Наследники. Санаркс

      Хелена ненавидела то, как изменилось её тело за лето. Не помогали ни комплименты Эдварда, ни возмущения мадам Бэрроуз. Зато она реже стала разглядывать себя в зеркало, потому что если в объёмном платье, которое уже никого не обманывало, ещё можно было притвориться, списать на юбки и фасон, то, когда она смотрела на себя без одежды, страхи накатывали с новой силой.       Она всегда была худой, даже болезненно худой, с острыми коленями и локтями, с выступающими ключицами и видными сквозь тонкую кожу рёбрами. Любила то, как корсажи обрисовывали тонкую талию; любила, что могла позволить себе что угодно и немного больше, чем другие. Она привыкла быть красивой — и больше не чувствовала себя такой. Она не видела ни точёной талии, но плоского живота. Природная худоба позволила ей скрывать беременность достаточно долго, ей завидовали и говорили, что очень повезло, но природу обмануть было невозможно, и на последних месяцах всё изменилось с пугающей быстротой. Когда Хелена поняла, что больше не сможет носить корсетные платья, она сорвалась и разрыдалась.       Она устала прятаться, переживать, устала от тайны и от нервного ожидания. А ещё она ненавидела то, что все начинали следить за ней с особым вниманием. Придворные дамы узнали обо всём к излёту лета, и, несмотря на запреты и даже магический контракт, не позволяющий произнести ничего по запрещённой теме, Хелена была уверена: тайна просочилась за пределы замка. То, что она не появлялась нигде лично, наверняка добавляло подозрений.       Но раз уж она решила, то должна была идти до конца. По крайней мере в замке она была в безопасности: защищена и от внезапного возвращения Ариеса Роуэла (за всё время Хелена ни разу не усомнилась: он жив и обязательно вернётся), и от глупых сплетен, и от любопытных расспросов.       За всё время только Эмили рискнула задать вопрос во время их вечерней прогулки в парке:       — Значит, я всё же была права?       Хелена на вопрос не ответила. Провела пальцами по воде в фонтане, разгоняя листики, что сорвались с окруживших фонтан кустов и теперь маленькими тёмно-зелёными лодочками плавали, спасаясь от бушующих струй. К вечеру тепло накопилось, но в тени цветущих гортензий было свежо и спокойно.       — Я удивлена, — продолжила Эмили с улыбкой, так и не дождавшись ответа, — как долго ты это всё скрывала! Мне кажется, ни у кого не было ни малейшего подозрения. Только у меня, потому что я застала тот момент… — Эми вздохнула. — Я тоже хочу ребёнка. Ещё одного. И, — она мечтательно подняла глаза к небу, — девочку. Она была бы как чудесная куколка!       — Хочешь куклу, чтобы наряжать? — хмыкнула Хелена, краем глаза смотря на Эмили.       Та немного смутилась.       — Не только. Просто мальчик у меня уже есть. — Тут Эмили немного запнулась, будто не решаясь. Опустила глаза, несмело улыбнулась, весело сморщила нос и всё же спросила: — А можно я задам очень личный и нескромный вопрос? — Хелена подняла глаза. — А кто у вас будет?       Растерявшись на мгновение, Хелена вдруг подняла брови и самодовольно улыбнулась:       — Девочка.       Эмили всплеснула руками.       — О небо! — И на манер восторженных дамочек хотела потянуться к Хелене, но та выставила вперёд руку.       — Это как раз одна из причин, почему я никому ничего не говорила. Это должно быть… моим. Только. Я уверена, что там, за стенами, опять идут пересуды из-за того, что все пытаются решить, права я была или нет. Хотя это должно касаться только меня.       — Извините, ваше величество.       Эмили присела в реверансе с виноватым лицом. Хелена вздохнула и отвернулась к воде.       Эмили была первой «посторонней», которая узнала наверняка то, что было известно раньше только маленькому кругу из четырёх человек: самой Хелены, её придворного врача, Эдварда и мадам Бэрроуз.       — Если ты кому-то расскажешь, — сказала Хелена, не оборачиваясь и пальцем гоняя по воде водомерку, — ваша с Джоном идеальная сказка в момент обратится в пепел.       — О, ты перенимаешь фразочки Эдварда? — восторженно сказала Эмили, будто и не слышала угрозы.       Эмили была очаровательна в своей беззаботности, которую идеально дополняла желанием угодить и знанием, что нужно сказать или сделать, чтобы завоевать расположение. Она выглядела, как красивая пустая кукла, и Хелене нравилось, что это лишь оболочка.

***

      В день, когда всё случилось, ей было уже не страшно. Страшно было всем остальным! А она пыталась только не задохнуться от боли и не давать силе неконтролируемо развиваться. Пыталась заморозить нервы, забиться в кокон без чувств и боли, но получалось только проваливаться в секундные забытья, в которых слышала только крик — свой или ребёнка — и видела снежинки. Они летали по комнате, такие завораживающие, и, когда Хелена пришла в себя, вспомнила, как дышать и видеть мир без искр, даже улыбнулась им. Она чувствовала лёгкость и опустошение. Болезненная усталость сковывала тело, а из уголков глаз по вискам катились слёзы облегчения и странной радости, такой же лёгкой, как хрупкие снежинки, и такой же окрыляющей, как осенний ветер, просачивающийся через приоткрытое окно и плотно задёрнутые шторы.       Хелена приподняла руку и резко разжала пальцы. Новые снежинки сорвались салютом и опали, кружась, на одеяло. Она слышала, как в задней комнате что-то шуршит, звенят вазы и тазы, шумит вода. А она просто лежала, и никто её не трогал, ничего не происходило, кроме миниатюрной сказочной метели. И спокойствия.       А потом звуки притихли, и Хелена любопытно приподнялась на локтях. Мышцы живота болели от нового напряжения, но она не ложилась, пока мадам Берроуз не показалась в дверях со свёртком гладкой золотой ткани. Дыхание перехватило. Она помнила детский плач. Помнила короткое прикосновение к горячему тельцу, а потом у неё закрылись глаза…       И вот теперь свёрток приближался, будто плыл к ней, а Хелена смотрела заворожённая и не верящая, что там что-то есть, такой тихий и умиротворённый он был.       Но вот свёрток мягких пелёнок неловко лёг ей на руки. Хелена приподняла уголок, прячущий лицо, и снова затаила дыхание. Девочка мирно спала. Ко лбу липли светлые, только что вымытые волосы.       — Она похожа на сэра Эдварда, — прошептала гувернантка.       Хелена подняла на неё удивлённый взгляд, потом снова опустила глаза на дочь и улыбнулась.       — Как вы её назовёте? Вы думали об этом, миледи?       Хелена закивала и тихо, хрипло произнесла:       — Мистерия. Её будут звать так.       Сказала — и разрыдалась. В голос, с улыбкой, выпуская наконец все скопившиеся эмоции. Мадам Бэрроуз смотрела на неё с пониманием и сочувствием. Она села рядом с Хеленой, положила свою руку на её и с горькой улыбкой вздохнула:       — Как же летит время.       Хелена закивала и постаралась успокоиться, потому что ей казалось, что мадам Бэрроу сейчас расплачется тоже: глаза её уже блестели. Она, наверно, сидела так же почти девятнадцать лет назад у кровати матери. Хелена помнила свою гувернантку столько же, сколько помнила себя. Та всегда была рядом, намного чаще, чем её собственная мать. Даже чаще, чем отец… Строгая женщина, которая учила её держать спину прямо, проверяла уроки и отчитывала за испачканные в краске рукава. Она не поощряла выходки, но никогда не ругалась, как мадам Арт, только смотрела с осуждением. Она заплетала ей причёски любой сложности и с трудом приняла тот момент, когда Хелена перестала их носить. Она беспокоилась обо всём, знала всё тоже.       И сейчас, наверно, думала о том же, о чём Хелена: сколько же лет прошло прямо у неё перед глазами!       Хелена шмыгнула носом и подняла глаза со светлой, немного смущённой улыбкой.       — Спасибо вас, — прошептала она, глядя в лицо мадам Бэрроуз.       — Ну что вы, миледи, — покачала головой мадам Берроуз, и Хелена сделала вид, что не заметила, как та смахнула слёзы платком. — Это была честь смотреть, как вы растёте! Его величество гордился бы вами.       Хелена распахнула глаза и непроизвольно прижала дочь к себе сильнее. Та неожиданно задвигалась, поворачиваясь, но не проснулась. Хелена выдохнула, шепча «небо», потому что от движения ребёнка её всю тряхнуло.       — Не волнуйтесь так. Вы привыкнете.       — Да уж… За последнее время слишком много к чему нужно привыкать.       — Ой, так у всех девушек, — весело махнула рукой мадам Бэрроуз. — Не успеваешь привыкнуть к свободе, а уже замужем, с ребёнком…       — С королевством, — язвительно добавила Хелена.       Мадам рассмеялась.       — К вам, кстати, хотят зайти.       Хелена раскрыла рот, немного заволновавшись. Она, наверно, выглядела сейчас ужасно. Уставшая, со спутанными волосами, опухшим от слёз лицом и красными глазами. Эдвард видел её и в слезах, и на пике, и с мокрыми, испачканными волосами, и она всё ещё хотела выглядеть хорошо. Хотя бы хорошо.       Но она кивнула. Мадам Бэрроуз помогла ей пересесть поудобнее, подала расчёску с зеркальцем и, когда Хелена пришла к выводу, что лучше сейчас сделать не сможет, вернула свёрток.       Эдвард вошёл неуверенный и смущённый. Кивнул мадам Бэрроуз, помялся у кровати, прежде чем сесть рядом. Хелена внимательно следила за ним, ничего не говоря. Он, казалось, нервничал сильнее неё и не решался ни на что, поглядывая на золотые покрывальца исподтишка.       — Хочешь посмотреть? — тихо спросила Хелена, и где-то глубоко её кольнула искра неуверенности. А вдруг не захочет?       Но Эдвард с энтузиазмом закивал и придвинулся ближе. Хелена откинула уголок.       — Вау, — выдохнул Эдвард со странно смесью радости и непонимания на лице. — Это…       — Миста. Её зову Миста. Мистерия.       Эдвард улыбнулся и кивнул.       — Красиво.        Он потянулся поправить покрывало.       — Она… милая.       — Мадам Берроуз сказала, что она твоя копия.       — Ну, я вроде чуть побольше, нет? — отшутился он, но заметил растерянность на лице Хелены и добавил: — Извини. Просто… Это так странно… Я никогда о таком не думал.       — Я тоже, — выдохнула Хелена и заглянула ему в лицо.       Лучистые глаза Эдварда смотрели прямо на неё. Так нежно, ясно. И сейчас, держа на руках их дочь, она отчего-то чувствовала себя такой счастливой. Эдвард наклонился к ней, обнял одной рукой за плечи, осторожно, но решительно прижимая к себе, и поцеловал в макушку. Хелена замерла, пытаясь ухватиться за момент, и закрыла глаза. И словно его поцелуй действительно стал дольше. А отстранившись, Эдвард пересел ещё ближе, опустился на подушки рядом и утянул Хелену к себе. Она легла к нему на плечо, осторожно перекладывая дочь, и прикрыла глаза.

      ***

      Хелена устала, Эдвард видел это, и она быстро засыпала у него на плече, цеплялась за ребёнка, чтобы не дай небо не уронить. Эдвард поддерживал её руки: она не позволяла ему забрать дочь, но не сопротивлялась, пока они держали её вместе. Он убаюкивающе мычал какую-то мелодию, следя, как она успокаивается и расслабляется, рассматривая малышку Мисту, такую же умиротворённую сейчас. Им обеим нужен был отдых.       Поэтому, когда мадам Берроуз осторожно постучала, тихо заглядывая в комнату, Эдвард прижал палец к губам и прошептал:       — Заберите её.       Гувернантка понимающе кивнула и подошла забрать свёрток. Осторожно, но уверенно.       Хелена вздрогнула, открыла глаза, подскакивая, но Эдвард притянул её обратно.       — Спи, Хели. Всё в порядке.       Она не легла обратно, пока не увидела, как дверь за мадам Берроуз закрылась: Мисту забрали в детскую, в её колыбель, вокруг которой уже должны были собраться нянечки. Хелена вздохнула, и вздох получился дрожащим, а потом легла снова, но не Эдварду на плечо, а на подушки. Посмотрела на него снизу вверх сонно и тревожно и прошептала:       — Не уходи. Пожалуйста.       Она сжала его ладонь и закрыла глаза. И Эдвард остался. Как он мог уйти сейчас, когда совершилось маленькое чудо, а они будто стали ближе, чем когда-либо.

      ***

      Хелена проснулась, когда за окном что-то громыхнуло. Вздрогнула и схватилась за руку Эдварда, ища защиты. А Эдвард не спал: читал что-то со скучающих видом, но, когда холодные пальцы вцепились в него мёртвой хваткой, дёрнулся от неожиданности.       — Что это? — прошептала Хелена.       То, что он не волновался, должно было успокаивать, но только вводило в замешательство. А грохот за окнами после всех кошмаров с разрушающимся замком заставлял сердце пропускать удар с каждым новым залпом.       — Салют, — ответил Эдвард.       Её брови взметнулись в непонимании, и Хелена переползла к краю кровати.       — Мадам Бэрроуз сказала, что лучше не вставать, — обеспокоенно сказал Эдвард, бросив книгу и огибая кровать, чтобы помочь. Хелена отмахнулась от его комментария, но позволила взять себя под локоть. Внизу живота всё стягивало болью, подкашивались колени, но она не остановилась, и они подошли к окну. Эдвард раздвинул шторы, и именно в тот момент огненно-красный цветок взметнулся в небо и рассыпался дождём над сверкающей золотом столицей. Город светился, мигал и переливался. Над озером взлетали салюты, и их отражение окрашивало воду в синий, зелёный, розовый, красный…       — Они всё знают, — сказал Эдвард, — и празднуют. Потому что тоже за тебя рады.       Хелена покачала головой.       — Я не для того столько времени скрывала, что беременна, чтобы весь город устаивал празднества… Тем более сейчас, когда мы знаем, что он вернулся.       — Не думай о нём. Он не может ничего испортить.       Она грустно посмотрела на него и прикусила губу.       — Наверно… Я просто боялась, что что-то произойдёт, стоит этому стать гласным. Тем более… когда я тогда упала… когда ты узнал… Я так испугалась. Это было больно. И если бы это повторилось, наверно, было бы всё… И если бы я… потеряла…       — Ничего не произошло. Не думай об этом, — перебил Эдвард и прижал её к себе.       Хелена положила голову ему на плечо, глядя в окно, на всполохи салютов, и обвила руки вокруг его пояса. Эдвард был прав: все страхи остались позади, девочка родилась, была здорова, и никто никогда бы не смог её у Хелены отобрать. Она бы не позволила. Никому. Ни человеку в чёрном, ни Одину, ни дурацким пророчествам непонятных умерших стариков.