Скорей!

Ты ждешь день. Томительно долгий, слишком знойный и душный, плывущий над крышами высоток как бутылка в бескрайнем океане: никому не нужная, такая же, как сотни других, не примечательная ровным счетом ничем. Ничем не отличаются и минуты ожидания. Они, вдруг, становятся часами, а потом и днями. И уже бабье лето уходит. Кажется, что оно длилось несколько лет. А ты всё делаешь в режиме автопилота: ешь, когда нужно есть, и дышишь потому, что дышать необходимо. Не потому, что получаешь радость от вкусного хлеба и не потому, что воздух сегодня необычайно свеж, а потому что иначе нельзя протянуть до следующей встречи. И было бы ради чего ждать! Не жить, а метаться в клетке птицей, желающей свободы… Метаться до тошноты, болеть только потому, что по-другому никак не можешь дождаться. И гнить в панельках мегаполиса, уставать от шумной жизни лишь чтобы скрасить тягостное желание сорваться с места и вернуться! Бежать, бежать, по темному лесу его волос своими губами. Только бы не быть здесь. Учеба, родители, редкие встречи с друзьями — круговорот. И всё по новой. Самое грустное, что Сфинкс не мог получить даже весточки, да и написать тоже не мог. Он все ещё плохо справлялся с металлическими руками, да и если бы написал… Слепой не прочёл бы. — Научи меня шрифту Брайля. Я буду с города тебе открытки слать. На Рождество там…или на день рождения! И ты мне сможешь писать. — Улыбается Сфинкс, поворачивая тело к Слепому. Тут пахнет ромашками, свежестью хвои, небом — чистым-чистым. И становится хорошо от дуновения ветра, когда он поднимает вверх холщовую рубашку и срывает пух с одуванчиков. Тысячи, тысячи маленьких лепестков летят ввысь, к этому светлому небу и всё кажется правильным. Таким, каким должно быть. И Слепой рядом улыбается, прикрывает глаза. На его бледную кожу спускается луч света, блестит, а он, точно кот, греется под ним. — А я и сам не знаю. — Слепой отвечает лениво. Приподнимает голову, что была вся в траве. — Не появлялось нужды. И вот — тянет руку. Наваждение, до чертиков ясное, исчезает. Перед глазами снова серые улицы, громоздкие здания, сменяющиеся слишком быстро. И тут все, по правде говоря, слишком быстрое — машины, люди, темп жизни. Сфинкс скучает — осознает это уже в который раз за зиму и снова ждет. День, два, три… неделю. За несколько километров от цивилизации течет река — медленно. Медленно ходят люди, жуют траву коровы тоже поразительно медленно. И все спокойно там. Там, где есть Слепой. И сердце разрывается снова. Тяжело становится дышать от тоски. — Пойдем. — Слепой касается его щеки. Сфинкс ещё спал. Утро только-только наступало, солнце едва успело подняться над землей, тонкой полоской тумана растекаясь по небу. Дрожащие от утреннего холода собаки лаяли, бегали со двора в двор, перекрикиваясь о том, что только им известно. Только-только начинали петь петухи. И Слепой едва был виден. Но Сфинкс понимал — уже утро. То утро, которое запоминается потому что проснулся словно в сказке и всё вокруг чудное — незнакомое, хотя оттого не менее родное. Он без вопросов поднялся с кровати и Слепой встал за ним. — И тебе доброе утро. — Зевая, Сфинкс разжал кулаки протеза. Он все ещё хотел спать, но больше — провести со Слепым каждую секунду времени. Чем холоднее становилось, тем тревожнее Сфинксу было просыпаться. Он знал, что одно из пробуждений станет последним в этом году. Не потому что он погибнет, а потому, что до следующего лета будет слишком тяжело улыбаться. — И куда ты меня поведешь на этот раз? — Русалок ловить. — Слепой кидает в сторону Сфинкса его одежду и Сфинкс не против. Он вообще никогда не против, если дело касается его Слепого. — Они в это время суток наиболее активны. Слепой смеется и исчезает. Исчезает в тишине утра, но чтобы вернуться. Не к нему, а к тому Сфинксу, что в воспоминаниях несет удочку; тому Сфинксу, который смеется и может коснуться длинных пальцев, худых рёбер, опустится ниже, к животу, снова целуя, целуя, целуя…пока не задохнется, пока точно не перестанет дышать. А реальному Сфинксу остаётся только глупо смотреть на время в мобильнике. Сегодня встает в четыре не потому, что Слепой будит, не потому что русалки или ведьмы (Слепой любил разговаривать так, словно они жили в прошлом), а потому, что практические занятия вынуждали быть на другом конце города к семи. И Сфинксу ужасно хочется спрятать нос в волосы Бледного, а не в шарфик. И с каждым годом это желание все больше, все сильнее съедает его. Ждешь день, второй…месяц. И вот уже однокурсники сменяют перчатки на кольца, а ты все ещё ходишь в черных, закрывающих машинные пальцы, кусках ткани. И ждешь. Потому что другого не остаётся: только это чертовое ожидание. Пахло весной. Заводами, едкой грязью. Учится не хотелось, хотелось взять билет на месяц раньше. Пускай горит все синем пламенем, пускай пылают его курсовые! Сфинкс достает зажигалку. Звездная ночь скрывает их тела, только дым от костра поднимается вверх, к Богу, или кто там смотрит за ними. Поднимается, кружится; пепел падает под ноги и красные языки огня опаляют лицо жаром. — Хорошо как. — Слепой улыбается, бренчит гитарой, напевая себе под нос что-то знакомое. — Знаешь, Сфинкс, я люблю тебя. И Сфинкс сам загорается, готовый бросится к нему сквозь пламя. Готовый своей любовью сжечь их заживо. Но он сидит ровно на бревне, выражая безмятежное спокойствие; кидает палку на съедение свету и легко улыбается. Жаль, что Слепой не видит его. — Глупый. — Сколько ошибок в предложении «я тоже тебя люблю». — Язвит Слепой. Он слишком уверен, что Сфинкс полон того же чувства, слишком четко знает… — Я тоже тебя люблю. — смущённый голос Сфинкса отзывается слишком тихо. Угольки трещат, ночь молчит и только гитара любимого им Слепого нарушает все блаженство забытья. Но так даже лучше: ощущать себя слишком ясно, так же, как ощущать бездонную любовь к его холодным рукам. Нет, все не так. Они не могут играть так же, как Слепой. Не могут петь так же, как он. И смеются совсем иначе — надоедливо звонко. Сфинкс мычит, поднимает голову к небу, надеясь найти там подсказку. Мысли путаются. Казалось, что все предельно ясно — ему нужно закончить год, а потом к нему, в деревню, в лето! Но тоска невыносима. Он ждёт, живет тем, что ждет, а потому умирает, ведь уже не выносит. Утром едет на вокзал. На плече — спортивная сумка, в граблях — билет и телефон. Как же хорошо Сфинксу ехать в старом плацкарте, слушать разговоры соседей и глядеть в окно! А на дворе — май! Яркое солнце. И все проблемы уже кажутся вовсе и не проблемными. Стучат колеса поезда — вперед, вперед! Туда, где черные локоны падают на острые плечи, где в темноте губы ощущаются вкуснее самых спелых яблок, туда, где самая красивая улыбка на свете! Вперед! Сфинкс сам себе романтично улыбается — на душе чисто. Он мог, казалось, даже взлететь. Вырвался, наконец-то! А луга, бескрайние, уходящие вперед, а эти леса! Неужели это не чудо? Неужели там нельзя отыскать счастья? Пешком со станции идти минут тридцать. Он знал дорогу наизусть: каждое лето приезжал сначала к бабушке, потом к Слепому. И иначе не мог, точно не мог! Разве мог он сбежать от его шуток, от голоса, от его запаха? Да Сфинкс скорее бы умер, если бы лишился всего того, чем так сильно дорожил. И вот уже знакомая церковь, вот там — лес — охранник деревни. И ноги все быстрее переставляет, уже бежит с глупой улыбкой на выбритом лице. — Слепой! — Кричит с порога. Дверь открывается не сразу, проходит минуты две прежде чем на пороге появляется он. — Слепой! — Так и знал. — Расплывается в улыбке хозяин его сердца, шаг навстречу делает, руками обвивает его тело, и Сфинкс готов расплакаться от нежности его рук. — Знал, что ты приедешь. Слов не находится. Да им и не нужно. Сфинкс вдыхает запах леса и воды, свежести травы — утопает, расслабляется в его мягкости и только сейчас понимает, что очень устал. Слепой прижимается крепче, гладит по плечам, хмурится от того, что Сфинкс весь пропах городом. Слепому не нравилось. А Сфинксу не нравилось то, что не нравится ему. — И на долго ты, герой? — Смеясь, Слепой пропускает его в дом. — Вероятно, что да. — Тогда, добро пожаловать домой, Сфинкс.