Солнце наблюдает

      Я быстро перебежала запыленную дорогу. Босые ноги обжигала горячая земля, словно я по пояс залезла в крапивник — тот самый, зеленый, высокий, что растет у насыпи за поворотом — я всегда обходила это место. Перед воротами, широкими, деревянными, светло-голубыми, как небо над головой, моя уверенность куда-то испарилась, стала эфемерной, и я даже призадумалась, была ли она вообще со мной, эта уверенность. А солнце косыми лучами светило мне в спину, наблюдало, без стеснения, без спросу — вот уж кто застенчивостью никогда не отличался. Разгладив маленький сарафан, нервно, дрожащей рукой, я глубоко вздохнула, набираясь сил, храбрости и хладнокровия. Нужно было только постучать.       Я поняла, что сегодня что-то случится, едва открыла глаза, едва за окном пропел толстый петух, едва нежная колодезная вода прогнала остатки ярких образов, что пригрезились мне во сне. Это чувство не покидало меня ни на секунду. Оно витало в воздухе, оно было в моем утреннем молоке, оно пряталось в тенистом уголочке нашего сада. Я чувствовала его в своем теле, на кончиках пальцев, глубоко в груди, барахтающимся в недрах моего живота и горящим на губах. И это предчувствие, это проклятое чувство не оставляло меня, оно завладело мной, заставляло волноваться, содрогаться, отчего мне хотелось смеяться, хохотать, как безумной, как собаке прыгать на задних лапах, как буре сносить все на своем пути. Я жаждала скорее избавиться от этого волнения, от этого томления, темно-желтого, горящего. Обитающего глубоко внутри.       И я пошла к небесно-голубым воротам. Я знала, откуда дует ветер.       Вообще-то стучать было необязательно. Все, кому нужно было увидеть хозяев, перекинуться с ними парой слухов, — по понедельникам, по вторникам, всегда, круглый год, — все, кто хотел одолжить сахара или поругаться, просто открывали небесно-голубую скрипящую дверь и заходили внутрь. Но только не я. Причиной тому была, во-первых, хозяйская собака, — волкодав на длинной ржавой цепи, которого я сильно недолюбливала, и который отвечал мне взаимностью. А еще, что более важно, — так забавно вспоминать, честное слово! — мне хотелось, чтобы о моем приходе знали заранее, подготовились к нему, встретили меня во всеоружии.       На мой тихий, нерешительный, едва слышный стук отозвались быстрее, чем я ожидала: шаркающие, глухие шаги не испугали меня, но сильно взволновали. Как скоро, как скоро, зачем же так торопиться? А солнце все светит, все смотрит на меня… Ворота, несмазанные, гремя, стеная, призраки прошлого, причины моего волнения, отворились, и перед моими глазами появилось худое лицо старой женщины. Я вздрогнула, закусила губу, и едва сдержалась, чтобы не убежать.       — Ах, вот и ты, деточка, — сказала женщина, а голос ее был тих, пугающе тих, я едва услышала ее, едва поняла, и такой сиплый, такой сухой у нее был голос, будто она совсем редко разговаривает, а все больше слушает, слушает, думает. Желтые глаза, немигающие, уставшие, и этот цветастый платок на голове — она никогда его не снимает, никогда не меняет, будто только он на свете и существует, будто она отдельно от него и не существует вовсе, будто все на свете — этот платок, с большими красными цветами, маками, тюльпанами, розами, маргаритками. И на спине, выглядывая из-под вечного платка, покоится тонкая бесцветная коса, бесконечно длинная, такая же вечная, как и старушка, как эти небесно-голубые ворота, как дорога, как солнце.       — Заходи, деточка! — положив на мое обнаженное плечо шершавую ладонь, серую, тяжелую, очень горячую, она притянула меня к себе. Я поддалась, не могла, не хотела сопротивляться, как привороженная, я зашла во двор; ворота, скользнув, вернулись на место. Волкодав, увидев меня, приветственно, а, может, и не очень, зарычал.       Я не сводила взгляда с женщины, не переставала следить за ее глазами, за руками, но мысли мои были далеко. «Деточка, деточка, деточка…» — выстукивая сложный ритм, крутилось, скакало, танцевало у меня в голове. А солнце продолжало светить, ребячиться, резвиться.       Предчувствие чего-то невероятного, волнующего, потрясающего, пугающего захватило меня, едва я пересекла небесно-голубые ворота. И еще закололо в пальцах, почему же закололо в пальцах? Я сглотнула, качнула головой: значит, на верном пути.       Я поздоровалась. Так глупо получилось, честное слово, так не вовремя. Но я поздоровалась, и женщина ответила мне улыбкой, немного сдержанной, но довольной, будто уже и не надеялась, что я поздороваюсь.       — Ты тут со мной не стой, иди, — сказала она, почему-то забыв назвать меня «деточкой». Она всегда так меня называла, кажется, даже имени моего не знала.       Я поспешила в сад. Туда меня несли ноги, чувства, и ветер подхватывал меня, как тростинку. Спиной я ощущала насмешливый, взволнованный взгляд. То была старая женщина — она поправила платок, покачала головой, погрозила собаке палкой — неужели она тоже это чувствует? Неужели это томление оплело и ее? Впрочем, наблюдать за мной могло и солнце. Оно обожает смотреть насмешливо.       Сад был неприветлив, неопрятен, неухожен; огромное поле, по которому гуляют, взявши друг дружку за головы, суетливые, молчаливые, бездельные призраки — тени судорожных деревьев, а, может, это были и настоящие призраки. Ветер, очень слабый, приносил на своих коротких, чахлых крыльях запахи потухшего костра, пота, смородины и белого хлеба с маслом, над головой носились, жужжали, водили хороводы полосатые пчелы. Как же спокойно мне было в эту секунду, до дрожи, до изнеможения, будто не существует больше никакого наваждения, и мира нет, и меня больше нет, и этот сад — последний приют, и сама я тень, и нет ничего такого, что может меня взволновать, нет времени, нет прошлого, нет будущего, никаких мыслей в голове.       — Эгей! — возглас разнесся по всему саду, словно боевой клич, словно стрела, словно скрежет зубовный, и выудил меня из пелены спокойствия, из сада забвения, и даже солнце спряталось за облако, возмущенное такой наглостью. И я вновь стала видимой, и тени вновь стали просто тенями.       Я подняла голову — в самом центре сада на одной из веток высокого статного ясеня сидел тот, кто меня окликнул. Крона дерева, казалось, дотрагивалась до небес, щекотала цепкими пальцами облака, а корни уходили вглубь, туда, где настойчивое солнце не смогло бы подглядывать и шпионить. Окликнувший меня, то ли человек, — гордый капитан корабля, путешественник, — то ли нет — флюгер, мудрый орел, какое-то божество, — смотрел в мою сторону, не отводя взгляда, и эта хитрая и загадочная полуулыбка на его губах могла значить все, что угодно. И вот оно опять появилось, вновь возникло это саднящее, волнующее, обволакивающее, запутывающее чувство. Я не могла сосредоточиться, я ничего не могла с собой поделать.       Я не знаю как, но через секунду он уже стоял передо мной. Человек — в этом не было никаких сомнений.       Мой П.       Боже, я понятия не имела, не знаю теперь и, наверно, никогда не пойму, чем я ему приглянулась. Что могло ему во мне понравиться? Может, причиной всему было то, что я быстро бегала, — куда быстрее его, — или то, что во дворе у нас было баскетбольное кольцо, или он выбрал меня, потому что я всегда с ним соглашалась, хотя и думала по-другому, и никогда не обижалась на его беспричинные истерики. А, может, я никогда ему и не нравилась, угловатая, мечтательная, молчаливая. И подружился он со мной только потому, что сам был далек от идеала.       — Смотрите-ка кто здесь, — не переставая улыбаться, глупо-глупо, но мило, произнес он. — Чего ты вырядилась, как девчонка? — он посмотрел на мой аккуратный сарафан, короткий, с открытыми плечами, темно-синий, с белыми ромашками на подоле. Я пожала плечами: его слова показались мне приятными, хотя тон, которым они были сказаны, был скорее вызывающим, чем любезным.       — Ладно, пошли, я тут кое-что придумал.       Мой П., ты никогда не был добродушным, никогда не говорил мне комплименты, и, кажется, не до конца был уверен в том, что я девочка. Пускай, но в тот день я слишком волновалась, я что-то чувствовала, я ждала ответа, и сердце мое горело, и воздушный шар внутри становился с каждой минутой все больше, поэтому я не спорила, не сказала ни слова, поэтому пошла с тобой. И солнце последовало за нами, мы не были одни, и тени иногда проступали, чтобы посмотреть на двух сумасшедших, тебя и меня, мой П., хотя ты их и не видел, и бабушка, поправляя платок, иногда выглядывала в окно. Это был самый волнительный день в моей жизни. Что-то должно было случиться, я чувствовала это, я знала.       П. был на два года старше меня, но мне всегда казалось, что младше. Он был высоким, жилистым, с большим ртом, блестящими серыми глазами; сильный, выносливый, решительный. Приезжая сюда летом, ровно на три месяца, он всегда носил свою голубую рубашку в клетку с разодранным воротником, с закатанными по локоть рукавами, пропахшую летом, деревьями, ветром, им самим. Он был из города, душного, серого, где его окружали друзья, — не такие как я, конечно же, — и высокие дома, — без небесно-голубых ворот, без волкодава в охранниках, — и машины, и магазины, и компьютеры, и занятия по борьбе, которые он посещал три раза в неделю после уроков.       А здесь он менялся. Перерождался. Скидывал свою городскую кожу, тонкую, шершавую, как кожура старого лимона. Мне всегда нравилось наблюдать, как он меняется за эти три месяца: солнце сжигает серую пелену его волос, и он становился белым-белым, будто мука, будто снег, будто маленький ребенок. Солнце уничтожает скучную, нездоровую, мертвецкую бледность его лица; его руки набираются сил, становятся крепче, выносливее, ум просветляется, просыпаются природная интуиция и чутье. Солнце полностью меняет его, переодевает, смывает с него грязь, серость, обыденность, лоск городской жизни, к которой он привыкает за осень, зиму и весну.       Но вместе с новой оболочкой менялся и его характер. Переставая притворяться, он становился настоящим, настойчивым, стремительным в движениях, необузданным, ревнивым, даже злобным, не терпящим неповиновения, предательства, сомнений. Он был готов к жизни в стае, к охоте, к открытиям, маленький волк, яростный и безрассудный. Таким я его знала. Таким и запомнила.       Мы шли по саду, я и он, окруженные загадочным ощущением чего-то важного, волшебного, а вокруг нас только деревья, одинокие, несчастные, бездельные, и солнце, которое внимательно следит за нашими быстрыми шагами, облокотившись о небесный купол. Мы не делали ничего существенного, бродили туда и обратно, бок о бок, ударяясь иногда плечами, руками, перекидываясь короткими фразами, наслаждаясь тишиной и друг другом.       — Давай, знаешь что? Построим дом, — сказал он, внезапно остановившись. Я сделала то же самое, подняла на него глаза, вздохнула, ощутив на своей спине, на своей голове, в самом сердце горячее прикосновение преследующего меня чувства.       — Каким это образом? — спросила я, переборов трепет.       П. хлопнул в ладони, он всегда так делал, когда дело казалось ему пустяковым, легким, пятиминутным. Только я хорошо знала, что следовало за этим хлопком: брошенное на половине пути дело, очередная истерика, хлопанье дверями, злость, одиночество.       — Насобираем разных штуковин и сделаем из них дом, — просто, как же просто он это сказал, будто построить дом легче, чем щелкнуть пальцами, вывести его из терпения, навечно разругаться. Построить дом, ну что он еще придумал?!       А как птицы поют! Почему я раньше не обращала на это внимания? И это покалывание в пальцах… если бы не оно… если бы только не это покалывание.       Я согласилась. Впрочем, без энтузиазма, без страсти, без малейшего воодушевления. В отличие от него. Он попросил не вмешиваться.       — Это не женская работа, — отрезал он.       Какие заботы, бог ты мой! Взобравшись на старую телегу у ясени, я наблюдала, как он носится по саду, чуть ли не вприпрыжку, собирает в охапку какие-то разноцветные доски, пластинки, кривые железки, прозрачную клеенку, сухие ветки. Я чувствовала себя маленькой птичкой, ярко-синей, с тонкими крыльями, ожидающей в готовом наполовину гнезде другую птицу, которая вот-вот должна прилететь со свежим материалом, чтобы продолжить строительство. Мне хотелось рассмеяться, мне не хватало воздуха, все казалось нереальным, пугающим, меня бросало в жар, когда я на него смотрела и в холод, когда это делал он. Я решительно не понимала, что происходит. Что-то вот-вот случится, что-то произойдет, это в воздухе, это в деревьях, это в железках, которые он собирает, это повсюду, — а как светит солнце! Оно все видит, все знает!       Воздушный шар внутри меня был готов к полету.       П. битый час собирал доски, сооружал из них то, что должно было называться домом, чертыхался, молился, снимал рубашку, надевал ее обратно, пил воду, плевался, обзывал меня ленивой, глупой, виновницей всего на свете, извинялся, извинялся, обещал подарить старую приставку, когда ему подарят более новую версию, он обещал мне целый мир, а солнце продолжало светить, улыбаться и дивиться тому, какие эти люди странные и непоследовательные существа.       Мокрый, загорелый, взволнованный, с довольной ухмылкой, крючковатой, такой милой и чарующей, он сообщил что, наконец, закончил. Было около трех, может, меньше, может, больше, я не знала. Но он закончил.       …Никогда еще я так не смеялась.       П. обиделся. Серьезно обиделся. Сначала я даже подумала, что навсегда. Впрочем, через несколько минут, когда ему на голову упала одна из балок, выполнявшая функцию потолка, он и сам расхохотался. Упал на колени и начал смеяться, как ребенок, и бить рукой по земле — сумасшедший, безумный, мой милый П.       Как же я не почувствовала, что долгожданное что-то уже позади меня, уже готово обнять меня за плечи, увлечь за собой, вцепиться в мои руки, в мои волосы, в мое лицо, слиться со мной воедино. Как же я не почувствовала этого? Почему смеялась вместе с ним, едва сдерживая слезы, почему забыла об интуиции, отмела все свои правила, разрушила все свои защитные стены. Смотрела на него и чувствовала такую теплоту, такое спокойствие, будто и не на земле все это происходит, и я — не я, и он — кто-то другой.       Вот она, минута. Мы начали разбирать «дом», доски летели на землю, ударяясь друг о друга, скрипя, бранясь. Все казалось удивительным, нереальным, будто во сне. Мы взялись за одну доску, так неловко, так неожиданно, потом его рука накрыла мою, и я задрожала, внутри, снаружи, как струна, голос, тишина. Я не помнила ничего, провалилась в яму, летела, порхала, день, ночь, сколько времени, какой год — я все забыла. Существовало только это прикосновение.       Но я ошиблась, немного просчиталась. Эта еще не та минута. Шар еще не взлетел.       — Деточки! — голос казался таким далеким, таким искусственным, по сравнению с тем, что произошло, происходит, могло бы произойти. Он нехотя передвинул руку, быстро, но нехотя. Я знала это, понимала, значит, он тоже это почувствовал, потому не хотел забирать руку. Как же забилось мое сердце, когда я это поняла. Мне было неловко, мне было стыдно, я не знала почему, но то, что он тоже это почувствовал, все изменило. Теперь это имело смысл.       Бабушка, шелестя юбками, поправляя платок, пришла в сад, вторглась в наш нечаянный рай, свергнув нас на землю, превратив нас обратно в людей, лишив нас чего-то божественного, торжественного, вечного.       Она позвала нас на обед. Мы шли рука об руку, молча, не смотря друг на друга. Солнце скрылось за одеялом темных лохматых туч — вот-вот должен был пойти дождь. И ветер поднялся, и деревья ожили, и собака даже не пискнула, когда я прошла мимо, — природа оплакивала наше прерванное чудо.       Мы сидели за столом, я и он, не смотрели друг на друга, не говорили, и без слов, и без взглядов мы понимали, что случилось. Котлеты остыли, чай без сахара был похож на горькое зелье. Дождь барабанил по стеклу, стучался, просился к нам на чай, или, может, умолял не унывать, не грустить, а старый кот, черный, одноглазый, урчал на подоконнике, облизывая лапу.       — Ты сегодня такая… — начал П., но его голос дрогнул, и он опустил глаза.       — Спасибо, — ответила я с улыбкой, тихо, но решительно.       В коридоре слышались тяжелые шаги, кот урчал, часы тикали, но громче всего билось мое сердце, а, может, это было и его сердце — я вновь потеряла ощущение реальности. В комнате душно, и мне было душно.       — Смотри, солнце, наконец-то, — выглядывая в окно, сказал П. — Слепой дождь, хочешь посмотреть?       Мы выбежали на улицу, — наконец, свобода! — дождик, мелкий, колючий, теплый, за несколько секунд намочил волосы, одежду, остудил, привел в порядок мысли. Мы бросились в сад, наш дом, вот он тут, почти полностью разобранный, наш рай, вот он тут, нетронутый. Кто-то, может, бабушка, может кто-то еще, повесил куски старой клеенки на ветки деревьев, из-за чего они напоминали великанов в развивающихся одеждах, с гигантскими головами, тонкими руками, в их волосах жили птицы, в ногах — жуки. Мы не могли отвести взгляда от этого волшебства. И чувство, прятавшееся во время дождя, чувство, которое преследовало меня с самого утра, с самого моего пробуждения, появилось вновь, еще сильней, еще отчетливей, я почти видела его, почти слышала, хотя оно было невидимо, неслышимо.       Было что-то притягательное в этих деревьях, что-то чарующее, мы подошли к ясеню, остановились под сенью, взволнованные, втайне напуганные. Мы вернулись сюда. Мы ждали.       Дождь затихал, солнце светило все ярче. Я смотрела на грязную клеенку, на капли, стекающие по ее скользкой поверхности, солнце освещало ее, делало похожей на золотое руно, почти прозрачное, тонкое, самое ценное в мире. Капля стекала, я не сводила с нее взгляда, и голова кружилась, как эта капля. Это был тот самый момент. Нельзя было ошибиться.       Я почувствовала на своем плече его руку, легкую, теплую, повернувшую меня к нему так требовательно, так решительно. Секундой назад я думала, что испугаюсь этого момента, застесняюсь, рассмеюсь, поведу себя не так, сделаю что-то не то, но все мысли исчезли в этот момент, и все воспоминания, и все тревоги. Я смотрела, как капля дождя скатывается по его щеке, как он поджимает губы, волнуется, теряется, не решается, как краснеют его щеки.       Ощущение чего-то невероятного накрыло меня с головой. Нужно было что-то решать…       …Я сделала это сама, первый шаг.       Все звуки исчезли, все запахи, все ощущения испарились, это не было раем, это не было адом. Это был поцелуй, неумелый, нежный, ничем не примечательный, первый.       Солнце светило, оно радовалось, оно грустило, оно просто светило, светило. Но это — просто солнце, а это — просто поцелуй. И это — просто мы, я и он, под сенью статного ясеня, под присмотром солнца, накрытые с головой загадочным ощущением, следовавшим за нами неотступно, весь день, всю жизнь, до этого самого момента.