Безликие

      Меняется облик мира. Эпохи бегут дождями, истачивая камень и сглаживая черты, осыпается пылью история, обернувшись легендой. Стихает речь знакомая; забываются слова, забывается то, что они называли когда-то. И имя Её уже пишут иначе, и титул Её говорят иначе, и лик Её видят иначе.       А молитвы слова всё те же, хоть и звучат теперь речью иной. Преклонив колени пред статуей божества, фигура складывает ладони, склоняет голову, смыкает веки. На постаменте не Она. Он. Века изменили черты, изменили суть. Люди ныне не знаю сами, кому возносят мольбы и восхваления. Не знают, что в Столице Небесной правит Императрица; поправшая мир старый, воздвигшая мир новый. Принцесса, чьё имя кануло в пропасть. Среди сотен тысяч молитв голос Мэй Няньцин, должно быть, немногим громче шелеста ветра, сталкивающего колокольца звонкие. Разве услышит кто, что шепчет на древнем, позабытом наречии? …услышит. Её Высочество всегда слышит. Её бедное дорогое Высочество, отступившаяся когда-то от себя силы ради, не может не услышать первую из верующих и последнюю из предателей. Тёмная фигура, пред Владыкой небесным склонившаяся, сама на статую походит. Годы научили её смирению, стойкости; научили таиться на виду, научили быть никем среди всех. Страшен гнев Владыки Цзюнь У, что ищет столетиями предавшего его слугу – и в храмах своих же, слыша знакомый голос, найти не может никак. Звёзды берегут своего жреца. Жрицу. Мужской облик Мэй Няньцин был не по нраву когда-то. Дурная память, дурные думы. О том, как металась в отчаянии яростном Её Высочество; о том, как увечила свой светлый лик, взрезая кожу и проливая кровь; о том, как, взращенная с именем Прекраснейшей, взбунтовалась и нарекла себя Сильнейшим, ведь мужчине шрамы любые к лицу; о том, как в помутнении рассудка пожелала испытать свою мужскую силу и приказала вернейшей из всех (предательнице ныне) сбросить одежды; о том, как, не умея ещё силы свои сдерживать (никогда не умела, никогда не научится), запятнала лиловыми ноющими пятнами. Они не зашли тогда далеко – что-то во взгляде жертвы отогнало сумрак, окутавший разум. Но прошло целое падение мира и перерождение неба, прежде чем каменный лик Сильнейшего из Богов Войны стал для Мэй Няньцин просто ещё одним из Её ликов. Мужской облик, женский облик – все об одном. Ни одна фреска, ни одна статуя, ни один мастер камня, кисти, слова никогда не покажет Её истинную. О том, какова Она, помнит теперь лишь странствующая ветром бесприютным верная предательница. Предатель? Пытаясь затеряться в веках, спрятаться от взора небесного и от себя самой, она меняла обличие по-всякому. Рост и годы, стать и одежды; имена, истории. Шаг из неё в него был сделан не раз; обратно – тоже. Легенда не знала, кем был Владыка. Легенда забыла, кем Он был предан. Мэй Няньцин это было на руку. Искать в Поднебесной человека без имени, без тела – что ветра в поле. Юные небесные чиновники смотрели сквозь неё, и не подозревая, кто же преклонил колени столь верно; грозовые тучи рыдали бессилием гневным, не зная, кто взирает на них. Возможно, даже Её Высочество уже не узнала бы её. Оно и к лучшему, верно. Чад благовоний замутняет взор, когда она поднимает глаза. Божество на постаменте смотрит равнодушно сквозь человека, которого больше не существует; да и сложно понять теперь, существовала ли она когда-нибудь. Но горячее мокрое, сорвавшись с щеки, падает на сложенные руки, и это звонче боли и ярче солнца напоминает о жизни. Да, в скитаниях, да, в бегах – но жизнь есть жизнь, и не ей перечить судьбе. Было ли предательство судьбой? Будет ли судьбой тот миг, когда божество, знакомое и чуждое, шагнёт с постамента и настигнет её? Настигнет. Однажды настигнет. Звёзды не уберегут её от Владыки Небес.       Как ни беги, а от себя не скроешься. И древним языком, канувшим в бездну, она будет возносить молитвы вновь и вновь Принцессе с ликом Владыки, покуда потревоженные ветром её не затрезвонят небесные колокола, выдавая предательницу небесному суду.       Покуда не затрещит божественный доспех и не осыплется тленом эпох.       Покуда не падут одна за другою маски: Защитник, Император, Отец; Сильнейший; Прекраснейшая. И не останется лишь Она, Она одна – во всём своём великолепии, гордом и горьком. С клинком в груди. Забытая Принцесса забытого государства; забывшая саму себя и отринувшая своё имя. Отринувшая себя. Ни время, ни странствия, ни доспех не укроют от себя. Опустившись на колени рядом с божеством своим поверженным, Мэй Няньцин принимает судьбу, уготованную им тысячелетия и жизни назад. Её Высочество смотрит устало, смотрит смиренно. Прощения во взгляде нет – возможно, и не будет никогда. Эта рана, чадящая сожжённой верой, останется на линии их жизни шрамом. Больше не нужно скрываться, надеясь и страшась встречи. Больше нет безликого ветра, больше нет многоликого бога. Есть лишь Её бедное дорогое Высочество с пронзённой грудью и вернейшая из предателей, накрывшая ладонью уставшие глаза своего божества, чтобы та не увидела смертных слёз. Плакать пред Богиней своей горше и больнее, чем пред равнодушным Владыкой. — Я слышала тебя, – зачем-то говорит Принцесса, смежив веки. – Каждый раз. — Знаю. — Ты всегда возвращалась. Неважно, день прошёл или год. Неважно, в Её ли храме или в безликом и безлюдном. Горячие слёзы становятся громкими. Она роняет руку; роняет лицо в колени Богини своей и горько плачет. — Больше не уйду… Никогда не уйду. По щеке божественной-проклятой сбегает горячее мокрое, жизни полное; Ею полное. Её Высочество выдыхает столетия и сжимает плечо своей эпохи. Своей стойкой преданной Мэй-Мэй.