знал. И ещё он почти не верил в ту болезнь. Ему казалось: многие из тех, кто вернулся, якобы спасаясь от болезни, просто трусили. Или презирали грязный и неудобный быт воина. Теперь, дрожа от лихорадочного озноба, замерзая под двумя тёплыми плащами, он клял себя за неосмотрительность: нужно было узнавать у целителей о лекарствах, непременно брать их в поход — как берут провизию, одежду, оружие, целебные мази, перевязки... Он успел узнать о деревьях, растущих в том краю, где ему пришлось остановиться: кора их помогала от этой неведомой болезни — но сил искать те деревья не осталось ни у кого в отряде. У каждого из его воинов от жара растрескались губы. Кто-то из его отряда стонал, держась за правый бок, словно под рукой его — открытая рваная рана, из которой толчками бьёт кровь, которую он, может, и пытался сдержать в болезненном бреду. Некоторые, кутаясь в плащи, дули на руки, словно за стенами палаток не лето в жарком краю, но дальние холодные земли, покрытые льдом. Других в приступе болезни тошнило от одного вида пищи. Его — нет, не тошнило. От боли он не мог поднять глаз. Он бредил, как все. Наверное, как все. В бреду ему чудились барабаны за стенами шатров, костры, жаркие костры, около которых, однако, никто не грелся. Но зато у тех костров, зажжённых бредом и болезнью, почему-то танцевали, смеясь, полуобнажённые и обнажённые девушки — чёрные, тёмные как ночь, оливково-смуглые обитательницы того далёкого жаркого края. В танце они манили его, зазывали слиться в ласках, дразня, оглаживали свои груди, бёдра, касались места, куда так соблазнительно, так сладко было бы войти, чтобы овладеть, соединиться... Но плоть настоящего, не бредового его не отзывалась на соблазнительные зрелища, порождённые болезнью. Сил не хватало ни на что — даже на то, чтобы сунуть руку в штаны (если случилось бы так, что его член отозвался возбуждением на химеры разума). Сил добраться до кораблей не было тем более. Он не хотел сдаться перед болезнью. Он хотел выжить и спасти отряд. Если переждать приступ, можно двигаться — и, наверное, направиться к кораблям. Если они дойдут.