***
11 марта 2023 г., 23:29
Некоторые вещи в жизни могут быть как благословением, так и проклятием. С другой стороны, телефон, который Ксавьер дает Уэнсдей перед ее отъездом, оказывается проклятием, и отнюдь не забавным. Ее собственный сталкер. Как захватывающе.
Но ее сталкер, должно быть, играет в свои ворота или, возможно, ждет ее возвращения в Невермор, прежде чем по-настоящему начать игру. Она знает, что что-то грядет, но, похоже, ей придется набраться терпения. Будут подсказки, тайны, ошибки и неудачи. Просто не сейчас.
Нет, пока что Уэнсдей застряла дома со своей удушающей семьей и залами, из которых она уже вытянула все самые большие тайны.
Она никогда, никогда не признает этого, но ее мать не сильно-то и ошибалась насчет Невермора. Но и права она тоже не была. Уэнсдей просто хочет вернуться туда, где ее ждут тайны и неприятности. Это было освежающе, правда. Практически возбуждающе.
Она не имеет никакого отношения ни к команде фехтовальщиков, ни к тайным обществам (возможно, если бы «Ночные тени» были более разборчивыми, но в наши дни они действительно пускают туда кого угодно), ни к дружбе. И уж точно она там не для того, чтобы встретить свою вторую половинку, как ее мать и отец.
У Аддамс уже есть родственная душа, и зовут ее Леди Мудрость. Знание — сила, и Уэнсдей намерена стать настолько могущественной, насколько это возможно. Любовь просто делает людей глупыми и тупыми.
Вот пример:
— Ah, mi cariñо, — голос отца Уэнсдей эхом отражается от мраморных бюстов и сводчатых потолков библиотеки.
— Моя любовь, — воркует в ответ мать, и гот закрывает книгу, которую просматривала, встает и уходит, минуя родителей, в убежище своей комнаты.
Но телефон… Вернемся к телефону. Когда она устраивается на кровати с книгой, телефон вибрирует в ее кармане. Опять.
Инид не общается как обычный… человек. Она использует больше эмодзи, чем настоящих букв, ее грамматика почему-то еще более отвратительна, чем в блоге, и она постоянно пишет смс.
Она пишет о погоде (отвратительно солнечно; Калифорния звучит как рай, который для Уэнсдей может оказаться адом); она пишет о своем завтраке (даже ее яичница с беконом улыбается — так, что Уэнсдей хочется вонзить нож в их веселые, желтые глаза); она пишет, к сожалению, о своей семье, которая почему-то еще больше, чем семья Аддамс, и все они такие… такие… веселые.
Инид даже пишет Пагсли, который только взглянул на черный прямоугольник брюнетки и тут же захотел свой собственный. Уэнсдей пыталась убедить своих родителей во вреде социальных сетей, используя свою соседку по комнате как яркий пример того, что может пойти не так, но это произвело обратный эффект. Они все загрузились в катафалк, поехали в магазин Apple и вышли оттуда с телефоном для Пагсли, телефоном для ее отца, телефоном для ее матери, телефоном для Вещи и (во прикол) семейным тарифным планом.
Уэнсдей надеялась, что с более разговорчивым Аддамсом Инид оставит ее в покое. Если бы она предвидела, что все может пойти не так, она бы никогда не дала Пагсли номер Инид. Это даже не уменьшает количество сообщений, которые посылает ей блондинка, и Уэнсдей наполовину убеждена, что это какой-то трюк с манипуляцией временем. Она клянется, что она и Пагсли получают от нее сообщения в один и тот же момент, а они даже не находятся в групповом чате.
Инид пыталась добавить Уэнсдей в некоторые из них, но та должна же где-то провести черту. Она блокирует Бьянку из вредности, и это, по крайней мере, приносит радость в ее почерневшее сердце.
***
— Может ли Инид встретить Новый год с нами? — спрашивает Пагсли за ужином через три дня после телефонного фиаско.
Вилка Уэнсдей со звоном падает на ее тарелку. Нож она спокойно сжимает в кулаке.
— Ни в коем случае.
Мать полностью игнорирует ее.
— Конечно, querido. Какой прекрасный шанс развлечься.
— Новое лицо в поместье! — Ее отец радостно хлопает в ладоши. — Восхитительно! Потрясающе!
— В канун Нового года полнолуние, — говорит Уэнсдей, пытаясь внести немного здравомыслия в разговор. — Инид — оборотень, которая только начала осваивать свои силы.
— Почему, уже много лет никто не завывал на луну из нашего дома. Какую сладкую музыку она принесет в наши залы с привидениями.
Глаза ее отца затуманились, и на его лице появилось отрешенное выражение — потрачено.
— Мама. — Уэнсдей поворачивается направо, надеясь на более логичного союзника.
— Я думаю, это прекрасная идея, дорогая. Фестер оставил свой хороший набор цепей, когда заезжал в последний раз, после того, как сбежал из этого жалкого приюта. Из того самого, с мучным печеньем, которое он так полюбил. Я уверена, он не будет возражать, если Инид одолжит их на ночь или две. Такая милая девочка.
— Тогда решено. Уэнсдей, передай приглашение. — Отец берет руку матери и смотрит на нее таким взглядом, что брюнетка морщит нос от отвращения. — Ты помнишь свой первый визит, любимая? Как мы веселились. Долгие, безлюдные прогулки по склепам. Как ты справилась с чупакаброй с помощью огненных щипцов.
Уэнсдей не нравится, к чему все идет.
— Отец, Инид — просто друг.
Это было совсем не то, что нужно было сказать. Глаза ее отца наполняются гордыми слезами. Губы ее матери растягиваются в понимающей улыбке.
— Куда мы ее поместим? — размышляет мать. — Может быть, ей понравится общество духа великого дяди Арнольда? Мы могли бы поместить ее в Серую комнату.
— Может быть, в подземелье для гостей? — предлагает отец. — Так она будет ближе к цепям.
— Гомес, там так прохладно. Мы можем просто передвинуть цепи.
Скрежет стула Уэнсдей о каменный пол утихомиривает их всех, когда она встает, запыхавшись.
— Если вы собираетесь настаивать на этом шутовстве, что крайне не рекомендуется, она останется в комнате тети Агаты.
— О, Голубая комната! Отличный выбор, мой травоядный дракон-щелкунчик.
— Не бывает травоядных драконов, отец.
Уэнсдей совершенно точно не выбегает из столовой вприпрыжку. Она выходит с достоинством и самообладанием, и ее косички совершенно не развеваются за ней.
Конечно, если Инид не примет приглашение, то беспокоиться не о чем.
Инид принимает приглашение.
Уэнсдей не знает, почему она удивлена. Никакие разговоры о ядовитых бродячих пауках, кровавых полтергейстах или необходимости иметь дело с родственниками Уэнсдей (живыми и мертвыми) не могут ее разубедить.
День перед Новым годом выдается совершенно серым и мрачным, и брюнетка встает с постели, чувствуя себя готовой сразиться с миром, пока не вспоминает, какой сегодня день. Сегодня приезжает Инид. И останется до начала их следующего семестра в Неверморе.
Две полные недели.
Как будто они не смогут вдоволь насмотреться друг на друга, когда им снова придется жить в одной комнате. Уэнсдей просто не понимает необходимости визита. Тем не менее, она готовится встретить их гостя со всем гостеприимством, которое должны проявлять Аддамсы. С некоторыми традициями даже гот больше не хочет бороться, и это одна из тех битв, которую она давно проиграла.
Ее взгляд останавливается на дверной ручке, когда она заплетает волосы в косички, с которых свисает ее снуд, неуклюжий и насмешливый.
***
Ларч едет на вокзал, чтобы забрать Инид в полдень, и семья Уэнсдей едва сдерживает свое волнение. Это утомительно и лишь напоминает ей о том, насколько ещё более утомительной должна стать ее жизнь. Она забегает в голубую комнату, чтобы убедиться, что все готово, и застает мать за взбиванием подушек.
Она выбегает обратно, пока мать не увидела. Она бы тоже восприняла это неправильно. Уэнсдей не проверяла комфорт Инид. Ни в коем случае. Она просто проверяла, есть ли там кровать. Должны же они ее куда-то поместить, в конце концов, боже.
Вскоре после этого к поместью подъезжает семейный катафалк, крыша которого завалена багажом, и все собираются снаружи, чтобы поприветствовать гостью, а Уэнсдей подталкивает вперед своего нетерпеливого отца. Рядом с ней Пагсли практически пускает слюни от восторга.
Хорошо. Он сможет развлечь Инид.
Идея бесполезна. Оборотень выходит из катафалка во всем великолепии своего пушистого розового мохерового свитера, оглядывает окрестности и особняк перед ней. Затем ее взгляд останавливается на Уэнсдей.
Та делает шаг назад. Рука отца ложится ей на плечо и снова толкает ее вперед.
Глаза Инид становятся большими и влажными. Ее улыбка растягивается по всему лицу. Уэнсдей закрывает глаза и делает глубокий вдох, ожидая этого.
— Ааааааааааа, Уэнсдей!
Инид отпускает ручку аляпистой розовой сумки, которую вытащила из катафалка, и Ларч подбегает, чтобы схватить ее, пока та не упала. Она начинает вибрировать, затем несколько раз подпрыгивает, а затем, перепрыгивая через тротуар, устремляется вверх по лестнице, широко раскинув руки.
— Стой. — Уэнсдей поднимает руку.
Инид останавливается и чуть не падает назад. Улыбка не сходит с лица.
— Привет, Инид. — Уэнсдей протягивает руку для пожатия. — Добро пожаловать в наш дом.
Рука Синклер теплая и мягкая, когда она сжимает ее вокруг руки Уэнсдей. Брюнетка не отпускает ее. Если это означает, что ей не придется обниматься, то она позволит это. На мгновение.
— Инид, дорогая. — Мать Уэнсдей обхватывает ее и заключает Инид в объятия, которых Уэнсдей избегала. — Мы так рады, что ты у нас есть. Я знаю, что Уэнсдей умирала от желания показать тебе все свои любимые места.
— Пожалуйста, мама. — Брюнетка наконец-то вырвала свою руку из смертельной хватки Инид. — Неприлично преувеличивать.
— Большое спасибо за приглашение, миссис Аддамс, мистер Аддамс.
Уэнсдей не знает, как ее родители могут смотреть на Инид с такой радостью. Ее улыбка настолько ослепительна, что гот не может заставить себя смотреть так долго.
Отец Уэнсдей подходит и обхватывает плечо матери. Мать отпускает его руку и откидывается назад в объятия.
— Мистер Аддамс был моим отцом, — настаивает отец Уэнсдей. Должно быть, он снова смотрит эти старые обыденные ситкомы, раз тянется к этой надоевшей шутке. Инид вежливо хихикает, а брюнетка старается не расстроиться. — Зови меня Гомес, дорогая.
— А меня ты должна называть Мортиша, дорогая. Мы все здесь одна семья.
На этот раз Уэнсдей не может сдержать рвотный звук. Инид с любопытством смотрит на нее, все еще улыбаясь.
Всегда улыбается. Улыбается, улыбается, улыбается. Лицо Уэнсдей отвалилось бы от этой улыбки, если бы она попыталась. Возможно, у оборотней более сильные лицевые мышцы. Ей стоит разобраться в этом. Ей будет полезно узнать о них побольше, раз уж Инид стала полноценным оборотнем. Уэнсдей должна подготовиться.
— Уэнсдей, почему бы тебе не проводить Инид в ее комнату? Пагсли, иди с нами.
— Но мама… — Гот и Пагсли жалуются одновременно.
— Сейчас.
Инид тревожно молчит, пока Уэнсдей ведет ее в поместье, поднимается по лестнице, идет по коридору и поднимается по другой лестнице. Когда они доходят до Голубой комнаты, брюнетка останавливается и поворачивается к Инид, глядя на нее большими, как росинки, глазами.
— Что? — спрашивает Уэнсдей. — Что такое?
Инид прикусывает губу. Ее улыбка дрогнула.
— Инид.
— Ты надела свой снуд.
***
— Уэнсдей?
Дверь спальни младшей Аддамс со скрипом открывается. Инид, возможно, наименее пронырливый человек, которого Уэнсдей когда-либо встречала.
Она садится и включает лампу на прикроватной тумбочке. Инид стоит в дверях, прижимая к груди подушку, из-под розовой полосатой пижамы выглядывают пушистые желтые тапочки.
— Мне кажется, в комнате рядом с моей живет привидение, — шепчет Инид, как всегда, вполголоса.
Уэнсдей подавляет разочарованный зевок.
— Вот почему я не разрешила маме поселить тебя в той комнате. Великий дядя Арнольд совершенно безобиден.
— Ну, да. Только вот. Он какой-то… ворчливый?
— Это все подаграрасстройство обмена веществ, проявляющееся накоплением мочевой кислоты в организме и формированием отложений (уратов) этого вещества в суставах и почках. Он не понимает, что у него больше нет ног. Разве ты не взяла с собой наушники?
Инид игнорирует этот вопрос.
— Можно я посплю здесь? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Уэнсдей?
— Нет. Возвращайся спать в свою комнату.
Инид дуется, но разворачивается и идет обратно по коридору.
Уэнсдей не чувствует себя плохо из-за этого. У Инид отличная кровать. Мама может поговорить с большим дядей Арнольдом утром. Он почти всегда ее слушает.
Проснувшись снова через несколько часов, она вынуждена пересмотреть свое мнение о способностях Инид к подкрадыванию. Сначала она не уверена, что слышала, просто знает, что что-то шумит. Шум раздается снова — почти храп, но не совсем. Затем рычание. Очень знакомое рычание.
Откинувшись на край матраса, она рассматривает, кто поселился на ее полу, и совершенно не удивляется. Инид раскинулась на спине, голова и подушка уткнулись в тумбочку провидицы. Одна нога засунута под кровать, а руки дергаются по бокам, выпустив радужные когти. Она издает тоненький писк и переворачивается, лунный свет падает на ее сонное лицо, когда она поворачивается к Уэнсдей.
— Инид, — шипит девушка.
Инид снова рычит и зарывается лицом в подушку.
— Инид.
Блондинка спит как мертвая. Уэнсдей даже не знает, зачем она старалась. Она берет одеяло у изножья кровати, накидывает его на Инид и переворачивается на спину, чтобы еще немного поспать.
Инид проскулила, потом снова зарычала, потом издала сонный вздох и затихла. Уэнсдей все равно натягивает подушку на голову — это лишь вопрос времени, когда Инид снова начнет скулить.
Щенячьи сны, с горечью думает она.
***
— Что я тебе говорила о том, что нужно спать в своей комнате? — спрашивает Уэнсдей за завтраком на следующее утро.
Инид выглядит ошарашенной. Вероятно, она думала, что ей все сошло с рук, что просто смешно, учитывая, что Уэнсдей ее прикрыла. К тому времени, как брюнетка встала с постели, девушка уже ушла, а одеяло было сложено и лежало на своем месте у ее ног.
Жаль. Может быть, если бы на нее наступили, она бы усвоила урок. Как выяснила Уэнсдей, это действительно единственный способ, которым Инид учится. У нее возникло искушение достать свернутую газету, но родители не одобрят, если она шлепнет гостя по носу.
— Мне очень жаль. — Улыбка Инид опускается еще ниже. Это заставляет Уэнсдей чувствовать себя как-то иначе. Эмоции так бесполезно сложны. — Но твой дядя. Он очень громкий.
— Мама, большой дядя Арнольд мешает Инид спать. Пожалуйста, поговори с ним.
Ее мать поднимает взгляд от своего тоста.
— Конечно, дорогая. Наверное, у нас слишком давно не было гостей. Он так любил поболтать на семейных праздниках, когда был жив.
После завтрака Уэнсдей оставляет Инид с Пагсли, который хочет показать ей все свои любимые могилы. Но потом все становится слишком тихо (проклятая Инид и ее звуки), поэтому она тащит свою виолончель на балкон с видом на костяные сады и предается менее праздным размышлениям. Вещь приносит ей что-то траурное, и она позволяет своим мыслям улетучиться, пока держит смычок и перебирает струны.
На пике финального аккорда к музыке ее нот присоединяется вой. Она бы рассердилась, но это слишком подходит к мелодии.
Поднимаясь, она прислоняет виолончель к стулу и смотрит через перила. Внизу Инид стоит с Пагсли, прикрывая рот рукой, словно та выпустила вой не по своей воле.
— Прости, Уэнсдей, — Инид отдергивает руку, чтобы крикнуть на балкон. — Я не слышала, как ты играешь.
— Хм.
Уэнсдей возвращается к своей виолончели и садится на свое место.
— Вивальди, — командует она, и Вещь убегает в поисках нот.
— О, — едва слышно слышит она снизу, проигрывая первые резкие ноты. — Эта — моя любимая.
Конечно, это совпадение.
Вещь стучит пальцами.
— Заткнись и переверни страницы, — требует она, когда Вещь дает понять, что не согласен.
***
План Уэнсдей заключался в том, чтобы дать Пагсли утомить Инид, оставив ей послеобеденное время для себя и вечер хотя бы относительного спокойствия. Но иногда даже самые лучшие планы идут наперекосяк.
К восьми часам все снова собрались в гостиной для вечерних посиделок, но Пагсли бросил взгляд на диван, осторожно сел, зевнул, опрокинулся и потерял сознание.
Пагсли не утомил Инид. Это Инид ушла и утомила Пагсли, и все еще как-то вибрирует от плохо сдерживаемой энергии.
— Нам было так весело! — Инид рассказывает отцу Уэнсдей о своем дне приключений, а Пагсли уже храпит в нескольких футах от нее.
Уэнсдей подходит к окну, когда ее мать садится за пианино. Ее отец, несомненно, присоединится к ним, как только ему удастся оторваться от мирской истории Инид. За окном только начинает всходить луна.
На полпути второго дуэта ее родителей Инид присоединяется к Уэнсдей у окна. В конце концов, это был лишь вопрос времени. Брюнетка отходит на несколько дюймов в сторону, чтобы освободить место.
Она ожидает, что Инид начнет болтать прямо там, где она остановилась, что-то рассказывая отцу Уэнсдей, но вместо этого она молча стоит рядом со девушкой, сцепив руки за спиной и покачиваясь на пятках. Кажется, что тишины она иногда может добиться, но стоять на месте — слишком большая просьба.
— Почему ты решила приехать сюда? — спрашивает Уэнсдей.
Глаза Инид становятся все шире, когда она смотрит на луну — похоже, что это отвлекающий маневр.
Блондинка смотрит на нее так, словно Уэнсдей полила кетчупом её именинный торт. — Разве ты не пригласила меня?
— Пагсли пригласил тебя, но я не это имела в виду. Сегодня праздник и полнолуние. Я думала, что теперь, когда ты можешь выть волком, как ты говоришь, ты захочешь насладиться этим со своей семьей.
Инид пожимает плечами.
— Я скучала по тебе.
— Мы бы увидели друг друга через две недели. Мы живем в одной комнате.
Улыбка Инид слегка ломается, но она ловит себя и наклеивает ее обратно. — Рада слышать, что ты тоже скучала по мне.
Фу. Вот почему Уэнсдей не любит дружбу.
— Во имя честности, я признаю, что мне, возможно, не хватало… некоторых аспектов твоей компании.
Улыбка Инид наконец-то достигает ее глаз. Медленно, как будто она собирается схватить гадюку за хвост, она вставляет свою руку в руку Уэнсдей. Девушка позволяет ей это, хотя бы потому, что счастливая Инид — менее нервная Инид. И еще, может быть, потому что она теплая. Она молится, чтобы ее родители были слишком увлечены друг другом и не заметили этого.
— Я люблю свою семью, — тихо говорит Инид через мгновение. Уэнсдей знала, что это еще не все; она старается не чувствовать себя слишком самодовольной. — Но они могут быть очень грубыми. Особенно моя мама.
— Я… могу посочувствовать, — признается Уэнсдей.
Рука Инид сжимается вокруг ее руки.
— В прошлом месяце мы устроили большой семейный волчий забег. Первый, в котором я действительно принимала участие, понимаешь? И это здорово.
Настала очередь Уэнсдей сжимать руку — в этом есть ложь. Она это слышит.
— Это было здорово, — поправляет себя Инид, когда Уэнсдей оглядывается. — Нет… это было… это было…
Уэнсдей — не лучшее плечо для плача, но она чувствует, что слезы придут, независимо от того, готова она к ним или нет. Она борется с инстинктом бегства. Инид нужна…
Ей нужен друг.
Уэнсдей может быть другом. Она может. Ей просто нужна практика. Она же не превратилась в эрудита, когда родители впервые усадили ее за виолончель. Это как раз то самое, говорит она себе. Она практикуется, и ей становится лучше.
— Они все равно будут любить тебя, даже если у тебя ничего не получится.
Инид тяжело сглатывает. Брюнетка предполагает, что она борется со слезами. Это заставляет гота вспомнить надгробие Неро, когда она в последний раз поддалась жару за своими веками. Может быть, завтра она отведет туда Инид и покажет ей свои любимые могилы. У Пагсли такой плебейский вкус в отношении мертвых.
— По-моему, ты путаешь наши семьи, — пытается пошутить Инид.
Возможно, это самое трудное, что ей когда-либо приходилось признавать, но Уэнсдей Аддамс не отступает перед вызовом.
— Я все равно буду любить тебя. В любом случае.
Инид резко вдыхает, и когда Уэнсдей находит в себе мужество снова посмотреть на нее, глаза Инид становятся влажными в уголках, а слезы грозят пролиться.
— Я… сделала только хуже? — догадывается Уэнсдей. Ей нужно больше практики в этом деле, чем когда-либо в игре на виолончели.
Но Инид только качает головой. Она подносит руку Уэнсдей к губам и проводит поцелуем по костяшкам пальцев. Это… не самое худшее чувство в мире.
— Нет. Не сделала. Я тоже тебя люблю, ты знаешь?
Уэнсдей была уверена, что друзья иногда так делают, если они близки. Говорят, что они любят друг друга. Но Аддамс действительно, до сих пор, не считая Инид, не любит друзей.
Даже Инид, в некотором смысле. Если это и есть то, что чувствует человек в дружбе, то она более интенсивна, чем кто-либо когда-либо удосужился упомянуть.
Но это не было ложью. Уэнсдей просто боится — если она выпустит эти эмоции наружу, она не сможет их контролировать. Она боится, что станет одержимой. Она боится, что никогда не перестанет любить Инид, даже если блондинка устанет от нее, как это обычно бывает у людей.
Она обвиняла Инид в том, что та изнуряет ее, но это обвинение звучало и в свой адрес тоже, причем большее количество раз, чем она может сосчитать.
Уэнсдей резко поворачивается, когда ее родители заканчивают свою песню.
— Мама, папа. Мы с Инид останемся на улице до конца вечера. Ей нужно больше места для ее люпиновой формы.
— Конечно, дорогая. Возьми с собой Вещь. Он весь день просидел взаперти. И наденьте ваши шарфики.
— Они называются снудами, мама.
Держа руку Инид в своей, она потянула свою… подругу за собой и вышла в коридор.
— Независимо от того, кто и за что тебя любит, выть по-волчьи — это то, что ты можешь делать. Ты должна научиться получать от этого удовольствие.
С Вещью на плече, черным снудом, обернутым вокруг головы, и с рукой Инид в своей, она выходит на холод новогодней ночи. Над ними висит огромная, пузатая, словно беременная и, как уверена Инид, манящая луна.
Инид смотрит на нее, ее глаза все еще немного слезятся. Затем она смотрит на Уэнсдей, и на мгновение она выглядит такой потерянной, что Аддамс хочет только одного — исправить это. Это неправильно. Это не Инид. Она задается вопросом, не было бы все проще, если бы Инид не вернулась к ней, если бы она действительно переехала в комнату Йоко. Если бы Йоко знала, что делать.
Ей не очень нравится эта мысль. От нее что-то сжимается в груди. Все эти проклятые эмоции.
Но она должна что-то сделать. Если Уэнсдей в чем-то и хороша, так это в решении головоломок.
Вещь похлопывает ее по плечу и показывает на небо.
— Нет.
Он стучит сильнее и снова показывает на небо.
Уэнсдей вздыхает. Она не занималась этим с тех пор, как ей было семь лет, и тетя Этель вернулась из Камбоджи с неприятным случаем ликантропии. И не наследственной, как у Инид. Веселая, разрывающая тебя на куски, не требующая контроля. Тетю Этель, конечно, пришлось заковать в кандалы, но ей это всегда нравилось, независимо от обстоятельств, и ее успокаивало, когда к этому присоединялись голоса членов семьи.
Сжав руку Инид — Уэнсдей боится, что этим пособием она открыла ящик Пандоры; возможно, она никогда не получит свои пальцы обратно, — она подняла лицо к небу. Уголком глаза она замечает, что Инид смотрит, ждет.
Уэнсдей издает вой.
Вдалеке раздается ответный вой, потом еще один, еще и еще. Инид задыхается, но Аддамс отвечает на их зов.
— Настоящие волки, — объясняет она, когда поворачивается и видит, что слишком большие глаза Инид все еще смотрят на нее. — Они не подойдут ближе, но я думаю, что они оценят пополнение в своем хоре.
Инид фыркает и вытирает глаза тыльной стороной свободной руки. Она издала водянистый смешок.
— Это было довольно хорошо, хотя.
— Музыка — это сердце семьи, как говорит мой отец. Вой — это разновидность музыки. Теперь твоя очередь сыграть для меня.
— Я должна… — Глаза Инид метнулись к линии деревьев и снова к Уэнсдей. Всегда к Уэнсдей. — Всю ночь?
— Если хочешь. Я могу подержать твои вещи.
На улице мороз, а они стоят прямо в центре событий, перед поместьем. Инид, похоже, слишком взволнована, чтобы заботиться об этом. Она сбрасывает свою одежду в ждущие руки Уэнсдей, ставит свои розовые пушистые ботинки к ногам девушки и кивает ей.
— Вообще-то, — Инид потирает руки вверх и вниз, дрожа. — Не могла бы ты…?
Уэнсдей отворачивается. Инид должна иметь возможность уединиться, если она в этом нуждается. Она смотрит на входную дверь и подавляет свое любопытство. Однажды, возможно, Инид позволит ей посмотреть.
Она может контролировать то, что видит, но так близко невозможно не слышать злобный, хлюпкий треск плоти и ломающихся костей. Должно быть, это захватывающий процесс, превращение. Уэнсдей хочет изучить его.
Позади нее все затихает. Затем Инид фыркает, и на спину Уэнсдей наступает давление, которое она воспринимает как знак обернуться.
Инид… довольно крупная. Брюнетка знала об этом — в конце концов, она спасла её от Хайда и выжила. Но тогда было темно, глубоко в лесу вокруг Невермора, и Уэнсдей была отвлечена необходимостью разыскать Лорел. Теперь, в ясную ночь под светом полной луны, освещающей поместье за ее спиной, она сможет видеть Инид во всей ее ликанской красе.
Перед ней действительно монстр, но великолепный. Уэнсдей не склонна улыбаться, никогда, но она чувствует, что ее губы подрагивают.
— Ну, тогда иди. — Уэнсдей машет рукой в сторону деревьев. — Общайся со своими собратьями-волками.
Инид вскидывает свою большую лохматую голову влево, затем вправо. Она выглядит, возможно, неуверенной в себе.
— Ты уже слышала мой вой. Я больше не буду.
Инид надулась и зарычала. Затем она набирается храбрости, и когда она в этот раз запрокидывает голову, она открывает пасть и выпускает воздух. Вся стая волков, бродящих по владениям Аддамсов, присоединяется к ней, а не только те трое, что ответили Уэнсдей.
Когда провидица смотрит вверх и через плечо, ее родители наблюдают за происходящим из окна — несомненно, это слышали все в радиусе пяти миль.
Волки снова завывают, и Инид смотрит в сторону деревьев, прежде чем снова повернуться к Уэнсдей.
— Ты немного больше их, — предупреждает ее Уэнсдей. — Будь умницей.
Инид фыркает и кивает. Затем она разворачивается и бежит в сторону деревьев. Аддамс следует за ней более неторопливым шагом, Вещь у нее на плече.
Они гуляют до тех пор, пока Уэнсдей не перестанет чувствовать пальцы на руках и ногах, а Инид не становится слюнявой и задыхающейся от бега. Через весь мех трудно понять, но Уэнсдей считает, что она выглядит счастливее.
***
Когда вечером Инид приходит в комнату Уэнсдей, у той нет ни сил, ни права, чтобы отказать ей. Она скользит к ней и откидывает одеяло, не говоря ни слова. Инид сжимает подушку, ее глаза становятся широкими и счастливыми. Она проносится через всю комнату и ложится в кровать.
Позже гот просыпается в потной, удушливой темноте и от звука, похожего на жужжание газонокосилки об ее череп. Она не паникует. Но она бьет ногой по ноге, которая пытается запутаться в ее собственной.
Жужжание — это Инид. Она прижалась лицом к затылку Аддамс и не совсем рычит, но и не совсем храпит. Уэнсдей могла бы назвать это мурлыканьем.
Пот — от того, что Инид прижимается всем телом к спине девушки, а удушающая темнота, вероятно, связана с подушкой, которую Уэнсдей натянула на голову, чтобы заглушить звуки оборотня. Но от этого мало толку, когда голова Инид находится под подушкой вместе с ее головой.
Аддамс не чувствует ни малейшего неудобства от того, что ударила Инид локтем в живот, особенно когда это даже и не сработало. Она делает это снова, и на этот раз не сдерживается.
В мгновение ока она оказывается на спине, а сверху на ней сидит рычащая Инид с вытянутыми когтями. Это скорее неудобно, чем страшно. Она остается очень, очень неподвижной, пока мозг Инид не приходит в норму после того, как ее так жестоко выдернули из сна.
Вскрикнув от ужаса, Инид бросается прочь от Уэнсдей и прямо с кровати. Она падает на ковер с грохотом и хныканьем. Аддамс переворачивается, чтобы она могла видеть другую через край.
— Мне очень жаль. Боже мой, Уэнсдей, мне так жаль. Очень, очень жаль.
— Ты должна извиниться за то, что обнимала меня как плюшевого мишку. Угроза расчленения была почти забавной.
Слова Уэнсдей, кажется, не доходят до сознания. Инид в ужасе смотрит между своими все еще вытянутыми когтями и Аддамс. С недовольным ворчанием брюнетка протягивает руку и включает свет.
— Я в порядке. Видишь? Я ударила тебя локтем, ты испугалась. Ты можешь вернуться сюда, если будешь лежать на боку. Насчет когтей я не возражаю, но я не хочу прижиматься к тебе.
Еще мгновение назад она была вся в поту. Теперь, оставшись одной на кровати, она почувствовала, что ее начинает бить озноб. Обычно это чувство она может оценить, но после тепла другого тела, прижатого к ней, холод не кажется таким уж привлекательным.
— Мне действительно жаль, Уэнсдей, — повторяет Инид, заползая обратно в постель. Она держится так близко к краю, как только может. — Может, мне лучше вернуться в свою комнату? Я не хочу причинять тебе боль.
— Ты просто приползешь обратно через несколько часов. Засыпай.
Уэнсдей готова к этому, когда это происходит в следующий раз — прикосновение. Спящая форма Инид придвигается все ближе и ближе, и с урчанием она преодолевает последние два дюйма, чтобы закрыть пространство между их телами. Ее рука поднимается, чтобы обхватить талию Уэнсдей.
Провидица хватает Инид за запястье, прежде чем та успевает опустить руку. Когда Инид приходит в себя, Уэнсдей уже готова. Кости запястья Инид сжимаются под пальцами Уэнсдей, когда другая выпускает когти, но когда она инстинктивно просыпается в режиме атаки, Аддамс использует ее вес против нее.
На этот раз Инид под ней, запястья прижаты за головой по обе стороны подушки, пальцы сгибаются, когда эти острые радужные бритвы пытаются найти что-нибудь, чтобы укусить.
— Инид. Успокойся.
Оборотень фыркает, ее глаза фокусируются, затем расширяются. Она открывает рот, но Уэнсдей опережает ее.
— Прекрати. Твои извинения меня утомляют. Я в состоянии защитить себя.
Глаза Инид сузились. Раскаяние исчезло с ее лица. Вместо него — решимость.
Уэнсдей ожидает, что она примет вызов, но, возможно, не так отважно. Воздух покидает ее легкие, и она переворачивается, ударяясь спиной о матрас. Они несколько раз подпрыгивают на месте, но Инид удерживает ее за руки, и когда они стабилизируются, она выглядит самодовольной.
А спустя мгновение — в ужасе.
Уэнсдей отказывается снова слушать извинения. Ей отвратительны и чувства, и повторение. Обычно она никогда бы не опустилась до такого полоумного занятия, как борьба, но у Инид явно сохранилась агрессия из-за полнолуния. Она отбивается, обхватывает коленом ногу блондинки и выкручивается.
Борьба длится недолго, но в результате одеяла оказываются спутанными у их ног, подушка лишается половины перьев, а Инид и Уэнсдей почти синхронно задыхаются.
Аддамс сдувает шальное перо, прежде чем оно успевает упасть ей на лицо.
— Значит, ничья.
Она с удивлением обнаружила, что не уверена, кто бы победил в настоящей драке. Она сдержалась от большей части акробатики, но и Инид сдержалась от когтей.
Синклер наклоняет лицо к Уэнсдей; каким-то образом ее подушка осталась невредимой.
— Уэнсдей Аддамс принимает ничью?
Глаза брюнетки сужаются.
— Не хочешь ли ты вместо этого вытащить рапиры?
— Нет! — пискнула Инид. — Ничья — это хорошо.
— Хм. — Уэнсдей тянется, чтобы выключить свет, чтобы скрыть улыбку, угрожающую ее щекам. — Ты чувствуешь себя лучше? Мы можем наконец-то поспать?
Инид поправляет одеяла и перекладывает половину своей подушки на сторону Уэнсдей.
***
Уэнсдей никогда добровольно не проводила столько времени с другим человеком, сколько она проведет с Инид за все время их каникул. Поначалу это раздражает — Уэнсдей — существо одинокое. Она проводит целые дни в компании никого, кроме собственного разума, и так ей больше нравится. Но даже у Инид рано или поздно заканчиваются сплетни, и она начинает находить собственные идеи, чтобы развлечь себя, пока Уэнсдей печатает, занимается или учится. Тетя Агата оставила в шкафу в комнате Инид сумку, полную пряжи семейных цветов, и она начинает вязать снуд для Пагсли, когда он хнычет, что тоже хочет соответствовать. Она пишет в своем блоге, пока Уэнсдей работает над своим романом, или играет в игры на своем телефоне в библиотеке, пока другая девушка окружает себя исследованиями. В свою очередь, Уэнсдей позволяет Инид водить ее по всему поместью, исследуя его. Она думала, что это будет скучно, но Инид любопытна и расспрашивает о каждом семейном портрете, об устройстве каждого потайного хода, о всех безвременных кончинах, случившихся в каждой комнате. В редких случаях, когда Уэнсдей не знает ответа, они возвращаются в библиотеку, и Вещь помогает им найти нужный год в семейной летописи. В этом нет того волнения, которое было в их приключениях в Неверморе, но в этом есть свое очарование, считает Уэнсдей. Просто… быть в чьей-то компании, если ты вообще можешь выносить этого человека.***
— Эта… — Уэнсдей начинает разговор в их последнюю ночь перед возвращением в Невермор. — Эта наша дружба. — Это слово все еще застревает у нее в горле. Что-то в нем не так. — Это действительно то, на что должна быть похожа лучшая подруга? Обычно Инид не упускает редкую возможность просветить Уэнсдей. Сегодня, однако, она молчит, и брюнетка откладывает книгу, чтобы посмотреть на нее. Они стоят рядом друг с другом у изголовья кровати Аддамс, Уэнсдей — с книгой о ликантропии, которую Инид с гордостью нашла ранее в тот день, а Инид — с комиксом. Блондинка отрывается от своей истории и смотрит на подругу. Она выглядит виноватой. — Итак, — заключает Уэнсдей. — Значит, это не так. — Я этого не говорила, — пытается оправдаться Инид. — Я ничего не говорила. — Именно. Инид хмурится. — Это не… не то же самое, что иметь лучшего друга. Ты и есть мой лучший друг. — Но? — настаивает Уэнсдей. Лицо Инид начинает краснеть. Она открывает рот, потом с лязгом закрывает его снова. Уэнсдей вздыхает. Она ненавидит, когда ее родители оказываются правы. Они никогда не позволят ей забыть этот случай. Но девушка дала себе обещание всегда быть правдивой в своих мыслях. Она может лгать всему миру, но только не себе. — Значит, мы не только лучшие друзья, но это и нечто большее, — делает вывод Уэнсдей. Пожевав нижнюю губу, Инид опускает глаза обратно на страницу. — Только если… Слушай, это не обязательно должно быть так. Но она хочет, чтобы это было так. Уэнсдей умеет читать между строк. Положив свою книгу на тумбочку, Уэнсдей протягивает руку и берет книгу Инид, чтобы положить и ее тоже. Затем она наклоняется и прижимается к ее губам. Глаза Инид закрываются от хныканья, и Аддамс чувствует, как почти вибрирует ее рот. Сама брюнетка держит глаза открытыми. Это совсем не похоже на поцелуй с Тайлером. И это хорошо — у Уэнсдей не случается нежданных видений, и она надеется, что никогда не увидит Инид в таком же состоянии. До сих пор судьбу было трудно изменить, но она готова поджечь весь мир, если это будет означать спасение Инид. С придушенным полурыком Инид отталкивается от изголовья кровати и проникает в пространство Уэнсдей настолько далеко, насколько ей удается. Ее руки впиваются когтями в подушку за спиной гота, и вдруг там оказываются перья. Перья повсюду. Снова. — Инид, — бормочет Уэнсдей в губы девушки. Глаза Инид распахиваются, и она отстраняется. — Хм? — Ты испортила мою подушку. Инид оглядывается вокруг, рассматривает ковер из перьев, который теперь их окружает. Не похоже, чтобы ее это сильно волновало. — Мы можем разделить мою, — говорит она и ныряет обратно, чтобы подарить маленькие поцелуи губам Уэнсдей, ее щеке и уху. Уэнсдей издает звук. Это не хихиканье, потому что она не боится щекотки. Инид усмехается ей в лицо и возвращается к ее губам. Когда они наконец засыпают той же ночью, Инид даже не притворяется, что собирается поиграть снова, и когда на этот раз рука опускается на талию Уэнсдей, та позволяет ей там остаться. Такими темпами она испортит Инид, думает она. Их пальцы переплетаются, и они засыпают.
