Умиротворение

      Умиротворение.       Вот, как можно было описать атмосферу широкой спальни на втором этаже великолепного поместья. Температура комфортна для сна — не очень холодно и не слишком жарко, шторы были завешены наполовину, поэтому по комнате гулял полумрак, успокаивая и давая расслабиться, эту картину идеально дополняли мебель из чёрного дерева и мягкая перина, которая так и манила к себе. Но главной особенностью спальни являлось размеренное тихое дыхание, доносящееся из колыбельки у окна.       Малышка лежала в кроватке, посапывая. Чёрный пушок на макушке уже немного отрос, её большие зелёные глаза закрыты, поэтому видеть можно было только длинные пушистые ресницы — это от мамы, тонкие изящные пальчики — кстати, как у папы — были сжаты в кулачок, тянущийся к пухлым губкам. На девочку заботливым взглядом смотрела мама, стоя у колыбели. Она уже давно поправила небольшое одеяло, ради чего и заходила в комнату, но не могла оторвать взгляд от дочери. Ей нравилось стоять так и смотреть на неё, казалось бы, ничего не выражающим, но таким тёплым взглядом, восхищаясь младшим чадом.       У старшего сейчас проходил урок литературы. Пусть малышу всего четыре года, он уже довольно хорошо читал, сейчас он познавал Мэри Шелли, рассказывая маме после уроков, как ему нравится её слог. На что в ответ получал тёплый взгляд и лёгкую улыбку. Какой бы холодной и отстранённой раньше не была Уэнсдей, материнство смягчило её. Она стала ласковее и добрее, возможно, в душе она всегда была такой, но по отношению к своим детям (и мужу) она начала выражать эти чувства, хоть и совсем немного, показывая им, как их любит.       Ксавье хотел назвать сына в честь персонажа из любимых "Очень странных дел", но как бы Уэнсдей не любила Ксавье и популярный сериал, который, кстати, посмотрела только ради мужа (не могла смотреть на эти милые умоляющие щенячьи глаза) и ей, на удивление, понравилось, давать ребёнку имя Майк или Стив она не собиралась. Как и Ксавье, впринципе, не собирался называть наследника Вельзевулом, Люцифером или Асмодеем. В итоге, мальчика зовут Маркус.       Внизу слышится хлопок двери и быстрый топот по лестнице — Маркус бежит поделиться с мамой впечатлениями после урока с отцом, и, похоже, он дочитал "Франкенштейна". Три дня. Неплохо.       Мама. Она уже четыре года в этой роли, но, видимо, она всегда будет для неё нова. Каждый день преподносит ей новые впечатления, которые хочется запомнить навсегда. Ну, кроме некоторых. Сердце Уэнсдей всегда будет изнывать при воспоминаниях о той ночи, когда у дочери резко подскочила температура, превысив отметку в сорок градусов. Её девочка была горячей и едва дышала, они с Ксавье не смогли сбить температуру, но успели оказать ей первую помощь и доставить в больницу до начала судорог, и, как сказали врачи, очень вовремя. Их оставили в палате на ночь, чтобы понаблюдать за состоянием ребёнка. Уэнсдей держалась весьма спокойно весь тот ужасный день, на её лице было заметно только лёгкое беспокойство, но когда температуру сбили и малышка была стабильна, Уэнсдей проплакала над люлькой дочери всю ночь. Она не спала больше суток, весь день находилась в жутком стрессе и была эмоционально вымотана, успокоиться она смогла только в объятиях Ксавье, который позволил выйти наружу своим эмоциям только после того, как две самые дорогие в его жизни девочки мирно сопели в комнате.       Отогнав плохие воспоминания, Уэнсдей выбежала за дверь, приставляя тонкий пальчик к губам. — Тише, Маркус, ты разбудишь сестру. Пойдём вниз, расскажешь мне всё там, — она протянула сыну руку — он тут же сжал её в ответ. В больших зелёных глазах горел огонёк. Мальчику очень нравилось проводить с мамой время, он по-настоящему любил её и ценил каждую минуту, проведённую рядом, как и Уэнсдей.       Они спустились по ступенькам. Ксавье с улыбкой встретил жену, проходя мимо, он оставил на её макушке поцелуй и, потрепав сына по голове, сказал, что пойдёт присмотрит за дочерью, так как из комнаты уже слышались хныканья — в последние дни сон Лилит был довольно беспокойным.       С выбором имени проблем не было. Уэнсдей была восхищена и его значением, и его знаменитой обладательницей, что радовало её ещё больше. Ксавье поначалу предложил "Селену", но, увидев убийственный взгляд жены, быстро передумал. "Селена" стало вторым именем дочери.       Золотая ручка опустилась вниз — и чёрная массивная дверь отворилась. С тихим "чшш" Ксавье подошёл к колыбели и начал легонько её покачивать, с улыбкой глядя на Лилит. Какая же она красивая. Она была точной копией Уэнсдей, с одним только исключением — его глазами цвета апреля. Он помнит, как первый раз в жизни взял её на руки. Как плакал тогда. — Осторожно, — с улыбкой сказала пожилая медсестра, аккуратно передавая младенца молодому отцу, и вышла из палаты, оставляя родителей наедине с новорождённым чадом.       Ксавье дрожащими руками бережно взял свёрток, прижимая его к себе. В эту секунду в его сознании мелькали кадры, где он так же сидел с новорождённым сыном на руках, наслаждаясь каждой секундой происходящего. Приятное чувство дежавю не покидало его.       Он немного поправил складки ткани, что скрывала милое личико. Ох, как она прекрасна. Ксавье почувствовал, как по щекам потекли слёзы, оставляя за собой горячие следы. Он не мог насмотреться на эти пухлые щёчки и слегка дрожащие чёрные реснички, не мог поверить, что стал папой во второй раз: осознание ещё не пришло. Мозг отказывался трезво мыслить: сейчас его голова была полна рассуждениями о том, что их малютка — вылитая Уэнсдей: так же бледна и спокойна, если бы она могла — скрестила бы руки на груди, как у усопшего, только, вот, пелёнки мешали. Девочка распахнула глаза, в миг прерывая все размышления отца. Карие. Чёрт, даже здесь гены Уэнсдей преуспели. Он ещё не знал, что уже через три месяца его маленькая луна будет смотреть на него глазами цвета лесной чащи.       Уэнсдей, до этого отдыхающая в постели, приподнялась на локтях и наблюдала за удивительной картиной, открывшейся её глазам: Ксавье держал на руках их маленькую дочь и плакал от счастья, смотря на неё полным любви и желания уберечь от всех страхов этого мира взглядом. Молодая мама невольно улыбнулась, пытаясь сдержать усмешку. Ксавье понял, что она проснулась, и поднял на неё взгляд. — Спасибо, дорогая, — это всё, что он мог сказать сейчас, солёные капли, что до сих пор катились по щекам, не давали ему говорить, заставляя слова разбегаться, а голос дрожать. — Ксавье, на неё капают слёзы, аккуратнее, — быстро сказала Уэнсдей, но, увидев, как он заволновался и принялся вытирать рукавом своё лицо, смягчилась: — Она милая, правда? — Вся в тебя, — он снова посмотрел на дочь. — Милая Лилит, — и поцеловал её в пухлую щёчку.       Когда малютка успокоилась и снова уснула, Ксавье поцеловал её в лоб и вышел из спальни. Маркуса должен был забрать Гомес на пару дней: сын давно просился погостить у бабушки с дедушкой. Уэнсдей аккуратно складывала все вещи мальчика в небольшой тёмно-серый рюкзачок, параллельно слушая его рассуждения о прочитанной книге.       Внезапно слышится дверной звонок, а следом и распахивается дверь. — Ну, где там мой паучок? — не успел сказать Гомес, как Маркус выбежал к нему навстречу, прыгая в объятия. — Ох, мы с бабушкой так по тебе скучали! Как же ты вырос, не узнать! Давай скорее собирайся, дома тебя ждёт сюрприз, ты уже достаточно большой для таких развлечений, — мальчик взял рюкзак, обнял родителей и вернулся к дедушке, — вот мама твоя ещё в три с половиной года освоила это полезное умение, мы с тобой слегка опоздали, но начинать никогда не поздно.       Ксавье смотрел на них одновременно с облегчением и лёгким волнением, Уэнсдей, явно понимающая о каком полезном имении идёт речь, разделяла его чувства. — Ну, веселитесь, — с ухмылкой подмигнул Гомес, — может, и маленькую забрать? — Нет! — в один голос крикнули молодые родители.       Однажды, когда Маркус только-только научился ходить, он остался у Гомеса с Мортишей на несколько часов. В тот день Ксавье и Уэнсдей здорово выспались.       Приехав за сыном, Уэнсдей пришлось доставать его из гильотины: всё потому, что мальчик играл с бабушкой и дедушкой в прятки, которые на полном серьёзе потеряли его в большом поместье, и внушительных размеров вещица заинтересовала его. Весь следующий год Маркус если и был у бабушки с дедушкой, то только с родителями.       Дверь захлопнулась.       Ксавье моментально опустил руку на талию жены, притягивая девушку к себе. Она развернулась к нему, одаривая взглядом, который открыто говорил: "Серьёзно? Прямо сейчас?" В ответ парень зарылся рукой в густой копне смоляных волос, прикрывая глаза и наклоняясь к её вишнёвым губам. Уэнсдей колебалась недолго — она намеревалась взять инициативу в свои руки. Его тонкие чувственные губы манили, притягивали, возбуждая. Она встала на носочки — и...       Со второго этажа послышался тихий плач. Лилит проснулась.       Уэнсдей обмякла в руках Ксавье, практически повиснув на нём, и уткнулась лбом в его грудь, всем видом показывая, что к дочери должен сходить он.       Ксавье, как ответственный отец и терпеливый муж, поцеловал Уэнсдей в макушку — несмотря на все её протесты, ей нравился этот жест — и побежал по ступенькам.       Укачав дочку, хоть на это и потребовалось минут пятнадцать — не меньше, он вернулся вниз к Уэнсдей. Та уже спала, не успев донести вторую руку к груди, поэтому поза покойного вышла неполноценной, мирно посапывая на диване. Как бы она не старалась это отрицать, она уставала. И причём сильно. Спокойные будни с ребёнком на руках выматывали её похлеще всяких нераскрытых дел о маньяках и серийных убийцах. Поэтому Ксавье не стал её будить. Укрыв Уэнсдей пледом, он оставил поцелуй на её виске, параллельно проваливаясь в воспоминания.       Уэнсдей ворвалась в просторный зал, чем уже встревожила отдыхающего Ксавье. Она сделала пару шагов к нему навстречу. Моргнула. Села на диван рядом с ним. Снова моргнула. — Уэнсдей, ты меня пугаешь, — голос взволнованного Ксавье немного дрогнул. Чёрт, что с ней, последний раз он видел, как Уэнсдей Аддамс закрывает глаза, часов двадцать назад, в просторной кровати и на мягкой перине.       Она отвела взгляд. Положила свою руку на его, убрала, снова взяла. — Уэнс?..       Уэнсдей опустила голову и, прикрывая глаза, вздохнула. Что-то не так. Что-то определённо-точно-ужасно не так. — Уэнсдей, милая, что случилось? — Ксавье придвинулся ближе к ней и положил ладонь на её щёку. Волнение в его голосе нарастало, глаза округлились, став похожими на два небольших блюдца. На удивление парня, она не отшатнулась от него, не скинула его руку с лица и не обсыпала парой тройкой ругательств на разных языках мира. Она прижалась к ладони со всё ещё опущенными веками с таким нежным трепетом, что Ксавье аж потерял дар речи. Сердце парня стучало быстро-быстро, его гул отдавался пульсацией в висках. Он должен что-то сказать, должен помочь ей, должен... должен ли он что-то делать?..       Через секунду, быстро выдохнув, как бы собравшись с мыслями, Уэнсдей распахнула глаза. Она посмотрела прямо в душу Ксавье, но не испытывающе и бесчувственно, а с какой-то новой эмоцией, которую прежде он в ней не замечал и объяснить сейчас, с какой, не мог.       Она сжала его руку сильнее. — Я беременна.       Она сказала это быстро и чётко, не дав Ксавье даже шанса собраться с мыслями и о чём-либо подумать.       Момент, и... Широкая улыбка расползлась на счастливом лице будущего отца. Его глаза сияли не то от неимоверной радости, не то от набежавших слёз, а может, и от того, и от другого. В них загорелся огонёк, который непременно согрел сердце Уэнсдей. — Уэнс...       Ксавье бережно обнял её, прижимая к себе и вдыхая запах любимой. Слёзы катились по румяным щекам. Господи, как он счастлив... Она обвила его руками в ответ, пряча нос где-то в его ключице. Парень поцеловал её в макушку и положил руку на ещё плоский живот девушки, легонько поглаживая. — Уэнсдей, ты будешь прекрасной мамой.       И тут он почувствовал, как его футболка в районе правого плеча становилась мокрой.       Она плакала.       Они просидели так ещё долго. Так просто, обнимаясь и разговаривая о будущем. А потом замолчали и провели в тишине какое-то время. Потому что он знал, что ей так больше нравится. Ей так комфортнее.       Внезапно Ксавье понял, что Уэнсдей давно расслабилась и больше не обнимает его в ответ. Она настолько сильно разнервничалась, что сразу после разговора заснула на его руках.       Этот жест можно расценить высшей степенью доверия Уэнсдей Аддамс. Сейчас она спала в этой же комнате, на этом же диване и рядом с тем же человеком, что и пять лет назад.       Рядом с ним было спокойно. В комнате воцарилось умиротворение.