Искусство адюльтера для начинающих

Однажды цесаревич Николай ездил с посольством к арабскому царю и отверг закутанную в вуали юную девушку, на следующую ночь к его гостевым покоям прислали юношу. Браслеты на его запястьях тонко звенели, шея была белой и гибкой, ресницы длинными, что тени ночью в пустыне. Цесаревич Николай поступил, как велели интересы родины — гостя решительно отослал. Подведенные сурьмой глаза несколько ночей ему снились. Сегодня он почему-то вспомнил этот случай. Правда этот молодой человек вонял рыбой, а не восточными духами и был облачён в старый камердинерский наряд. — Никита! — Николай III никогда не кричал, но сейчас позволил себе повысить голос. — Никита, это что? — Из столицы доставили, Ваше Величество! Как из Москвы-реки выловили, так к вам на Соколе и привезли. Сокол был предметом гордости царя, подарком от инженеров Великого княжества Финляндского к его женитьбе на королеве Анне. — Ваш... Ваше... Ве-ли-чес-т-т-во. — От волнения молодой человек заикался. Или от того, что ещё недавно плавал в Москве-реке и простыл. Соколом Николай гордился, но ездить на нем по железной дороге не любил. Укачивало, если долго глядеть в окно. — Никита, кто распорядился его сюда привести? — напрямую спросил Николай. — В мои покои. Ведомый слухами, он с охраной поехал к дому Амалии, но ее так и не застал. Не вернулась, а может, и не собиралась. Уехала от кровавого тирана куда-нибудь в просвещённую Европу. Хорошо ещё, что в объектив камер не попал. Горе-поклонник. — Господин Бриллинг. Ваше Величество, я его просил до утра обождать, а он... говорит, мол, вы сами распорядились, как только выяснится что-нибудь про Амалию, сразу к вам вести свидетеля! — Так ты видел, что ли, Амалию? — с недоверием спросил Николай. — Ви-ви-ви-дел! — закивал горе-подарок. — Утром. Значит, богиня готова была предстать перед молодым самоубийцей, которого достали из Москвы-реки, а своего царя сочла недостойным внимания? Николай хотел разозлиться и выкинуть юношу вон, но почувствовал себя жалким и мелочным. — Хорошо. Пусть остаётся, — Николай присмотрелся и спросил: — Никита, а не твой ли старый сюртук на нем надет? — Мой, Ваше Величество, — признался Никита. — Сыскные его привели в грязном тряпье. Я побоялся его в таком виде перед вами представлять — ковры ещё попортит. Отвёл в баню и переодел. Не серчайте, Ваше Величество. — Чего тогда от него рыбой несёт до сих пор? — нахмурил брови Николай. Юноша в Никитином сюртуке съежился под его взглядом. Наверное, отродясь так близко царя не видал. Или решил, что его сюда за проступок казнить привели. — Москва-река... грязная очень, — сказал Никита. — Не чистят ее, как Неву. — Не чистят, — согласился Николай. — Только денег у нас постоянно просят. Никита, принеси-ка нам вина, а я пока поговорю с нашим гостем? Николай опустился на кушетку и только тогда понял, что все это время гость сидел на полу. Боялся царя обидеть. Панибратства Николай не любил, но и от чужой робости нервничал. Вид у молодого человека был жалкий, как у мокрой кошки, притащенной с помойки. Вроде отмоешь ее, обогреешь, а запах рыбы пристал к шерсти. Его достали после встречи с Амалией из Москвы-реки — отказала, наверное, вот и пошел топиться сгоряча, дурачок — запихали в вагон Сокола, и притащили во дворец. Не хотелось его ещё сильнее унижать. — Ты садись рядом. Место есть. — Молодой человек не пошевелился. — Даю своё высочайшее позволение. Тебя звать как? — Эраст. Эраст Петрович Фандорин. Сыскное управление. Он немного тараторил, но представился четко, без заминок. Видно, натренировался. — Эраст Петрович. — Лучше Эраст, Ваше Величество. — Эраст. Надо было бы опять спросить про Амалию, но одна мысль о ней требовала небывалого мужества, словно он не женщину вожделел, а хотел взять Париж без поддержки народа и армии. Может, попозже, когда Никита принесет вина. — Эраст, часом не встречались мы с тобой раньше? — Это был удобный вопрос для начала знакомства. — Встречались, Ваше Величество, — сказал Эраст. — На приеме у Амалии. Помните, в фанты в тот вечер играли? — Фанты? — Николай помнил об этом вечере только свое унижение, обиду, что предпочли не его, и как с бутылкой шел вдоль Мойки. — Я в другом платье тогда был. Женском. — Ну-ка голову поверни. В профиль. Эраст Петрович Фандорин по-армейски четко исполнил приказ. Надо же. Какой резкий контраст — тогда он выглядел дерзко, такой выраженно эпатажный мажорчик. Николай решил, что Амалия позвала кого-то из балетных. Она такое любила. — Счастливчик, — глуша зависть в голосе, пробормотал царь. — И чего ты у нее попросил? — Честного ответа. — Эраст имел привычку смотреть прямо в глаза. Говорят, те, кто ищет глаза собеседника, всегда метко стреляют. Без промаха. И в любви им везёт. Николай отрепетировал за годы правления холодные царственные взгляды, а стрелял плохо. — И как? Дала? — Прозвучало пошло. — В смысле ответила на твой вопрос? — Отправила пить с Ахтырцевым, дальше вы знаете, Ваше Величество. Вам, наверное, докладывали. — Не знаю, — честно признался Николай. — Что там у тебя с Ахтырцевым было? Внял совету и предпочел его общество Амалии? Или глянулся он тебе? Немыслимо. Уйти пить с новомодным князьком из списка Форбс, когда с тобой говорила Сама. Чему их в Сыскном учат? — Убили Ахтырцева, — сказал Эраст. — Меня тоже хотели, но повезло. Рана неглубокая была. — Государь. — В комнату зашёл Никита с подносом, где стояла бутылка и два бокала. — Как вы просили. — Благодарю, можешь быть свободен до утра, Никита. Никита ушел неохотно, надо будет завтра его похвалить за бдительность, а Бриллингу выразить свое неудовольствие. Царские покои — не проходной двор. — Будешь? — Николай поставил поднос на колени и на весу начал наливать в бокал красное вино. Отказаться Эраст Петрович Фандорин не посмел — вот и славно. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Из Сыскного он там или нет, но явно склонен к юношеской мечтательности. Щеки сейчас заалеют и про Амалию и спрашивать не понадобиться — сам начнет соловушкой заливаться, а царь вроде как и не причем. Послушал откровения верноподданного. Это был прекрасный план, но как и со многими предыдущими планами Николая, все пошло наперекосяк. Когда он передавал Эрасту бокал и их пальцы на мгновение соприкоснулись, тот недостаточно крепко его взял и опрокинул прямо царю на колени. После чего чудом поймал бокал в воздухе на расстоянии ладони от пола. Обошлось без битого стекла. Вино, правда, вылилось и брюки испортил. В глазах Эраста читался глубокий верноподданнический ужас. — Экий ты неловкий, Эраст, — вздохнул царь. — Тьфу! — Ваше Величество, я-я-я... — Случайно вышло, — кивнул Николай. — Звать никого не будем, прачка утром застирает. — А как вы? На него с таким сочувствием распорядители церемоний никогда не смотрели перед долгим банкетом, как этот мальчишка, что ещё недавно плавал в Москве-реке. — Сниму брюки, — сказал Николай и действительно снял. — Ты только никому не рассказывай, что царя без подштанников видел. — Не... не буду, Ваше Величество! — И наливать тебе тогда тоже больше не буду, — Николай отряхнул бокал, повертел его в руках и налил только себе. — Раз уже руки тебя не держат. — Хорошо. Удивительный человек этот Эраст Петрович Фандорин. Далеко пойдет. Перед ним царь разделся до исподнего, а он продолжал глядеть только в глаза. — Ну рассказывай, — немного пригубив вина, попросил Николай. — Как ты из Сыскного управления в Петрограде вдруг в Москве в речку свалился. — Это все акционисты! — Эраст оживленно зажестикулировал. — Была у них а-а-акция их с фонтанами в Петергофе. — Акция значит. В Петергофе, — Николай помрачнел. — С фонтанами. — Я под прикрытием был, Ваше Величество! — Он явно стыдился своего поступка. — Господин Бриллинг строго наказал, что мы на деле их должны взять. Чтобы было за что арестовывать! — Выходит, ради «на деле взять» государя можно на всю страну опозорить?! Эраст Петрович Фандорин пытался уползти на другой конец кушетки, но она для этих целей была слишком узкая. Николай положил руку ему на коленку. — Государь, до самого конца непонятно было, в чем суть их акции. Кабы знал я, то пресек бы! Вот вам крест! — Повязали твоих акционистов в Москве, а ты испугался и в речку сиганул? Откуда тогда там могла взяться Амалия? Неужели с кем-то из акционистов состояла в отношениях? С кем? С Ульяновым? — В речку меня убийцы сбросили, но все раньше началось — на Китай-городе, когда я... Удивительным образом в многослойном повествовании Эраста Петровича Фандорина смешались китайцы, убийцы, акционисты, линзы, кошка с золотой лапкой и Москва-река. Николай попытался вслушаться, но ни черта не понял. Учить и учить Бриллингу своих подчиненных. Даже премьер-министр, когда хотел под шумок протолкнуть какой-нибудь витиеватый закон, и то яснее излагал мысль. Диаграммы любил, презентации! Зато про Амалию Эраст Фандорин, паршивец, хранил гробовое молчание! Словно издевался. — Хватит! — наконец прервал поток пустого красноречия Николай. — Сыскное работает, убийцы и террористы ловятся. Мысль ясна! Ты мне другое лучше расскажи, Эрастик... Что насчет Амалии? — Жизнь спасла мне. Не наказывайте ее. — Амалия ведь жизнь тебе спасла, а ты ничего умнее «не наказывайте ее» и не придумал. Где «в последнюю минуту ты, только один ты, был в уме моем, я тут только узнал, как люблю тебя!»*. Где благодарность? Где страсть? — Не было такого. — Николай руку с коленки Эраста поднял ему на плечо и похлопал. Бежать тут некуда, только падать с кушетки. — Вот че-че-честно. — Честный, аж тошно. — Николай подумал и предложил. — Фанты у нас проводить не с чем, вино я тебе пить запретил. В карты играешь? — Никак нет, Ваше Величество. — Опять государю отказываешь? — Отец мой был картежник запойный, — поспешил оправдаться Эраст. — Оттого и не играю ради развлечения. Только иногда. По служебной надобности. Канцелярит в устах молодого человека напомнил Николаю, что перед ним в первую очередь сыщик, а не товарищ по несчастью, охваченный любовной лихорадкой. Может, не испытывал он ничего по-настоящему к Амалии? Оттого и выходило сухо и ни о чем. Про Китай-город и акционистов вон как живо разошелся. — Давай по Станиславскому, — предложил Николай. — Ты мне покажешь, что и как было с Амалией, а я тебя больше не буду мучить. Закончим и отпущу. Остальное прочитаю в официальном рапорте. — Я не артист, Ваше Величество, — смутился Эраст. — Куда мне до Амалии? И правда. Если бы Амалия увидела Николая без штанов с вином, то жестоко рассмеялась бы и ушла, оставив за собой шлейф дорогих парижских духов. Не достоин он ее был. Сам понимал, но куда-то рвался. — В общем... Она... Это... Подошла, — попытался создать экспозицию к сценке Эраст, но поскольку сидели они и без того очень близко, толком не вышло. — Близко. — Как мы сейчас сидим или ближе? — Трудно оценить. В линзах расстояние другое, — Эраст задумался, словно в самом деле пытался измерить расстояние между ними и то, в прошлом. — За руку меня взяла. — Вот так? Николай двумя пальцами обхватил его запястье. Пульс у Эраста оставался ровный. Удивительный человек, то волнуется на пустом месте, то хладнокровен, когда иной бы занервничал. — У вас руки больше. — И посмотрела? — Николай попытался воспроизвести то неповторимое сочетание презрения и соблазна, с которым Амалия всегда на него глядела. Несколько раз похлопал ресницами, чувствуя себя дураком. — Вот так? — У вас талант, Ваше Величество. — Я играл в домашнем театре. До военного училища, — похвастался Николай и осекся, когда понял, что выбился из образа. — Амалия подошла, взяла тебя за руку, пару раз ресницами похлопала... Спасся ты из Москвы-реки каким образом? — Я не буду показывать, — возразил Эраст. — Пока-ка-калечитесь. Мысль о том, что из-за него государь пострадает, явно пугала его сильнее монаршего гнева — пульс участился. Вот ведь упертый! Что ж такого Амалия вытворила? И почему с ним, этим бесчувственным тюфяком, полицейской ищейкой, а не с Николаем? — В театре все не по-настоящему. С реквизитом. Вот и ты, Эраст, — импровизируй! Озвучивая свою просьбу, Николай был готов к тому, что Эраст сложит трубочкой губы в пародии на поцелуй, как делали легкомысленные девицы в варьете, и обещал себе громко над ним не смеяться. Что касается угроз покалечиться — ходили слухи, что целовалась Амалия, точно дикая пиранья или чудовищная ламия. До крови. Как бы душу разом не высосала. Оттого всем ее так сильно-то и хотелось! Эраст засунул в рот указательный палец. Глубоко. Сразу на две фаланги. Николай не отпускал его другую руку, поэтому чувствовал, что пульс у него вернулся в норму, успокоился. Как будто в момент опасности Эраст Петрович Фандорин переставал волноваться. Это у Николая что-то пульс участился, дыхание сбилось и кровь прилила туда, куда ей не следовало приливать. Явно от долго воздержания. — Вот же чертовка! — от досады вырвалось у Николая, хотя мысли на самом деле были не про Амалию. — Только там был не палец, а бритва. Я бритвой веревки потом разрезал. Под водой. Так и спасся. Не знаю, что еще вам про нее рассказать. Не нужно было обладать богатым воображением, чтобы представить, как Амалия передает злосчастную бритву Эрасту изо рта в рот, а глаза ее глядят куда-то в сторону со знакомой насмешкой. С кем угодно буду, по битому стеклу пройду, зажму лезвие между пухлых губ, но твоей не стану, государь. Эта картина и унижала, и заводила. — Острые, должно быть, ощущения, — хрипло выдавил Николай. — Не такие уж и острые, — пожал левым плечом Эраст. Никитин сюртук, бывший ему слегка большеват, спал до середины плеча. Рубашку он тоже в спешке застегнул неправильно и теперь в глаза бросалось, что ближе к кадыку пуговицы не сходились. — Обычные. Амалию хотелось из-за красивого образа, волнующих сердце и рвущих душу песен. Из-за недоступности. Из-за того, как она то манила, то снова была холодна. Сотни мужчин в одном Петрограде, а то и миллионы поклонников по всей империи, вожделели ее. С Эрастом было иначе. Его хотелось страстно, немедленно, просто потому, что он тут сидел. Из-за того, что приходилось бороться с желанием прижать его к кушетке и... дальше Николай немного терялся... И что-нибудь с этим сделать! Эраста хотелось за одно то, что он ничем не походил на Амалию. За то, что с ним до сих пор было неясно — нарочно он это все вытворял или нет! До того бесило, что сил никаких с собой совладать не было. Николай затащил его к себе на колени и, не дав опомниться, поцеловал. Спустя пару мгновений ему открылась чудовищная правда — целоваться Эраст Петрович Фандорин не умел. Совсем. Хотя честно старался это исправить. Выходило не то что плохо, но до смешного неловко. Немного практики способно было это исправить, но встретив кого-то более несведущего в любовных делах, чем он сам, Николай растерялся. Когда он сам-то с кем-то, кроме жены, целовался? В юности, когда фрейлина императрицы положила на него глаз, а он как дурак радовался ее вниманию и хвастался кузену? — Что ж ты... Ни разу? Ни с кем? — Не представлялось случая, — сдержанно и как-то холодно ответил Эраст. Николай еще несколько раз его поцеловал — трудно было оторваться, — а потом вздохнул и с явным сожалением закончил поцелуй. Поиграли и хватит. И так украл у какой-нибудь красивой и мечтательной, влюбленной в Эраста Петровича барышни первый поцелуй. Правда, щеки у Эраста порозовели, а губы заалели. Обиженным он не выглядел. — Вы продолжайте. Если хотите. Когда Николай набрался смелости и заглянул ему в глаза, то понял, что ошибся. Эраст сдержанно наблюдал за каждым его шагом, но не с сожалением, а с любопытством. — Чего ты хочешь? — Не хватало ещё, чтобы первый в жизни царя адюльтер произошел из чувства долга и жалости. Лучше тогда вовсе не изменять. — А что до-до-дозволяется? — От волнения он снова начал заикаться. Видимо, Николай плохо его целовал. — Меня до-до-до вас никто не целовал. Я только чи-чи-читал. В романах. — Это я понял, — кивнул Николай. — Что делать-то будем? Ты какие романы читал? — Японские. — Тема явно Эраста успокоила. — И китайские немного. Корейские только в переводе. Ни японских, ни корейских романов Николай, к своему стыду, не читал, поэтому не знал, как к Эрасту подступиться. Надо было давно соблазнить какую-нибудь легкомысленную фрейлину или слугу, а то нашел умника на свою голову. Непонятно, что с ним теперь делать. — Полиглот? Это хорошо. — Николай подумал и предложил: — А если ты ко мне на колени сядешь и расскажешь, что там да как было? — Проще показать, — нервно облизав губы, признался Эраст. — Там с картинками. Давайте, я с вашего телефона найду? — Нет уж, — отрезал Николай и усадил Эраста обратно к себе на колени. — Что за молодежь. Уже без телефона и потрахаться не может! — Вы лучше меня знаете, что да как. Зачем спрашивать? — С тобой не знаю, — тихо признался Николай. — Государь твой, как бы сказать... Только с женой, считай, и спал. — Только с государыней-императрицей? — Впервые Николай видел на чьем-то лице столь искреннее изумление. — А как же... — Когда я был в твоем возрасте, меня приметила одна княгиня, чью фамилию тебе знать не обязательно, и... снизошла. Когда женился, не до того стало. Анна — очень темпераментная и требовательная дама. Там скорее она меня, чем я ее. Или ты думал, что у меня тут гарем? Эраст Петрович Фандорин промолчал, но чувствовалось, что его подмывает что-то сказать. — Выкладывай, что про меня в народе говорят? Что я один троих девок могу оприходовать? Или что мне им потом придется приплачивать за молчание? Или что под меня и за деньги никто не ляжет? — Вы глупости говорите, Ваше Величество. — Для ёрзающего у него на коленях молодого человека Эраст говорил рассудительно. Только дыхание иногда сбивалось. — Это из-за той поправки, наверное. — Какой? — Вы когда к власти пришли, Конституцию дополнили, — напомнил Эраст. — Насчет дарования народу полных сексуальных и гендерных свобод. Полигамные и однополые союзы тогда ещё даже в Европе официально не регистрировали. Этой строчки своей биографии Николай немного стыдился. Не из-за того, что сейчас бы иначе поступил или религиозное Царство Польское вместе с Германской Коммунистической Республикой выслали в знак протеста послов, а того, что этот закон подписал, не глядя. Не вникая в историю вопроса. Оттого своим достижением в итоге и не считал. Активисты его за это отсутствие искренности намерений и недолюбливали. Консерваторы укоряли в том, что он «прогнулся под либеральную повестку и посягнул на скрепы». В тот ветреный февральский вторник царь Николай III шел мимо митингующих у Зимнего дворца, узнал, что по их мнению брак и секс в Российской империи каким-то образом ограничен, и бросил: «Пусть живут, как хотят. Думе к пятнице прикажите какой-нибудь законопроект подходящий подготовить». Смысл формулировок нового закона ему потом юристы, дипломаты и императрица Анна растолковывали. Некоторых слов он и вовсе не знал. Вот царь Александр II действительно был освободителем, а Николай III узаконил то, что после коммунистов давно всем в мире стало ясно — государству не следует лезть в интимную жизнь. — Вот даруешь народу в Конституции полные сексуальные и гендерные свободы, а кто-то к девятнадцати годам не целовался ни разу, — вздохнул Николай. — Общество-то не поменялось. — Лучше, что ли, запрещать все? Прятаться? Как в ГКР? — Политику я с тобой обсуждать не буду, — отрезал Николай, у которого от упоминания коммунистов начинала болеть голова. Что коммунистическая Германия, что Япония были еще во времена правления его отца главной болью имперской дипломатии. — Не хочешь пользоваться правами, дарованными царем и Конституцией, тогда слазь с моих коленей и одевайся. Попросишь кого-нибудь, тебя отвезут домой на резервной машине. Всегда с черного входа у дворца дежурит. Пароль: «Liberté, Égalité, Fraternité». Эраст наклонился и его поцеловал. Он не то, что осмелел, скорее, освоился и перестал стесняться. Пробовал и осторожно предлагал что-то сам. Ёрзал, прижимался, без подсказки положил одну руку Николаю на затылок, а другую сунул под рубашку. Поощрять молодежь, знакомую с сексом только по азиатским романам, не следовало, но Николай не выдержал и застонал. Черт знает, как в итоге Эрасту нравилось, но ему — нравилось так. Напористо. Быстро. Чтобы не успеть передумать и засомневаться, стоит оно того или нет. Чего еще ждать от неудачника, который в первую брачную ночь от волнения так напился, что императрице Анне пришлось ждать утра, чтобы получить причитающееся молодой невесте? Хотя нет... Нельзя было думать про Анну, когда он собрался ей изменять! Это как-то непорядочно было. И по отношению к ней, и к Эрасту. Кто кого девственности-то должен был лишать? Все мысли разом вылетели из головы, когда распаленный поцелуями Эраст принялся исследовать разницу между касанием невинным и страстным. Для воспитанного японскими романами девственника он слишком резво полез к Николаю в трусы. Что за советы-то давали в этих романах? — Эраст, ты... — замялся Николай. — Ты не находишь, что для этого слишком рано? — А когда надо? — Он быстро убрал руки и Николай пожалел, что не прикусил язык. Отсутствие прикосновений ясно давало понять, насколько сильно до этого они взволновали. — Я правда ни с кем по-настоящему не. — Не слушай меня. Продолжай. У тебя хорошо получалось. Эраст продолжил проверять границы дозволенного на ощупь. Его губы дерзко скользнули вниз по шее — пока только к ключицам, но воображение уже представило, как красиво он будет смотреться на коленях перед кушеткой. С приоткрытым ртом. Если, конечно, согласится. Золотая цепочка на шее натянулась и зацепилась за непослушный Эрастов вихор. Николай протянул руку, чтобы распутать — это была драгоценная семейная реликвия, — когда Эраст поправил волосы и украдкой поцеловал крест у него на груди. — Ох, не богохульствуй! — Я помолюсь потом за благо отечества, — безмятежно соврал Эраст. — Обязательно. — Экий ты чудной. Молятся на коленях, а не на моих коленках. — Как прикажете, — Эраст, все еще полностью одетый, слез и опустился перед ним на колени. — Ваше Величество. Его намерения трудно было прочесть неправильно. Эти яркие, слегка приоткрытые губы ужасно хотелось использовать по назначению. Перестать думать и впервые в жизни поддаться порыву страсти. Николай готов был кончить от одного лишь сладкого томления. А потом вспомнил, что государю-императору негоже думать только о себе. И ещё, что Эрасту девятнадцать лет. Он целоваться-то не умел. Куда ему? — Ты это как себе представляешь у себя во рту? — Николай высвободил свое естество из штанов и продемонстрировал. Не удержался и, глядя на Эраста на коленях, огладил рукой. — Не подавишься? — Позвольте, — протянул Эраст. — Позвольте мне самому решать, справлюсь я или нет. Не такой уж у вас и бол... Эраст осекся и густо покраснел, явно проклиная свое неуместное остроумие. — Не такой уж у вас и большой хер, Ваше Величество? — подсказал Николай. — Что ж ты так голословно-то царя хулишь. Свой бы для сравнения показал? — Я не, я не... Не это имел в виду! Николай громко захохотал. — Не покажешь, чтобы государь на твоем фоне не комплексовал? Или не хочешь хвастаться, жеребец? — Я приятное вам хотел сделать, — покачал головой Эраст, вдруг став поразительно серьезным. — Зачем вы меня дразните? Оттого лишь, что я ничего не умею? Чего тогда позвали? — Я не над этим смеялся. Просто все... ну, слуги личные, банщики, товарищи мои юношеские... Все принимались мне льстить и нахваливать. «Вот это природа вас одарила, Ваше Величество!» «Вот бы мне так повезло!» «Вы, цесаревич, завидный жених». Ты честно сказал, молодец. Хвалю. Эраст до сих пор стоял на коленях и глядел снизу вверх с недоверием. Уверенный, что за неудачную шутку его вот-вот отправят в автозак и под суд, а оттуда недалеко куда-нибудь на Сахалин или в Петропавловку. — Давай ты разденешься, я за это тебя помилую. Николай сам не знал, чего от него ожидал, но раздевался Эраст скучно. Не как девицы в варьете или неуловимое видение вроде Амалии, а по-военному. Спичка едва успела прогореть, как одежда аккуратной стопкой лежала на полу, а сам Эраст вытянулся по стойке смирно. Природа действительно одарила его более щедро, чем императорскую фамилию. Николай отвел глаза. — Теперь на колени. Не на пол, — поправился Николай. — Ко мне на колени. — Мы так уже пробовали. — Эраст вдруг кивнул, как будто все о жизни и сексе в девятнадцать лет понял. Неужели ушлые японцы и об этом писали? — А! Это. — Не ерничай. Будь Эраст девицей, Николай бы сейчас закинул его ноги себе на плечи и взял прямо на кушетке. Потом было бы слегка стыдно, но не очень. С женщинами в этом плане было гораздо проще. Главное, продержаться и скромный размер компенсировать усердием. — Я только ни разу ни с кем, — напомнил Эраст. — Это самое. Ваше Величество. — На коленях ты у меня уже сидел. Только одетый. Думаешь, дойдет до греха? — задумался Николай. — Или тебе хочется, чтобы дошло, Эраст? Чтобы я на этой самой кушетке раком тебя нагнул и отымел, как барин раньше девок-крепостных на конюшне. Представляешь себе это сейчас? — Представляю, — сознался Эраст. — Хо-хо-хорошо представляю. Господин Бриллинг утром ждет меня с докладом. Можно как-нибудь... По-по-помягче, государь. Чтобы я утром до управления дойти смог без про-про-провожатых. — Дурак ты, Эраст. Иди сюда и покончим уже с этим, — вздохнул Николай. — Я ж не изверг какой-то. Что ты в романах вычитал? На сей раз Николай решил не полагаться на сомнительные познания Эраста — это ж как надо трахать, чтобы человек ходить потом сам не мог — и сосредоточился на том, что уже было ими вместе освоено. Затащил Эраста на колени, развернул к себе лицом и поцеловал. Не верилось, что еще недавно этот ласковый молодой человек внедрялся к Ульянову и его шайке, едва не утоп в Москве-реке, а в Петрограде выжил при встрече с белоглазым убийцей. Николай пригляделся и нашел на его груди шрам. Корочка уже отвалилась, волосы рядом не росли, но шрам не успел побелеть и был очень чувствительным. Эраст сдавленно охнул, и Николай убрал руку. И вот как, спрашивается, было его трахать, если от одного болезненного вздоха становилось совестно и сердце кровью обливалось? — Извини, — пробормотал Николай. — Давай что-нибудь поприятнее придумаем. Особой изобретательностью в постели Николай не отличался, сделал по-простому. В его юности, в военном училище, это почему-то называлось «по-лицейски». Когда вы с товарищем сидели близко друг к другу и ваши члены, а то бедра, соприкасались. За секс это не считалось. Главное, было не попадаться и не подавать вида, что вы друг к другу после отбоя недавно были расположены. Хотя цесаревичу никто подобного предложить бы не посмел. Но пару раз он не то чтобы видел — слышал чужие вздохи в темноте. Знал, что так в принципе бывает. Только не с ним. Эрасту Петровичу Фандорину идея понравилось. Первые пару мгновений он провел в молчаливой покорности. Шумно и часто дышал в плечо. В такт руке Николая двигал бедрами, словно хотел стать единым целым. «Жизнь за царя» или как там было в той арии, что любила по утрам включать Анна? Впрочем, с покорностью Николай погорячился. Губы Эраста снова потянулись к золотой цепочке. Крест качнулся и перевернулся распятием вниз. — Ты это брось! — цыкнул на него Николай. — Грех! — Тебе... — сбился Эраст. — Вам же нравится, когда я так делаю? Непонятно, откуда он взялся такой одновременно наивный и проницательный. — Когда восходишь на престол, нельзя делать только то, что тебе нравится, Эраст. Приходится принимать тяжелые решения. Расти над собой! — Вы ведь атеист, — вдруг заметил Эраст. — Зачем носите? Снимали бы на ночь, как украшение. Порвется еще ваша... ох, реликвия? Николай ненадолго прервал свое занятие и заглянул Эрасту в его бесстыжие глаза. Еще никто ему такие возмутительные вещи в постели не говорил. — Кто рассказал? Никита? — Вы когда обвиняли меня в богохульстве... Сразу стало понятно, что это не по-настоящему. У меня бабушка была верующая, я однажды иконку в красном углу уронил, так она меня крапивой отхлестала — ходить не мог. — А это, — Николай крепко сжал его достоинство в руке. Эраст тихо всхлипнул, но не от боли, а в предвкушении удовольствия. Ему видно, чтобы кончить, совсем чуть-чуть оставалось. — Это по-настоящему? Эраст кивнул. Несколько раз, как японский болванчик. Смешной он был. Николай поцеловал его, но не за дерзость, а чтобы лишнего не болтал и руки с языком не тянул, куда не следует. Атеист. Придумал же! Атеизм это было громкое слово для всяких акционистов вроде Ульянова. Николай... Не то чтобы он верил или не верил. Он всегда сомневался. Кто его знает, есть на свете Бог или нет? Есть ли в жизнь смысл? Или правы были философы-экзистенциалисты, это все в нас от скуки, от неспособности куда-то от себя деться? Когда Эраст дугой лука выгнулся у него на коленях, а спустя пару минут и его самого накрыла приятной истомой, Николай едва не уверовал. По бесовскому искушению или же божьей милости впервые за три месяца он испытал удовольствие и счастье от того, что по-прежнему являлся мужчиной. От облегчения и радости хотелось выписать Эрасту какой-нибудь орден. Три месяца! Как будто три года! Анна обижалась, но это был секрет страшнее любых измен. Что он не мог. Что у него не выходило. Абсолютно никак. Доктора разводили руками и списывали все на стрессы, тяжелые государственные дела, волнения и возраст. Когда Николай старательно фантазировал об Амалии, что-то екало... но не оплошал бы он с ней в реальности — бог его знает. Он и хотел проверить, и боялся разочароваться. — Везучий ты, Эраст, — тихо сказал Николай. — Не представляешь, насколько. — Давайте в следующий раз взаправду. Николай оторопел. Ладно курсанты из военного училища, не соображающие от гормонов или стесняющиеся назвать вещи своими именами. Но сотрудник сыскного управления-то должен был понимать, что сейчас произошло! Не в нарды же они играли! Или что Николаю следовало, по его мнению, делать? На кушетке его раком поставить? В первый раз? Чтобы правда потом ходить не мог? Зачем и кому это надо? — Это как, по-твоему, было? — быстро пробормотал Николай. — Неудовлетворительно? — Удовлетворительно. — К Эрасту, к счастью, вернулась способность смущаться. — Только это... — Это не то, чего ты ожидал, соблазняя государя? — Николая понесло. — Ладно, хер у него маленький, так ведь даже им воспользоваться по назначению не смог?! Хорошо, что вместо Амалии он переспал с Эрастом. Хотя бы не так унижаться. В крайнем случае можно попросить Бриллинга отправить его с секретным заданием куда-нибудь под Хабаровск. — Да понравилось мне все, чего вы. Я ж... — Ничего и ни с кем не пробовал, — любезно подсказал Николай. — Только книжки с картинками читал. — Просто в том романе... Писали, что это не так приятно, как другие варианты. Но так же тоже хорошо! Я, пожалуй, пойду. Пора мне! Эраст Петрович Фандорин заметался, как служанка, увидевшая дохлую мышь. Можно подумать только сейчас заметил, что полностью обнаженный зачем-то сидит у царя на коленях, а на животе у него белое пятно. С потолка, наверное, капнуло. Чистая случайность. Николай тяжело вздохнул. Интересно, если бы они в карты играли, Эраст бы тоже оставил его без достоинства, чести и трусов? Что в нем такого особенного было, что тянуло на безумства? — Давай. — Когда Эраст встал, Николай снова поймал его за запястье. — Куда собрался? — В управление. — Эраст помялся и спросил: — Надо в изолятор? — В спальню мою пошли, — сказал Николай. — Только накинь сверху что-нибудь. Иначе продует, пока по коридору будем идти. — А зачем? Точно, Эраст нарочно это делал. Пользовался своим новым положением, чтобы издеваться. Нельзя же на полном серьезе таким быть. — Тебя никогда в гимназии не заставляли исправлять «удовлетворительно» на отлично, Эраст? — Нет, я экстерном гимназию закончил. К утру выяснилось, что некоторые вещи ни в царских гимназиях, ни в Сыскном все же не преподавали, но Эраст Петрович Фандорин успешно применил их на практике.