Конец эпохи Раскола

— Королева Марика — сосуд Кольца Элден, хранительница его замысла, истинная богиня. Но когда Кольцо Элден раскололось, её заточили в Древе Эрд. За столь тяжкий проступок — разрушение Порядка — кара постигает даже небожителей. Пальцы жаждут высказать своё суждение… Прегрешение Марики требовало неминуемого возмездия. Но даже скованная цепями судьбы, она сохранила божественную суть и связь с Кольцом. Собери великие руны, обрети власть над Элденом и стань нерушимой опорой для королевы — таково непреклонное веление Пальцев. А теперь ступай. Эти слова посланника Пальцев врезались в память рыцаря, словно высеченные в камне. Вандебар давно утратил способность видеть лучи Благодати — с тех пор он не переступал порога Крепости Круглого стола, что лежит за пределами этого мира. Но вопрос, терзавший его душу, не давал покоя: зачем Королева Марика Вечная восстала против Золотого Порядка? Бросила вызов Великой Воле? В груди воина клубились сомнения, сплетаясь в тугой узел. У него было больше вопросов, чем ответов, и каждый новый вопрос порождал ещё десяток. Что за таинственная сила ведёт его по этому пути? Если это не Великая Воля, то что или кто стоит за этими знаками судьбы? Невидимая рука направляет его шаги — но чья она? Божественная воля или нечто иное, скрытое от глаз смертных? Погружённый в раздумья, Вандебар не заметил, как достиг Королевской Столицы — Лейнделла. Перед ним открылся вид на мрачные шпили и полуразрушенные башни, окутанные дымкой вековой печали. Здесь начинался один из самых тяжких этапов его странствия — встреча с Морготтом, Королём Знамений. Морготт был отпрыском первого брака Марики Вечной, сыном Годфри, первого Повелителя Элдена. С рождения его судьба была отмечена позором: на лбу росли рога — знак проклятия, метка Знамения. Традиция предписывала спиливать их ещё в младенчестве, но такая операция неминуемо вела к смерти. По воле Марики Морготт избежал этой участи — вместо этого его заточили в подземельях под столицей. Годы и века он провёл в сырой канализационной камере, обречённый на вечное прозябание во тьме, лишённый света и надежды. Всё изменилось с началом Раскола. Полубоги ринулись в схватку за Великую Руну — каждый жаждал заполучить её, чтобы предъявить права на Трон Элдена. Но среди них был один, кто не стремился к власти. Морготт, самый отверженный сын Вечной Королевы, использовал силу Руны не для захвата трона, а для защиты. Он встал на стражу Древа Эрд — оберегая то, что было ему дороже всего: свою мать. Марика никогда не проявляла к нему любви, не дарила ни капли материнской нежности. Но Морготт любил её беззаветно — не ради взаимности, не в надежде на признание. Он любил просто потому, что не мог иначе. Его любовь была чиста и трагична, как и вся его судьба: любить того, кто никогда не ответит на чувства, и служить тому, кто отверг тебя с рождения. Он стал стражем Древа не из жажды власти и не из стремления к славе. В его сердце жила единственная цель — защитить мать, даже если она никогда не взглянет на него с теплотой. В этом была его трагедия и его величие: любить без надежды, служить без награды, стоять на страже, зная, что благодарность никогда не придёт. И именно с этим могущественным противником Вандебару вновь предстояло сойтись в словесном поединке. Снова… Подступая к исполинской арене, где монументально высился вход в Древо Эрд, рыцарь внезапно остановился: его окликнул голос — стальной, пронизывающий до глубины души, не допускающий ни малейших возражений. В нём безошибочно угадывалась непреклонная воля полубога, веками оттачивавшая свою властность. Морготт неспешно спускался по древним, изрытым временем ступеням, ведущим в недра Древа Эрд. Каждый его шаг сопровождался мерным постукиванием массивной деревянной трости — внешне незамысловатой, но Вандебар прекрасно знал: в руках Короля Знамений она превращалась в грозное оружие, способное сокрушить даже самых стойких противников. — Долго тебя не было, — произнёс Морготт, остановившись в нескольких шагах от рыцаря. Его единственный глаз, холодный и пронзительный, словно сверлил насквозь, проникая в самые потаённые уголки души. — Если память мне не изменяет, около двух месяцев… Что же привело тебя к Королю Знамений в этот раз, Вандебар, прозванный Кровавым Золотом? Вандебар поднял взгляд на Морготта. Черты лица полубога, искажённые выступающими из кожи рогами — один из которых чудовищно пробивался сквозь правый глаз, — внушали первобытный, почти животный страх. Рыцарь невольно сглотнул, ощущая, как внутри всё сжимается от тревожного предчувствия. Всё или ничего, — молнией пронеслось в его сознании. — Морготт… Король Знамений, — начал Вандебар с предельной осторожностью, тщательно взвешивая каждое слово, но глядя полубогу прямо в глаза, — я пришёл… предложить соглашение. Он отчётливо осознавал всю деликатность ситуации. Один неосторожный жест, одно неверно подобранное слово — и ему вновь придётся вступить в смертельную схватку с этим могучим противником, чья сила была известна далеко за пределами Лейнделла. — Не стоит прибегать ко лжи, — властно оборвал его Морготт. — В договорённостях более нет необходимости. Ты прекрасно осведомлён об условиях. Король Знамений окинул рыцаря пристальным взглядом единственного глаза, будто пытался проникнуть в глубины его помыслов. В этом взгляде читалось нечто большее, чем простая властность, — в нём таилось ожидание, словно он предоставлял Вандебару последний шанс изложить истинные намерения. — Послушай, друг мой, — начал было рыцарь, стараясь придать голосу убедительность, — я искренне… Но его тут же перебили — холодно, непререкаемо: — Ты прекрасно знаешь установленные правила, — надменно произнёс Морготт. — Дальнейшие обсуждения излишни. Предоставь мне сон‑эль — и можешь беспрепятственно продолжить свой путь. Полубог вытянул руку в повелительном жесте, ожидая получить драгоценный напиток, что в этих землях именовали нектаром богов — даром, способным даровать краткий миг забвения. — Прошу, выслушай меня, — Вандебар сделал осторожный шаг вперёд, подбирая слова с предельной тщательностью. — У меня осталось крайне мало этого снадобья. Я добыл его ценой невероятных усилий и немалых жертв. Бродяга Рико, единственный мастер, владеющий секретом его приготовления, назначает за каждую бутылку такую цену, что она сравнима со стоимостью полного комплекта доспехов из чистейшего золота. — ТЫ ОТЧЁТЛИВО ЗНАЕШЬ УСЛОВИЯ НАШЕГО СОГЛАШЕНИЯ! — голос Морготта прогремел подобно раскату небесного грома, заставив каменные стены едва заметно содрогнуться. Он по‑прежнему ожидал, не опуская протянутой руки, — непреклонный, величественный, неотвратимый. — Но ты должен понимать, каких трудов мне стоит добыть хотя бы одну бутылку, — Вандебар отчаянно пытался найти нужные слова, взывая к остаткам человечности в этом древнем существе. — Как можешь ты оставаться столь непреклонным? Разве не делили мы с тобой опасности минувших дней? Не стояли плечом к плечу перед лицом общих угроз? Морготт на мгновение замер, и в его взгляде промелькнуло нечто, напоминающее тень затаённой скорби. Он медленно опустил руку, но спустя миг вновь поднял её с прежней решимостью. — Ты единственный, кому я позволил пройти через столицу, — произнёс он уже тише, почти устало, и в голосе его прозвучала непривычная искренность. — Единственный, кому я оказал доверие, нарушив собственные правила. И всё, чего я прошу… это всего лишь глоток сон‑эля. Вандебар прекрасно понимал терзания Морготта, но мысль о новом походе к Грозовому Холму, где обитал бродяга Рико, вызывала в нём глубокое утомление. Сейчас это путешествие казалось ему непосильной ношей — слишком много сил отняло предыдущее странствие, слишком мало осталось времени до решающих событий. — Груди Марики, забирай, — с явной неохотой произнёс Вандебар, протягивая заветную бутылку. В его голосе звучала горечь, а пальцы на мгновение задержались на стекле, прежде чем отпустить драгоценный сосуд. Морготт принял напиток с почти ритуальной осторожностью, внимательно осмотрел его на просвет, уловив игру золотистых бликов в густой жидкости. — Прошу, воздержись от подобных выражений в моём присутствии, — произнёс он сдержанно, но без гнева. — Ты можешь идти. И помни наш уговор, друг: одна порция сон‑эля — шесть беспрепятственных проходов через столицу. — Да‑да, знаю, — отозвался Вандебар с ноткой обиды в голосе. — Вести дела с тобой — всё равно что идти по лезвию: выгода есть, но риск велик. Морготт едва заметно улыбнулся — это была редкая, почти призрачная улыбка, промелькнувшая на его суровом лице. — Потому меня и нарекли Знамением, — тихо произнёс он, и в его тоне прозвучала не гордость, а скорее печальная констатация факта. — А теперь ступай, странник. Мне пора вернуться к исполнению своего долга — той ноши, что возложена на меня веками. — Уже ухожу, — кивнул Вандебар. Он помедлил мгновение, затем добавил с искренностью, которую редко позволял себе проявлять: — До встречи, друг. Он коротко махнул рукой и направился прочь. Как бы ни тяготил его этот своеобразный договор, рыцарь отчётливо осознавал: за внешней суровостью Морготта скрывается нечто большее. Их связь — не просто обмен услугами, а редкая в этом мире дружба, проверенная испытаниями. Морготт проводил удаляющуюся фигуру Вандебара долгим взглядом, в котором смешались противоречивые чувства. Затем развернулся и медленно направился обратно к величественным ступеням, ведущим ко входу в Древо Эрд. — До встречи… мой единственный друг, — едва слышно произнёс он в тишину. В памяти Морготта ожили воспоминания о первой встрече с этим необычным рыцарем — тогда Вандебар явился перед ним с той же бесшабашной отвагой и неподдельной жизнерадостностью, что и сейчас.

***

Морготт, как и прежде, недвижимо возвышался у входа в Древо Эрд, исполняя возложенный на него веками долг — не просто охраняя священное древо, но и ту, что была заключена в его недрах: свою Мать. Его взор, устремлённый вдаль, на миг замер, когда слух уловил отдалённый звук шагов. Вновь кто‑то дерзнул приблизиться к этим заповедным вратам. Король Знамений сжал рукоять трости — не просто посоха, но воплощения своей власти и тяжкого бремени, — и медленно обернулся к незваному гостю, готовому предъявить притязания на Трон Элдена. — Недостойная Погасшая душа, — произнёс он глубоким, гулким голосом, в котором звучали отголоски веков, усталость и непреклонная твёрдость. — Что привело тебя к этим… — Поистине величественное зрелище, — перебил его незнакомец, и в его тоне явственно читалось неподдельное восхищение. — Вся столица простирается внизу, словно на гигантской карте… — Он сделал неспешный шаг вперёд, окинув взором раскинувшийся под ногами город, и лишь затем обратил взор к Морготту. — О, я не предполагал встретить здесь кого‑либо. Я — Вандебар, носящий прозвище Кровавое Золото. А каково твоё имя, достойный страж? Морготт замер, поражённый столь необычной манерой обращения. Никто прежде не изъяснялся с ним с подобной непринуждённостью — словно с равным, словно со старинным товарищем, чьё общество привычно и желанно. — Достойный страж?.. — эхом повторил он, и в этом вопросе прозвучало неподдельное изумление. — Я — Морготт, Король Знамений, носитель Великой Руны, — его голос вновь обрёл властные интонации, однако в них теперь сквозило нечто иное — едва уловимая растерянность. — С какой целью ты явился сюда, Погасшая душа? — Я держу путь в Запретные Земли, — отозвался Вандебар с той же открытой искренностью, — дабы бросить вызов своему кумиру — Малении, Клинку Микеллы. А ты… что исполняешь здесь, в этом уединении? — В его тоне не было ни тени насмешки — лишь неподдельный интерес, который ещё сильнее смутил Морготта, затронув что‑то глубоко внутри. Король Знамений на мгновение умолк, словно слова застряли в горле. Этот вопрос пробудил в нём давние воспоминания — о вековом одиночестве, о тяжести бремени, что он нёс без поддержки и понимания. — Я охраняю вход в Древо Эрд, — произнёс он, прилагая усилие, чтобы вернуть голосу прежнюю твёрдость. — И тебе не дано приблизиться к Святому Древу без медальона Рольда. — Медальон Рольда? — Вандебар слегка склонил голову, задумчиво изучая собеседника. — Досточтимый страж, не подскажешь ли, где можно обрести сей артефакт? — Изволь воздержаться от столь вольного обращения, — голос Морготта зазвучал строже, однако прежней непреклонности в нём уже не было. Никто прежде не говорил с ним так — без страха и враждебности, с искренним расположением. С самого рождения, обречённый на заточение, он знал лишь отчуждение и презрение мира. Ни любви, ни дружбы — лишь бесконечное одиночество и враждебность окружающих. — У меня имеется медальон, — продолжил он уже тише, почти устало, — но завладеть им ты сможешь лишь одолев меня в бою, Погасшая душа. — Я не Погасший, — тон Вандебара изменился, став исключительно серьёзным. В его глазах вспыхнул холодный, ясный свет. — Великая Воля отреклась от меня. Ныне я волен избирать собственный путь. Но если возможно избежать кровопролития, я предпочёл бы именно такой исход. Быть может, отыщем иной путь? — Он едва заметно улыбнулся и провёл ладонью по подбородку, словно взвешивая возможности. — Давай заключим соглашение, достойный страж? Морготт уже готов был дать резкий ответ, но слова замерли на устах. В памяти всплыло то, что терзало его не одно столетие — нескончаемая бессонница, бесконечные ночи, наполненные тягостными воспоминаниями и душевной мукой. Он медленно поднял взгляд на рыцаря, и его голос зазвучал иначе — тише, глубже, с оттенком скрытой мольбы: — Соглашение?.. — повторил он задумчиво. — Да, возможно… Существует один напиток, способный даровать мне хотя бы краткий миг облегчения от этой напасти. Ты слышал о сон‑эле? Вандебар замер, пристально вглядываясь в черты лица Морготта. В его взгляде читалось осторожное недоверие, но вместе с тем — проблеск глубокого понимания. Он начал осознавать, что за суровой личиной Короля Знамений скрывается измученная душа, жаждущая хотя бы мимолётного забвения, краткого мгновения покоя среди вечного бдения и бремени долга. — Сон‑эль, говоришь? — произнёс Вандебар с особой значимостью, словно речь шла о величайшей реликвии, хранимой веками. — Да… — с затаённой надеждой выдохнул Морготт, и в его единственном глазу мелькнула искра отчаянной мольбы. — И каков же будет наш договор? — уточнил рыцарь, сохраняя внешнее спокойствие, хотя в душе ликовал от того, что угадал слабое место могущественного стража. — Если предоставишь мне этот напиток, я позволю тебе беспрепятственно пройти один раз, — твёрдо произнёс Морготт, стараясь вернуть голосу властные интонации. — Один раз? — Вандебар слегка приподнял бровь, изображая искреннее недоумение. — Это крайне скудная плата за столь редкий дар. Позволь предложить иное: шесть проходов. Шесть — моё счастливое число, и оно сулит удачу нам обоим. — Он провёл ладонью по подбородку, словно взвешивая собственные слова. — Как ты смеешь ставить условия?! — голос Морготта загремел, подобно раскату далёкого грома. Его фигура словно увеличилась в размерах, а аура силы сгустилась вокруг. — Я и без того проявил снисхождение, не пресекши твой путь сразу, едва ты предстал передо мной. И ты осмеливаешься торговаться со мной, Королём Знамений?! — Послушай, — Вандебар остался невозмутимым, глядя прямо в единственный глаз полубога. В его тоне не было ни вызова, ни страха — лишь холодная рассудительность. — Я мог бы просто… разбить эту бутылку о камни. И тогда ни один из нас не получит того, чего желает. — Стой! — Морготт невольно сделал шаг вперёд, и в этом движении читалась неподдельная тревога. Он осознал, что перед ним стоит единственный человек, который не бежал в ужасе при виде его облика — и при этом владеет тем, что дарует краткий миг покоя. — Два прохода, и это окончательное решение. — В таком случае, я вынужден отказаться, — спокойно произнёс Вандебар. Он развернулся, сделал несколько неторопливых шагов прочь, нарочито демонстрируя безразличие к предложению. — Стой! — вновь раздался голос Морготта, на этот раз мягче, почти умоляюще. Услышав возглас, рыцарь обернулся, и на его губах заиграла едва заметная улыбка — не насмешливая, но полная уверенности в своей правоте. Он неторопливо приблизился к Морготту. — Значит, шесть проходов, достойный страж? — произнёс он с мягкой настойчивостью. — Три, — отрезал Морготт, но уже без прежней твёрдости. — Шесть, — повторил Вандебар, глядя прямо в глаза собеседнику. — Четыре, — пошёл на уступку полубог. — Шесть. — Пять, и это моё последнее слово, — произнёс Морготт. И вдруг осознал, что на его губах невольно появилась улыбка — редкая, почти забытая. Впервые за века он вёл подобный разговор: не как грозный страж, требующий подчинения, а как равный с равным. Впервые кто‑то не видел в нём монстра, проклятого от рождения, носителя зловещего знака. Впервые кто‑то смотрел на него без страха. — Боюсь, пять — это всё же недостаточно, — мягко возразил Вандебар, и в его улыбке читалась искренняя доброжелательность. — Шесть проходов — и мы оба останемся в выигрыше. Досточтимый страж. Морготт замер, поражённый. В груди разливалось незнакомое тепло — ощущение, давно забытое, почти стёртое веками одиночества. Он вдруг понял, что получает нечто большее, чем глоток сон‑эля: возможность быть увиденным не как чудовище, а как существо, имеющее право на слабость и надежду. — Тогда пусть будет так: один бутыль проход — и ещё один за предоставление медальона Рольда, — произнёс он, стараясь сохранить остатки властности, но в голосе уже звучала нотка облегчения. — И это окончательное соглашение. Больше никаких условий. — Прекрасно, — Вандебар широко улыбнулся, сделал шаг вперёд и протянул руку. Этот жест поразил Морготта до глубины души. — По рукам. С самого начала следовало вести переговоры именно так, достойный страж. Морготт на мгновение замер, не решаясь ответить на жест. Он вгляделся в глаза рыцаря — в них не было ни тени страха или ненависти, которые он привык видеть в глазах других. Лишь искренность, уважение и готовность к равноправному союзу. Медленно, почти нерешительно, он протянул свою руку в ответ. — По рукам… друг, — произнёс он тихо, и в этих словах прозвучало нечто новое: признание, доверие, зарождение связи, которой не было в его долгой, одинокой жизни.

***

Вандебар неуклонно продвигался к Великому подъёмнику Дектуса — древнему сооружению, что соединяло Озерную Лиурнию с Плато Альтус, где величественно раскинулась Королевская Столица. Путь пролегал через холмистую местность: пологие склоны, поросшие вереском, и редкие каменные выступы, обветренные веками. Огибая один из холмов вблизи подъёмника, рыцарь приметил одинокую фигуру на вершине и, движимый любопытством и осторожностью, решил выяснить, кто это. В тот же час Миллисент, стоя на возвышенности, заворожённо взирала на исполинское Древо Эрд. Его ветви, устремлённые в небеса, казались связующим звеном между мирами. Мысли валькирии были полны сомнений: путь к Запретным Землям лежал впереди, но её неспособность сражаться серьёзно осложняла продвижение. Она отчётливо сознавала, что на севере, в Сумрачном Замке, таится нечто, способное помочь ей преодолеть преграду… — Миллисент! Какими судьбами? — раздался знакомый голос. Красноволосая валькирия вздрогнула от неожиданности и обернулась. Её взгляд упал на приближающегося рыцаря. — О, мы вновь встретились, — признала она, узнав Вандебара. В её глазах мелькнула тень смущения. — Я следую за своим предназначением, — произнесла она сдержанно, взвешивая каждое слово. Мысль попросить помощи у доброго рыцаря терзала её душу, но гордость удерживала от этого шага. Она уже была обязана ему слишком многим — той самой игле, что до сих пор покоилась в её теле и сдерживала распространение гнили. — Тебе с одной рукой не слишком ли трудно продолжать свой путь? — участливо осведомился Вандебар. — Возможно, я смогу чем‑то помочь? У меня ещё осталось немного времени до Фестиваля. — Фестиваля? — переспросила Миллисент, искренне недоумевая. Мысль вновь обратиться за помощью к своему спасителю казалась ей невыносимой. Она не могла позволить себе быть столь бесцеремонной — обременять его новой просьбой, пусть даже это и помогло бы ей продолжить путь. — Благодарю тебя, Вандебар, — мягко произнесла она. — Но я не стану отнимать твоё драгоценное время. — Не стоит беспокоиться, — с тёплой улыбкой ответил рыцарь. — К тому же я не могу оставить тебя на милость убийц и чудовищ, что бродят по этому плато. Прошу, позволь мне сопровождать тебя. — Его голос звучал необыкновенно мягко, почти отечески — так отец говорил бы с дочерью, а не с едва знакомой девушкой. Эти доброта и искренность глубоко тронули Миллисент. Если он сам предлагает помощь, возможно, она всё‑таки может принять её… — В Сумрачном Замке, что высится на севере, — начала она осторожно, подбирая слова, — находится протез валькирии, насколько мне известно. Если бы вы смогли добыть его, я обрела бы возможность продолжить путь, которому следую… путь к Малении. Услышав имя своей избранницы, Вандебар внезапно осознал, кого именно напомнили ему Миллисент и её сестра Полианна при первой встрече. Сходство было поразительным — почти сверхъестественным. Они словно являлись отдалённым отражением его любви всей жизни. — Маления? — голос Вандебара стал предельно серьёзным, и это не укрылось от внимания однорукой валькирии. — Что связывает тебя с Клинком Микеллы? — Я… — Миллисент сделала глубокий вдох, решаясь открыть тайну, которую до сих пор хранила от всех. — Во мне течёт кровь Малении. Не знаю, кем именно я ей прихожусь — сестрой, дочерью или дальней родственницей… Но между нами определённо существуют кровные узы. Известие ошеломило рыцаря. Дочь? Сестра? А знала ли сама Маления о её существовании? В голове роилось множество вопросов, но ответов не было. И Вандебар отчётливо понял: чтобы прояснить всё до конца, он должен отвести девушку к Малении. — Это… неожиданно, — произнёс он, скорее для себя, чтобы убедиться, что услышанное не плод воображения. — Ты уверена? — Бесспорно, — твёрдо ответила Миллисент. — Я абсолютно уверена. Понимаю твоё недоверие. И не стану винить, если ты решишь, что Гниль помутила мой разум. — Нет, я верю тебе, — Вандебар покачал головой. — Просто поразительно, насколько вы похожи внешне. — По… внешности? — Миллисент нахмурилась, не понимая. — Ты виделся с Маленией? — Виделся ли я с ней? — Вандебар выпрямился, глядя ей прямо в глаза. — Я её суженый. И она никогда не упоминала о каких‑либо дочерях. — Суженый… — Миллисент невольно отступила на шаг и опустилась на камень за спиной. В её взгляде читалось неподдельное потрясение. — Прости… Просто я… немного ошеломлена. — Думаю, есть один способ выяснить всё наверняка, — Вандебар слегка смягчил тон, стараясь успокоить собеседницу. — Какой? — Миллисент подняла на него взгляд, в котором читалась смесь надежды и тревоги. — Отвести тебя к Святому Древу, — рыцарь улыбнулся, стараясь придать уверенности своим словам. — Там мы получим ответы на все вопросы. Но сперва мне необходимо принять участие в Фестивале. — Я буду безмерно благодарна, если ты поможешь мне, — тихо произнесла Миллисент, опустив взгляд на обрубок, что когда‑то был её рукой. — Но сейчас я лишь стану обузой на твоём пути. — Не стоит тревожиться, — Вандебар мягко положил руку на её плечо. — Я добуду тебе протез. Сумрачный Замок, значит. Пойдём. Я отведу тебя к другу — он присмотрит за тобой, пока я буду занят. — В памяти всплыл образ рогатого товарища, который, без сомнения, потребует немалую плату за услуги телохранителя, и рыцарь едва заметно усмехнулся. — Следуй за мной. Миллисент всё ещё не могла прийти в себя от осознания, что Вандебар — суженый Малении. Мысли вихрем кружились в голове: что ждёт её впереди? Какие тайны откроются? Но одно она знала точно: скоро она получит ответы на вопросы, мучившие её годами, и, быть может, наконец исполнит своё предназначение.

***

— Снова ты… — Морготт неспешно спустился по древним ступеням, его фигура величественно вырисовывалась на фоне каменных плит. — И кто с тобой? Отпрыск Малении? Не ведал, что у Клинка Микеллы имеются потомки. — Знамение внимательно всмотрелся в спутницу рыцаря, изучая её черты с проницательным вниманием. — Впрочем, не суть важно. Для какой бы цели ты ни привёл её сюда, цену ты знаешь. — Полубог протянул руку, ожидая привычного дара. — Скупец ты непреклонный, — с лёгкой усмешкой произнёс Вандебар, передавая бутылку сон‑эля. — Просто присмотри за ней, пока я буду занят. Месяц — и более тебя не потревожу. Миллисент застыла в изумлении. Она и помыслить не могла, что рыцарь состоит в знакомстве с самим Королём Знамений — да не просто в формальном, а в столь доверительных отношениях. «Месяц?» — пронеслось в её сознании. — Да‑да, можешь уходить… Месяц?! — голос Морготта внезапно зазвучал возмущённо. — Я тебе не опекун! — Дружище, выручи, — Вандебар сложил руки в умоляющем жесте, в глазах читалась искренняя просьба. — Мне поистине необходимо уладить неотложные дела. Один месяц — и ни днём дольше. — Три бутылки сон‑эля, — твёрдо обозначил свою цену Морготт. — Одна, — решительно ответил Вандебар. — Три. — Две — мой предел, более не дам. — По рукам, — Морготт принял вторую бутыль и задумчиво осмотрел сосуд, оценивая качество напитка. — Не тревожься, Миллисент, — обернулся к девушке Вандебар с ободряющей улыбкой. — Он может и внушает трепет своим обликом, но в глубине души — человек добросердечный. — Я всё слышу, — раздался холодный голос Морготта, однако в нём не было гнева, лишь лёгкая ирония. — Почему… месяц? — Миллисент всё ещё не могла смириться с мыслью о столь долгом пребывании рядом с Королём Знамений. Доверие к рыцарю было непоколебимо, но перспектива провести целый месяц в обществе полубога казалась ей почти невыносимой. — Мне надлежит помочь другу, и время не терпит, — пояснил Вандебар мягко. — Искренне сожалею, что не могу исполнить твою просьбу раньше, но не тревожься. Вернусь прежде, чем успеешь соскучиться. — Х‑хорошо, — Миллисент сглотнула, моргнула и вновь обратила взгляд на Морготта, который, казалось, вовсе не замечал её присутствия. — Я… буду ждать. Вандебар кивнул и направился прочь, оставив девушку наедине с Королём Знамений. Но тревога не покидала Миллисент. В памяти вновь всплыли слова Морготта при первой встрече с ней. — Простите, господин Морготт, — робко обратилась она к полубогу, подбирая слова с осторожностью. — Почему вы решили, что я имею родство с Маленией? Король Знамений бросил на неё короткий, но пронзительный взгляд — словно видел нечто недоступное её взору, нечто, скрытое от глаз и Вандебара. — Ты поймёшь, — произнёс он неторопливо, с оттенком загадочности. — Когда встретишься с Предательницей.

***

Спустя пару недель Вандебар достиг границы Замогилья и Звёздных Пустошей. На кордоне, как всегда, неподвижно стоял Салливан — его фигура в изношенной броне словно вросла в этот суровый ландшафт: выжженные земли, растрескавшаяся почва и далёкий горизонт, где небо сливалось с пепельной дымкой Пустошей, создавая иллюзию бесконечной пустоты. — Здравствуй, Салливан, — произнёс рыцарь, приближаясь, и протянул руку старому товарищу. — Вандебар? — Салливан машинально ответил на рукопожатие, но взгляд его оставался настороженным, пронизанным тревогой. — С какой целью ты явился сюда? — в голосе пограничника прозвучала неподдельная обеспокоенность, которую он не сумел скрыть. — Я принял решение принять участие в Фестивале Рыжей Гривы, — произнёс Вандебар с оттенком тихой грусти, вглядываясь в глаза собеседника. — Что?.. Что?! — Салливан порывисто схватил рыцаря за плечи, сжимая их с силой, выдававшей глубину его волнения. — Ты отдаёшь себе отчёт в том, что совершаешь? Тебя более не ведёт благодать — ты не восстанешь из мёртвых, если падёшь в бою! Вандебар сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Он отчётливо осознавал тревогу друга, но не мог поступить иначе. В памяти ожила история, некогда поведанная ему кувшином, — повествование об Александре, Железном Кулаке. Александр покинул родной кров, оставив приёмного сына, и дал клятву вернуться лишь тогда, когда достигнет истинного воинского совершенства. Десятки лет он скитался по Междуземью, не позволяя себе оглянуться назад. В глубине души он всё ещё тосковал по дому, по мальчику, которого вырастил как собственного. Но кодекс воина не позволял ему вернуться, не завершив предначертанного пути. — Я осознаю все риски, — Вандебар твёрдо, но спокойно посмотрел в глаза Салливану. — Однако я уже принял окончательное решение. Прошу простить меня, друг мой. Но я обязан помочь ему. Салливан замер, пристально вглядываясь в лицо рыцаря. В его взгляде не было ни тени сомнения — лишь непоколебимая решимость, от которой у пограничника защемило сердце. — Не пойми меня превратно, Салливан, — продолжил Вандебар мягче, с оттенком искренней теплоты в голосе. — Я отправляюсь не навстречу смерти от руки Бича Звёзд. Я иду, чтобы оказать помощь другу. И я готов к этому, как никогда прежде. Солдат отступил на пару шагов, медленно опустив руки. Беспокойство за судьбу друга тяжким грузом легло на душу. Салливан отчётливо сознавал: Вандебар, возможно, единственный человек в Междуземье, кто по‑настоящему умел радоваться жизни во всей её полноте. Его непринуждённость и душевная доброта, столь редкие в эти мрачные времена, всегда согревали душу пограничника. Но сейчас он ясно видел — рыцарь говорит правду. Как бы ни стремился Салливан отговорить его, Вандебар уже сделал свой выбор. — Радагон тебя раздери! — выдохнул солдат, прикрывая глаза и проводя ладонью по лбу с жестом глубокого внутреннего напряжения. — Когда вернёшься, мы непременно отведаем твоих знаменитых крабов. — Даю тебе твёрдое обещание, дружище, — Вандебар одарил собеседника тёплой улыбкой и дружески хлопнул Салливана по плечу. — До скорой встречи. Я не заставлю тебя долго ждать. Рыцарь развернулся и зашагал прочь, его силуэт постепенно растворялся в дымке Звёздных Пустошей. Салливан долго следил за ним взглядом, пока фигура друга не исчезла за горизонтом. Затем неспешно опустился на деревянную коробку, служившую ему сиденьем у кордона, и сложил руки в молитвенном жесте. Он возносил молитву за друга — не о победе и не о славе, а о его благополучном возвращении. Пусть даже Вандебар не принесёт желанного покоя их генералу, пусть не станет героем этого Фестиваля — главное, чтобы вернулся живым. Чтобы вновь можно было сидеть у костра, вкушать тех самых крабов и слушать его беззаботный смех, столь редкий и драгоценный в суровом Междуземье.

***

Добравшись до замка Рыжей Гривы, Вандебар замер, окинув взглядом собравшихся. Их было… до боли мало — всего шесть человек. Сердце рыцаря сжалось от тяжёлого предчувствия: столь скудное число участников говорило о чём‑то куда более тревожном, чем простая нехватка отважных воинов. В воздухе витала тень отчаяния, словно само Междуземье утрачивало веру в возможность обрести покой. — Вандебар, Кровавое Золото… — голос Александра прозвучал с непривычной для него сдержанностью, лишённой привычной бравады. — Ты всё‑таки пришёл, друг мой. — Александр, Железный Кулак, — Вандебар бережно сжал руку огромного кувшина, вглядываясь в его лицо. — Рад вновь видеть тебя. Скажи откровенно — как твоё сердце? Что оно чувствует перед этим испытанием? — Признаюсь, душа моя неспокойна, — тихо произнёс Александр, и в его голосе впервые прозвучала не гордость, а искренняя уязвимость. — У Радана репутация, от которой кровь стынет в жилах. Но именно страх… он напоминает мне, что это испытание необходимо пройти. Не ради славы — ради обретения себя. Выбери себе место с лучшим обзором, дружище. Я, Александр Железный Кулак, торжественно клянусь: я встречу этот вызов лицом к лицу. — Твоя решимость достойна восхищения, — произнёс Вандебар с глубокой искренностью. — Но прошу тебя, будь осторожен. Береги себя. В этом мире слишком мало осталось тех, кто хранит в себе свет. — Разумеется, друг мой, — кивнул Александр, устремив взгляд к холодным звёздам. — Я всё ещё мечтаю вернуться домой. К тем, кто ждёт меня. А теперь мне нужно подготовиться к тому, что грядет. — Да, да… Удачи тебе, — прошептал Вандебар, и в этом простом пожелании было больше смысла, чем во многих клятвах. Решив выяснить причину столь малого числа участников, Вандебар направился в дальнюю комнату, где обычно пребывал последний командир Бича Звёзд. — Джеррен, — произнёс рыцарь тихо, почти благоговейно, обращаясь к старому воину. Тот, как всегда, выглядел крепким, но в глазах читалась усталость веков. Джеррен обернулся, и шрам, пересекавший его бровь, словно на мгновение стал глубже. В его взгляде мелькнуло искреннее изумление. — Вандебар? — голос командира прозвучал непривычно мягко. — Вот уж кого не ожидал увидеть в эти тёмные времена. Снова пришёл испытать свои силы, Кровавое Золото? — в его тоне звучало не просто уважение, а что‑то похожее на благодарность за саму возможность видеть перед собой того, кто ещё не утратил воли к борьбе. — Можно сказать и так, — кивнул Вандебар и склонил голову в почтительном поклоне. — Но скажи мне правду, Джеррен… Почему нынче столь мало воинов явилось? Когда‑то здесь собирались десятки отважных сердец. Джеррен медленно поднялся, подошёл к узкому окну и устремил взгляд вдаль, туда, где за горизонтом простирались земли, поглощённые Гнилью. — Гниль, — произнёс он тихо, и в этом коротком слове прозвучала вся тяжесть мира. — Никто более не желает преодолевать её океаны, чтобы прийти сюда. Никто не верит, что Фестиваль ещё способен принести покой. Боюсь, если так продолжится, мой… друг никогда не обретёт упокоения. — В его голосе дрогнула едва заметная нотка боли, которую старый воин редко позволял себе проявлять. Вандебар ощутил, как что‑то сжалось в груди. Он никогда прежде не видел Джеррена таким… измождённым не телом, но духом. — Однако же кое‑кто всё же пришёл, — мягко напомнил рыцарь. — Я приметил Трагота Рогатого. — Да, он явился по моей просьбе, — подтвердил Джеррен. — Я надеялся… — он запнулся, и это мгновение слабости сделало его вдруг невероятно человечным. — Я надеялся, что соберётся куда больше воинов. Призывал всех, кого знал, кто способен бросить вызов Радану. Но мир пустеет, Вандебар. Отвага уходит из сердец. — Я заметил ещё одного воина, — произнёс Вандебар, бросив взгляд на высокого человека с волчьей мордой. — Он выглядит… не просто грозно. В нём есть что‑то, напоминающее древнюю силу. Жаль будет, если он падёт здесь. — И впрямь жаль, — вздохнул Джеррен. — Ты уверен, что не желаешь отказаться от участия? — он посмотрел на рыцаря с искренней тревогой. — В твоих глазах я вижу не жажду славы, а долг. Но порой долг бывает слишком тяжёл. — Нет, — твёрдо ответил Вандебар. — Я здесь по своим соображениям, и они касаются не только меня. — Он бросил взгляд в сторону Александра. — И у меня есть просьба: позволь мне призвать духа. Это может стать решающим фактором. — Ты и сам знаешь — никаких ограничений нет, — отозвался Джеррен. — Всё, что может помочь в битве, дозволено. К чему меня спрашивать? Вандебар сделал глубокий вдох. Он не был уверен, как Джеррен отреагирует на появление Финли, но понимал: в нынешней ситуации старый воин должен пойти на уступки ради общего блага. — Хорошо, — произнёс рыцарь и достал колокольчик призыва. — Дух Финли, рыцаря Чистой Гнили. Джеррен резко выпрямился. В его глазах вспыхнул огонь давней ненависти, но Вандебар уловил в них и что‑то ещё — боль, память о потерях. — Что за безумие, Кровавое Золото?! — голос Джеррена дрогнул, но не от гнева, а от тяжести воспоминаний. — Ты осознаёшь, кто она такая? Знаешь ли ты, что она творила на полях Каэлида? Сколько жизней унесла в войне Раскола? В её руках — проклятие, которое пожирало наших братьев! — Успокойся, Джеррен, — Вандебар встал перед Финли, заслоняя её собой не как защитник, а как посредник между прошлым и настоящим. — Послушай меня. — Джеррен, последний выживший командир Рыжей Гривы, — произнесла Финли негромко, но так, что её голос заполнил комнату. — Я здесь лишь для того, чтобы присмотреть за суженым моей госпожи. — За кем?.. Твоей… госпожи? — Джеррен перевёл взгляд с духа на Вандебара, и в его глазах читалось не просто недоумение, а глубокая растерянность человека, столкнувшегося с чем‑то, что переворачивает его представления о мире. — Именно так, — спокойно подтвердил Вандебар. Он посмотрел на Финли и шёпотом добавил: — Кто просил тебя это озвучивать так прямо? Но… так оно и есть. Джеррен, друг мой, не пойми превратно. — Ты связан с Гнилой Полубогиней? — в голосе Джеррена прозвучала не столько ярость, сколько отчаяние человека, которому приходится пересматривать свои убеждения. Он бросил презрительный взгляд на духа, но Финли лишь склонила голову, не выказывая ни вызова, ни страха. — Финли, успокойся, — мягко, но твёрдо произнёс Вандебар. — Я со всем разберусь. — Как будет угодно, мой господин, — склонила голову Финли и беззвучно спустилась на площадь. В мыслях Вандебар проклинал несдержанность своего духа, но тут же одёрнул себя. «Кто её просил? Или она сделала это нарочно?» — Джеррен, выслушай старого друга, — обратился он к командиру, подходя ближе и глядя ему прямо в глаза. — Сейчас не время для распрей. Взгляни на площадь: там, включая рыцаря Гнили, семь воинов. А с нами двумя — всего девять. И из них с Раданом сталкивались в бою лишь ты, я да Финли. Причём у последней опыта куда больше, чем у всех нас вместе взятых. Ты действительно готов отказаться от её помощи? От помощи того, кто готов сражаться не ради мести, а ради будущего? По мере того как Джеррен внимал словам друга, его гнев постепенно утихал, уступая место тяжёлой задумчивости. Вандебар был прав, и старый воин это сознавал. Но в памяти Джеррена всё ещё жили воспоминания о том, как рыцари Чистой Гнили сражались на полях Каэлида. Воины Королевы Гнили знали, что их ждёт разложение и мучительная смерть, но оттого становились лишь яростнее. Во времена Раскола именно они составляли сильнейшую армию — не благодаря численности, а из‑за своей проклятой судьбы. — Понимаю, — наконец произнёс Джеррен, и в его голосе прозвучала усталость веков. — Я не стану препятствовать её участию. Но я не забуду, скольких моих товарищей и друзей унесли в могилу рыцари Алой Валькирии. Память — это всё, что у меня осталось. — Этого достаточно, — кивнул Вандебар. — Но и ты пойми: то была война. Война, в которой не оказалось победителей. Все заплатили сполна по её завершении. Мы не можем позволить прошлому диктовать настоящее. А теперь… Не пора ли начинать?       Джеррен посмотрел на Вандебара понимающим взглядом. Конечно, рыцарь был прав, и старый воин это знал. Но смириться не мог. — Да. Пора начинать.