Это не парадная, это падик, Серый

      Среда. Небо уже застилают тяжелые вечерние облака, а ветер не всегда ласково обнимает прохожих, кутающихся в свои плащи. Уже довольно прохладно для конца сентября, но северная столица на то и северная столица. Солнце торопится утонуть за горизонтом, оставляя после себя кляксу отражения на заливе. Красиво, но Серёжа уже насмотрелся на это. Опостылело.       Тусклый свет лампы в банке-торшере скромно освещает лестничную площадку. Разумовский едва слышно матерится, чиркая колёсиком зажигалки, не желающей поддаваться и быть персональным Прометеем для хмурого подростка, чьи руки подрагивают от нервов и холода. Когда-нибудь Серёжа научится одеваться по погоде, но за свои семнадцать лет в Петербурге у него это практически ни разу не получалось. Плечи под подранной кожаной курткой, взятой у друга, дергаются, и с пятой попытки зажигалка стреляет огоньком вверх, подпаливая край сигареты, прикушенной Разумовским. Тот перехватывает её пальцами и делает первую затяжку. Гадко.       Это слово так и вертится на языке вместе с привкусом «Петра I» и химозного ягодного энергетика, стоящего между острых коленок на ступеньке. Гадко. Серёжа убирает волосы за уши и смотрит куда-то мимо двора-колодца в мутном окне напротив, как-то уже механически выкуривая эту несчастную сигарету. Если кто застукает — прилетит по самое не балуй, дай бог что ещё несовершеннолетний, но ему настолько похер, что горько становится, горче этих самых дешевых сигарет и тёмного шоколада. Серый уже так откровенно заебался, что уже перестал маскировать это состояние за «Я просто устал», «Посплю и пройдёт» и «Ничего, бывало и хуже». Бывало. Но и сейчас дерьмово, и от этого никуда не деться. Разумовский это понимает, но всё равно прячется по незнакомым парадным и переулкам, надеясь потеряться в них навсегда, раствориться, развеяться, как дым под потолком. Бежать от проблем не выход, Серёжа понимает и это, однако лишь усмехается, мяукая под нос «Скоро рассвет, выхода нет».       Закатное солнце не окрашивает серые дома, так и скрываясь за горизонтом, не оставив после себя ничего, даже нагретых камней на набережной. Бесполезное какое-то, ни греет, ни красит, да и фотосинтеза уже никакого, листья давно валяются грязным конфетти под ногами. Серёжа периодически приносит это конфетти домой, оставляя безобразные хлопья на коврике в прихожей. Это бесит, как и бесят дрожащие ледяные руки, уже не так уверенно держащие сигарету и набирающие смс по морщинистому от трещин стеклу телефона. Затяжка. Рука откладывает телефон рядом на лестницу и тянется к жестяной банке, в которой ещё что-то осталось. Глоток. Разумовский морщится, чувствуя, как сводит челюсть и остаётся противный осадок во рту, и кидает окурок в недопитую дрянь, думая, что хуже она от этого точно не станет.       Холодно, чёрт побери, хоть разводи костёр. Непонятно, почему лето так торопилось уходить из Петербурга. Дурацкий Игорь, укативший учиться в свою Москву с бабьим летом, не вызывал никакого желания радоваться за него. Хотелось, честно хотелось, потому что вот так, в чужой город и на бюджет это круто, но у Серёжи не получалось. Слишком давила мысль о том, что у него так не получится. И что он так и застрянет в промозглом жёлтом Питере в сырой парадной. И без того было тошно, мысли в голове слипались в мерзкий комок манной каши. ЕГЭ на носу, вымораживают ставшие постоянными ссоры с учителями, жизнь стала как один сплошной перманентный экзамен, и нервы уже совсем ни к черту. Вот и сиди глотай глицин. — Может, хватит? Ноешь как тряпка, заебал.       Серёжа шипит сам на себя и обессиленно роняет голову на руки, уперев локти в колени. Скоро это всё закончится. Хочется, чтобы фраза звучала как «Скоро всё будет хорошо», но хвалёные лозунги про судьбу в наших руках застревают в горле, так и не найдя выхода. Может, действительно выхода нет? Ни у них, ни у самого Серёжи, ни у Васильева. Нет и всё, никакой зелёной подсветки в случае эвакуации. — Ты б ещё дальше от цивилизации уехал, чтоб тебя менты с собаками по частям не отыскали, — плечи Разумовского дёргаются, но в этот раз не от холода, а от такого клишированного тепла в чужом голосе. И ведь сразу и не раскусить, не прочувствуешь, но парня согревает мгновенно. — В следующий раз изъясняйся точнее, окей? Это не парадная, это падик, Серый.       А Серый изламывает губы в улыбке и уставшим взглядом следит за тем, как Олег роняет свой потрепанный рюкзак на лестничную площадку и садится на ступеньку рядом, совсем близко. — Ууу, совсем раскис я смотрю, да? — Волков качает головой, но никакого укора ни во взгляде, ни в голосе. Слепая, уже рефлекторная забота, ставшая если не зависимостью, то привычкой точно. И ещё стоит подумать, вредной или полезной. — Опять надумал томик мрачных мыслей? — Типа того, — поджимает губы Серёжа. — Но тут атмосфера подходящая. — Специально такие места ищешь? Стоит ли мне тебя в следующий раз сразу искать в склепе какого-нибудь писателя? — Разумовский тихо смеётся, пихая плечом чужое, а после, чуть успокоившись, кладет на него голову. И сразу так спокойно. Олег тут же обнимает его правой рукой, чуть прижимая к себе. Вторая тянется к уже забытой банке, в которую парень заглядывает словно в замочную скважину, безошибочно определяя в ней нахождение бычка. — Ты свитер принёс? — Ясен красен, зачем бы я ещё через весь город пёрся, — Олежа шутит, и от этого светло и как-то уже не так безнадежно, словно табличка с надписью «Выход» всё же существует. Он тянется к рюкзаку и достаёт оттуда сиреневое нечто, уже скатавшееся, но такое дорогое для Серёжи. Любимый свитер, который Волков нашёл на какой-то барахолке и так и ни разу не надел. Всё равно Серому он подошёл больше.       Волков уже давно выучил все эти мелочи, делающие Серёжу Серёжей. Они были знакомы так давно, что так и хочется поставить свечку на торте и отпраздновать очередной юбилей. И не надоедали друг другу ведь, поразительно. Гром как-то, когда они с Олегом ездили от школы на соревнования по лёгкой атлетике, спрашивал его, как они ещё не рассорились со своими порой полностью диаметральными взглядами на определённые вещи. А Олег просто пожимал плечами. «Ну, это же Серый,» — вот и весь ответ. Для него Волков стрелял у других сигареты, его защищал от придурков, когда они возвращались поздно вечером, ему помогал тащить горы книг из библиотеки, когда тот вновь загорался обучением. У него своих проблем было навалом, но с Серёжей всё было как-то проще, и очередная подработка не казалась каторгой, да и заваленная контрольная уже теряла свою трагичность. Подумаешь, сколько ещё таких будет впереди. Ему всегда будет с кем идти в рукопашную против трудностей.       Разумовский вылезает из кожанки и, дернувшись от обдавшего спину холода, ныряет в чуть колючий свитер, который греет под стать костру, который теперь и разводить не надо. На плечи тут же обратно ложится куртка, которую Олег заботливо накидывает на Серёжу, а тот быстро клюёт его в губы в знак благодарности. — Опять дрянь курил какую-то вонючую, — беззлобно ворчит Волков, показательно морщась. — Ой, да иди ты, нашел бы че получше на бабло с обедов, — Серёжа снова смеётся и все попытки шутливо сопротивляться терпят крах, когда Олег крадёт поцелуй в ответ. А потом ещё один. И ещё. — Олеж, Олежа... Олег, блин, мы так домой до комендантского не успеем. — Ты пешком что ли собрался? — Ага. — А деньги на трамвай где? — На сигареты ушли.       Олег пихает его под рёбра и тянет за руку, чтобы поскорее уйди подальше от этой парадной, когда на их смех выходит крепенький мужичок и грозит им веником. Они бегут со двора на улицу и смеются, не заметив фонарного столба. Они бегут до остановки и смеются, не обращая внимания на ворчание какой-то старушки. Они бегут и смеются, буквально выпрыгивая из трамвая на ходу, когда их замечает билетёрша. И как-то сразу оказываются за бортом все проблемы, горький привкус сигарет и холодные руки. Потому что ощущается мимолетная беззаботность, мятный вкус чужих губ и горячие объятия.       С Олегом как-то всегда находится выход из любой ситуации. Серёжа отрицает своё знание того, что Олег думает про него точно так же.