Sound

Жизнь не часто даёт нам поблажки, сглаживая углы, бережно защищая нас от удара, оставляющего после себя увы не только лиловое пятно на тонкой коже. Она скорее сама толкает нас в неизвестную бездну, оставаясь стоять на обрыве среди ветвистых кустов, колючих и ломких, отчаянно просящих влаги, пока наше тело безвольно падает вниз, готовое разбиться на осколки, впустить в себя точно такие же природные шипы. Акума любимцем вселенной не был, как и впрочем преподавателя по вышмату, который одним лёгким движением ручки выцарапал на листе зачётки «удовлетв», а на будущем парня большой крест - впереди на календаре уже виднелась метка, когда у его любимой девушки наступает день рождения. Вместе они были без малого второй год, знали друг друга и того больше - ходили в одну школу, потом жили в одном дворе, и сейчас вместе прогуливались по длинным улочкам, скрываясь от прохожих за большим зонтом - нечего остальным видеть, как их переполняют эмоции, сплетая не только пальцы на озябших руках. Подарок в этот день должен быть особенным. Сам этот день должен стать особенным. Но внезапно появилось одно «но» - стипендия быстро улетучилась с банковского счета, оставляя парня у разбитой дороги с пустотой в голове. Казалось, что мир попросту потерпел крушение - лестницы из этой ямы неудач уже не найти. И когда Акума совсем отчаялся, буквально ударяясь головой о стену в учебном коридоре, его друг подсказал один контакт, который согласился решить эту небольшую финансовую проблему. Именно поэтому, сейчас он находится не дома, втыкая в вечно горящий экран монитора, смотря аниме или играя в игры с друзьями в дискорде, а стоит в одном из номеров отеля, лениво пиная складку ковра на полу, пока парень рядом настраивает необходимое оборудование. - А прошлый почему уволился? - Акума пытается скрыть неловкость всеми силами, мазками пряча свою внутреннюю дрожь под плотной краской вопросов - достаточно профессионально, метко и по делу, правда, так обычно говорят в фильмах, но они же на съёмочной площадке, верно? - Прошлый? - парень щурит глаза, щёлкая выключателем, от чего комната начинает тонуть в полумраке, разбиваемым лёгким светом двух прожекторов, направленных на главную сцену - большую белоснежную кровать с двумя чёрными подушками у стены. - Мапп? Да этот еблан его всю дорогу «Муром» называл, того это изрядно бесило, настолько, что в один момент он просто послал его нахуй и больше тут не появлялся, - Миша пожимает плечами, занимая свое рабочее место, заглядывая в объектив - постель находится ровно по центру. Идеально выставленный кадр. - Вот как. - Да ты не переживай, он нормальный, - делает паузу, хмыкая носом - уверенности это не прибавляет. - Ну, наверно. Дверь в ванную хлопает по стене - парень, чьё имя Акума знает только на слух, окутанный паром и белым махровым халатом с вышивкой на груди выходит наружу, заставляя вздрогнуть от неожиданности. Первое, что приходит на ум - необычный. Необычный в хорошем плане, просто подобного человека вряд ли можно просто так встретить на улице, идя в банк или на спортивную площадку - волосы слегка вьются, опадая на плечи, одна часть выкрашена в глубокий красный цвет, а другая обрамляет их чёрной окантовкой, на шее и руках виднеются нити татуировок - сложно сказать точно, что именно там набито, но на контрасте с бледной, почти снежной кожей все это выглядит эффектно, настолько, что Акума кажется засматривается намного дольше, чем это положено, ловя на себе ответный взгляд тёмных карих глаз. Курсед несколько секунд изучает новое лицо, скользя по нему от пушистых волос до уходящей под кофту шеи, хмыкая что-то себе под нос, прежде чем усесться на кровать. Румянец стыда бьёт щёки изнутри - разве они не должны поприветствовать друг друга? - От тебя несёт за километр, что это за говно? - морщится оператор, демонстративно отходя на несколько шагов назад. Акума старается как можно незаметнее сделать глубокий вдох - и правда, в комнате начинает пахнуть чем-то сладким, химозным, похожим на фрукты. - Это мой новый шампунь, нравится? - парень смеётся, взмахивая головой так, что прядки разлетаются в разные стороны, перемешивая два цвета меж собой. Они обмениваются ещё парой колкостей, полностью игнорируя нового члена их «команды», прежде чем Миша машет рукой, в миг становясь серьёзным, устремляя свой взор в объектив. На часах уже одиннадцать часов. Пора приступать к работе. Акума надевает предложенные ему наушники, чувствуя, как те приминают причёску. Ему кажется, он слышит в них даже удары чужого сердца, хотя, вероятнее всего, это его собственно бьётся с такой силой, что отдаёт в виски. Он не очень знаком со всем этим, видел лишь несколько раз как знакомый работал в подобной программе, дёргая за ползунки и нажимая кнопки. Но его задача - просто смотреть, чтобы все звуки оказались записаны, без помех и лишнего тиканья часов на фоне. Просто смотреть и слушать. Контролировать сам процесс. Акума поднимает взгляд от ноутбука, где застыла ровная звуковая дорожка, мгновенно жалея об этом - щеки начинают нагреваться, и он прячет их в волосах, не в силах отвернуть голову. Курсед ведёт пальцем от кадыка до груди, очерчивая тёмные ореолы по кругу, намеренно не касаясь самих сосков. Спускается ниже, слегка царапая кожу на животе, скрываясь за складками большого махрового халата. Камера этого не видит, зритель может только слышать, догадываясь, где именно рука сделала остановку - губы слегка приоткрываются, свободно выпуская спёртый в груди воздух. Медленно, тягуче и безбожно красиво. Акума в момент покрывается мурашками, чувствуя, как они стягивают макушку, подобно тугой резинке - дорожка на экране дёргается, фиксируя каждый звук цветными горами. Губы Курседа растягиваются в слабую улыбку, он проводит по ним языком, сбрасывая халат с плеч - тот падает на кровать, открывая покатые острые плечи, глубокие ямки ключиц и длинную, тонкую шею. Акума неосознанно сглатывает, пытаясь сконцентрироваться на работе - полоска на экране дёргается, фиксируя очередной выдох, граничащий с молебным стоном. Кажется, в мозгу случилось короткое замыкание. Курсед вздрагивает, стоит грубоватой ткани ненамеренно задеть чувствительную кожу, окончательно спадая на постель. Теперь халат не был преградой, ограждающим занавесом - все оказалось на виду - и вздымающаяся грудь, и острые коленки, и красная головка, прижатая к животу. Член уже настойчиво требует внимания, оставляя после себя блестящие полоски, но парня это мало волнует - он запрокидывает голову назад, опираясь на локти, позволяя разглядеть себя как можно лучше, улыбаясь самому себе в стену - он досконально знает свою работу, знает, что зритель хочет больше, быстрее, грубее - поэтому ждёт, закусывая губу, представляя, насколько это раздражает, возбуждая ещё сильнее. Зелёные глаза тут же стекленеют, не способные более словить фокус - все, что отчётливо видно - длинные пальцы, слишком ухоженные для мужчины, с идеально обрезанными ногтями и без единой ранки где-либо, которые сжимают член у самой головки, размазывая липкий предэякулят по ней, очень медленно, скользя по кругу, намеренно надавливая на саму уретру, чтобы резко выдохнуть - не в потолок, куда запрокинута крашенная голова, а прямо Акуме в уши, в те большие наушники, сквозь которые в его организм попадает смертельный яд, грех, от которого не отмыться. - Блять, - хриплый голос дрожит, вырывающийся из поломанных губ, что тут же оказываются во власти зубов. Он кусает их не жалея, до пунцовых пятен, до небольшого кровавого подтёка в углу - зритель будет слишком увлечён его телом - бледно-молочным, чистым, словно лист бумаги, на котором так и хочется оставить след, сделать своим, поставить несмываемую печать порока - чтобы заметить то, как опухают мягкие губы. Он постепенно открывает рот, превращая сдавленное мычание в полноценные стоны, звучащие так, словно падение с обрыва - только кто в этой ситуации падает ясно не до конца, но Акума чувствует, что устойчивой поверхности под его ногами уже давно нет. Губы, ставшие розовыми от постоянного терзания, совершенно разбиты от возбуждения. Сквозь них льётся новый поток стонов, перемешанных с несвязным бормотанием и скулежом. Парню на кровати слишком плохо от того, насколько ему хорошо - он падает на матрац спиной, раскидывая пряди по идеально белому белью, продолжая двигать рукой, сжимая её у основания, чтобы не закончить раньше времени. Его грудь быстро вздымается, являя острые рёбра, обтянутые парафиновой кожей, точно силиконом - она блестит от пота и масла, тёмные ореолы сосков тут же оказываются зажаты меж пальцами, заставляя выгнуться в спине, поддаваясь бёдрами вперёд. Он бегло смотрит в бок, ища там фигуру оператора - Миша слишком спокоен, сонно ленив, стоя за штативом с камерой. Ему вообще не интересно происходящее вокруг, и от этого где-то под сердцем колет вдвойне - очередное мычание в наушниках осколочно ранит низ напряжённого живота. Кажется, Акума крупно проебался. Глаза уже еле функционируют, залитые плотной пеленой, и парень не замечает, как делает шаг вперёд со своего места, где прятался ещё несколько минут назад, стараясь уцепиться за происходящее в комнате, но ни картина на стене, где прыгают яркие краски, ни торшер на небольшой тумбочке, похожий на металлическое кружево, не могут переманить его взгляд - молочная кожа, девственно чистая, плавится от теплоты большого софита, и Акума уверен - он видит каждую клеточку, блестящую от выступившей испарины. Но куда лучше не видеть - парень бы с удовольствием закрыл глаза, скрывая за веками и руки, и алые волосы, растрёпанные на острых плечах, и такую же головку члена, зажатого в кольцо влажными пальцами - голос в наушниках не даёт мыслить здраво, прибивая к полу, от чего ноги дрожат сильнее, чем у извивающегося на кровати Курседа. Кажется, стоит с чужих искусанных губ сорваться ещё хоть звуку - такому же хриплому, глубокому, фиксирующемуся на экране ноутбука скачущей полоской, и парень просто упадёт, сбивая штативы и обязательно разбивая себе нос. Протяжная «а» скользит по комнате, вырываясь из приоткрытых губ, что парень изредка закусывает - Акума знает, нет, он слышит, куда отчётливее, чем Миша с камерой впереди него, знает, когда и на каких моментах воздух в лёгких спирается, не давая звуку выйти наружу, превращая гласный в хриплый «х», что оседает на коже, крупными мурашками пробивая ее насквозь. Лёгкие уже не работают, сжимаясь до точки в умирающем организме. -Тише, тише, - хриплый голос громко и отчётливо раздаётся в пустой голове, срываясь в конце, падая в пропасть. Звуки смешиваются между собой, полностью забирая весь оставшийся кислород - пополнить его попросту нет возможности, тело пробивает током, оно дёргается, извивается под огромной белой лампой, которая не даёт кадрам растаять в темноте номера. Камера запечитлит каждое надломное движение, каждый момент, когда Курсед оказывался разбит настолько, что глаза жмурились от истомы, и стон покидал его горло, попадая прямо в цель - в скачущую дорожку на включённом ноутбуке, для которой Акума является проводником, кажется, умирая от каждого вздоха. Большой палец зажимает головку, куда сильнее, чем хотелось бы в такой ситуации, и губы размыкаются - резко и неожиданно выпуская наружу завершающий стон. Вязкая белая жидкость пачкает пальцы и парень откидывается назад, устало прикрывая глаза. Все закончилось, но его сердце все ещё грохочет в висках, не давая телу остыть. - Я такая шлюха, боже, - смеётся, перебиваясь на тяжёлое дыхание. Он собирает пальцами собственную сперму, размазывая её по животу, что заметно подрагивает, когда мягкие подушечки начинают скользить по распалённой чувствительной коже. Запах персика вмешался в грубый мускус, обрушиваясь большим градом на комнатку отеля. Миша, кажется, этого не замечает, полностью сосредоточенный на камере и кнопках на ней. Акума ощущает его слишком отчётливо, чувствуя, как от каждого звука, все ещё фиксирующегося аудиодорожкой, он въедается в кожу, заполняя стонущие клетки. Мелко трясёт головой, пытаясь вывести себя из того транса, в который погрузился за время работы. Он здесь не для того, чтобы заглядываться на парня, дрочащего себе на камеру, нет - ему просто нужны деньги на достойный подарок для девушки, в которую он влюблён ещё со школы и намерен жениться, как только её отец одобрит это решение. Да. У него уже устроена жизнь и никакой крашенный актёр не сможет нарушить построенные планы. Даже если от его голоса хочется плакать, размякая точно пластилин, припадая к его дрожащим после оргазма ногам. Даже если вид тонких бледных пальцев вокруг красной головки не выходит из головы. Даже если собственный член болезненно упирается в ткань клетчатых штанов, заставляя выбежать из номера сразу после дежурного прощания. Акума откладывает телефон, отсылая дежурный стикер и «спокойной ночи!)», не дожидаясь ответной реакции. Девушка на другом конце подождёт, как бы грубо это не звучало, возможно обидится, но тут же простит, когда увидит свой подарок на день рождения. В этом парень уверен на все возможные проценты, закрывая глаза и ударяя рукой по мятой простыни - вот в чём он не уверен, так это в самом себе. В организме. В блядском Курседе! Он кусает губы, пытаясь выкинуть его из головы, но тот словно паразит, въелся своими длинными корнями, не желая отпускать. Это проблема. Это охренеть какая проблема, учитывая то, что вечером снова нужно ехать на съёмки, а там - Акума заранее знает, что произойдёт. Поминутно может расписать каждый час проведённого там времени, да только толку от этого ноль - даже зная способ казни, менее болезненной её не сделаешь. А самое главное во всем этом то, что парень и не хочет ничего делать - он слишком устал, вымотался за день, чтобы о чём-то думать. Особенно о красных волосах, впутанных в чёрные пряди, о длинных пальцах, сжимающихся кольцом у красной головки и о голосе, низком, надрывном, шепчущем что-то невнятное, походящее на мольбы и скулёж, залезающий прямо под кожу. Профессия Курседа - возбуждать, вызывать желание, упиваться им и заводить людей, сидящих далеко за плоским экраном. И он с этим идеально справляется, изгибаясь как змея на вечно белой кровати, скользя ладонями по чистой, нетронутой коже, на которой нет даже ебучих родинок, выстанывая звуки так, что уши закладывает - в хорошем смысле - для того, чтобы более ни один другой звук не проник в организм, мешая дешёвую колу в дорогом терпком виски. Акума протяжно выдыхает, с силой вжимая голову в подушку - он устал. Устал. Вымотался. Хочет спать. Хочет спать один, а не с образом высокого парня в подсознании. Расслабляет тело, отправляя тяжесть внизу живота в игнор, начиная медленный счёт: один, два, три, четыре... - Быстрее, быстрее... - шёпот в голове подгоняет, остывая на кончиках дёрнувшихся пальцев. Сорванный, хриплый, тянущийся на гласных - он принадлежит не Акуме, лежащему в кровати по стойке смирно. Он принадлежит человеку, находящемуся в экстазе, на пути к конечному наслаждению. Он принадлежит Курседу, его губам, с которых срываются все эти порочные звуки. Парень открывает глаза, устало царапая ими потолок. Нет, ему нравятся девушки. Всегда нравились и будут нравиться. У него есть отношения, и он вроде даже счастлив в них, особенно сидя напротив неё в кафе или держа её за руку в парке аттракционов. У него никогда не было желания смотреть гей порно или даже просто открывать его - зачем, если у него на крови и так все написано? Но, видимо, у Вселенной совершенно иные планы - пижамные штаны неприятно задевают напряжённую головку, заставляя сдавленно зашипеть. Нужно что-то с этим сделать. Желательно побыстрее. Акума вслушивается в тишину квартиры, поражаясь, насколько громко бьётся его сердце, готовое разрушить полые кости вокруг, - оно отчеканивает сбитый ритм в ушах, откуда вот-вот польются фонтаны алой крови, такой же едкой, как краска на волосах. От откинутого одеяла идёт жар, или это тело источает его, заливаясь румянцем на щеках и шее - Акума впервые жалеет, что не оставил открытым окно, кислород сгорает быстрее, чем бедный кактус может его восполнять. Рука касается члена, от чего парень выдыхает, оттягивая крайнюю плоть. По венам пульсирует электричество, мелкой дрожью отдавая в спину, ноги, ладони. Парень закусывает губу, надавливая пальцем на уретру, размазывая выступающие капли по горячей, набухшей головке. Ему хватило одного робкого прикосновения к себе, как ладонь тут же стала скользкой и липкой от выделяющейся смазки. Блеск, просто браво! О том, как он будет смотреть всем людям в глаза он подумает позже - и о своих соседях, наверняка слышащих каждый скрип деревянной кровати, и о своей девушке, ждущей его в эти выходные у себя, и о работодателе, лицо которого уже уплыло из сознания, но чей голос все еще бурлил в нём - тягучей сгущёнкой ложась сверху на раскалённое тело, выбивая воздух из скованных лёгких. - Сука, - срывается на последней гласной, поддаваясь бёдрами в руку, скользящую вверх и вниз, растягивающую кожу на члене. Он уже не старается выгнать Курседа из головы, это попросту невозможно - вместо этого парень вслушивался в вышитые на сознании звуки, глотая их вместо воздуха, упиваясь и захлёбываясь в них. Голос волнами рвался наружу, Акума сильнее закусывает губу, чувствуя лёгкую металлическую отдушину - он слишком возбуждён и эта пелена режет сознание, полностью отключая весь внешний мир - спина взмокла настолько, что простынь под ней прилипла к коже, а ноги дрожат от каждого прикосновения. Движения становятся более резкими, отрывистыми - комната плывёт перед глазами, где бегают мелкие чёрные точки. Воздуха не хватает - губы застывают в немом полустоне, хватая его жалкие обрывки. На собственный звук сознание кладёт другой, смазывая оба голоса в однородный оттенок - мурашки щиплют горячую кожу, Акума жмурит глаза, слыша как сквозь удары сердца прорываются почти что всхлипы, прикусывая кончик языка. На секунду парень действительно забывает где он и кто - присутствие Курседа рядом настолько реальное, ошеломляющее и настоящее, что каждый его шёпот в самое ухо подкидывает сухие дрова в распалённый костёр - рука на члене начинает двигаться быстрее, стоит сознанию уловить бесстыдный скулёж «тише, тише» около пересохших губ. Акума от этого задыхается, превращаясь в пепел - он жмурится, сильнее откидывая голову назад, сотрясая комнату разрушенным стоном. Соседи точно будут не в восторге, но это уже давно ушло на второй план. Взгляд тонет в кофейной пене, что расплывается по бокам - жаль, сердечко, что так старательно вырисовывала девушка-стажер с золотистым бейджиком, разбилось на части, не имея шанса собраться снова. Лицо трогает улыбка, что пропадает так же быстро, как сахар тонет в и без того сладком капучино - как же у вселенной все просто, на все есть свои чертовы ответы, даже на те вопросы, которые парень не смел произносить вслух. В телефоне одно непрочитанное, «погуляем?» вроде, а может «пошёл нахуй пидор, ты мне всю жизнь испортил!», Акума не знает, не посмотрел даже, сразу блокируя экран. А потому что человек не тот, и повод, и время, и даже место - это шумное кафе, где за столиком за спиной две женщины обсуждают свадьбу своей подруги, впереди мама с сыном делают фото с большим коктейлем, и музыка звучит отовсюду, какой-то медленный джаз или блюз - Акума не имеет и малейшего понятия, все сильнее утопая в остывающем капучино, пена в котором уже начинает лопаться, а сахар прилип на стенки стаканчика. Но это все не то, не то, от чего сердце бы вновь забилось сильно, пропуская один удар, заполняя сосуды кровью одним хлопком, резко и без предупреждения, выбивая землю из-под ног, мыля картинку перед глазами, за которую цепляться хочется, как за последнюю соломинку, как за трос, сброшенный с корабля, пока шторм окончательно не прибил бренное тело ко дну. Седня в десять Сможешь? Все же, если в этом мире и существуют хоть какие-то правила приличия и нормы этикета между работниками и их работодателями, то они обязательно включают в себя два пункта: Первое - не дрочить на своего нанимателя, даже если это очень необычный парень, выстанывающий хриплым голосом такие звуки, о существовании которых Акума даже и не догадывался. Особенно, если вы взялись за эту работу ради подарка на день рождения близкому человеку. В особенности, если у вас есть девушка. Второе - никогда не соглашаться на сверхурочные, беря такси до отеля в чёртовых десять вечера. Акума сжимает пальцами телефон, стараясь не смотреть в окно, утапливая взгляд в подошве промокших кроссовках - кажется, только что он нарушил оба пункта, вычёркивая их из списка собственной рукой. Курсед встречает его в одном халате, небрежно поправляя сползшую ткань с плеча. Никого, кроме него, в номере нет - ни слоняющегося без дела оператора, ни оборудования, ни чужих личных вещей. Только полуголый парень, недавно вышедший из душа. - Чел, ты... - голос застревает в глотке, терзая ее изнутри. Курсед тихо посмеивается, реагируя на чужую неуверенность, задёргивая плотную штору, лишая комнату дополнительного источника света. Паника колет пальцы, оседает где-то на сердце - в приглушённом рассеянном мерцании лампочки, стоящей у кровати, на него смотрели глаза - тёмные, глубокие, словно залежи ценной нефти, приковывая к месту, обжигая своим напором, по миллиметру стягивая одежду с тела напротив. Акума это ощущает, он это чувствует. - Это же не съёмки, верно? Чего ты хочешь? - Я хочу тебе кое-что предложить, - говорит Курсед, переходя с голоса на хриплый шёпот. Его пальцы теряются где-то в пушистых красных прядках, словно кровавые реки, текущих на белый махровый халат. Света в комнате всё ещё катастрофически мало, чтобы разглядеть все как следует, да и делать это - фатальная ошибка, куда более опасная, чем прыжок в жерло вулкана. Курсед и сам напоминал вулкан - медленно шипящий, возвышающийся над всеми, разгорающийся убийственным пламенем, сносящим все на своём пути. Но сколько Акума не старался, потирая глаза подрагивающей рукой, лицо девушки слетало, как нелепая дешёвая маска, являя то истинное, что было скрыто за ней - кофейные щёлочки с веером густых ресниц, острые скулы и пухлые, наверняка мягкие губы, растянутые в тонкую линию издевательской улыбки. В животе становится тяжело, настолько, что каждый вдох отдаётся жгучей болью. Только этого, блять, не хватало! Акуме хочется, чтобы это все оказалось шуткой, пусть неудачной и совсем не смешной, но шуткой. Чтобы он мог криво посмеяться, кивая тяжёлой головой, собрать вещи и уехать далеко, туда, где нет персикового запаха и хриплого голоса, оседающего на него плотными слоями воска, раз за разом обжигая только сильней - если эти звуки яд, то парень никогда не сможет раздобыть противоядие. Но Курсед, ожидаемо, думает иначе, подходя почти вплотную, заставляя неосознанно сесть на кровать - белую и мягкую, заправленную бежевым покрывалом. Он садится рядом, оказываясь слишком близко, непозволительно для их социальных ролей. Его рука будто случайно касается чужой ноги, проскальзывая по острой коленной чашечке, попадая прямо по раскалённым нервам - сердце в груди протесто воет, пока сознание ещё пытается впрыснуть капли адекватности в происходящее. Акума втягивает воздух носом, опуская голову вниз, где на полу бегают линии натёртого паркета - персиковое масло забивает пазухи, срывая аварийный рубильник. Все, дорога назад отрезана - и они оба это прекрасно понимают. Стеклянные глаза мечутся вверх, застывая на лице рядом - Курсед не останавливается - улыбается, опуская плечо, позволяя махровому халату скользнуть вниз. Тонкая шея и острые ключицы - все такие же чистые и девственно-невинные, без родинок и других пятен, слегка блестят от слабого света прикроватного торшера, переливаясь бликами нанесённого масла. Оно не впитается в тело, нет - его нужно впитать, растереть по нему ладонями, собирая излишки кончиками пальцев, точно нектар пышущих жаром августовских плодов. - У меня, - Акума делает паузу, всеми силами пытаясь вернуть мысли обратно в треснутую коробку черепа. Воздух в номере пропитался фруктовой сладостью, которая успела забродить, опьяняя сильнее спирта - бутылочка шампанского в ведёрке тоскливо покрывается испариной, к ней так никто и не притронулся. Парень шумно выдыхает, все же отрывая взгляд от Курседа, что не перестаёт улыбаться, все сильнее скаля ровные зубы. Глаза прилипают к стене рядом с кроватью - с каких пор в моду снова вошли фактурные обои? - У меня девушка есть, - произносит одними губами, искренне пытаясь поверить в сказанное. Она же есть, верно? Но тихий смех парня рядом поливает зерно сомнения в душе, раскалывая сознание на две неравные части. Голос Курседа - бархат, глубокого винного цвета, строгий, надменный, с тенями, похожими на бездонные реки и берегами алого света. Это роскошь, барокко с угловой перспективой, нестабильностью и подвижностью пространства. Это - искусство, что течёт медленными струями, точно раскалённая магма, выжигая все до безжизненного тла. И Курсед это знает - читает в кукольном взгляде плывущих глаз, где под болотной трясиной кипит сухой торф - насколько это нравится, насколько выбивает из привычной колеи, заставляя коленки дрожать, стукаясь друг о друга, и кадыку гулять по тонкой шее, сглатывая скопившуюся в горле вязкую слюну. Улыбается, осознавая своё превосходство, откидываясь спиной на кровать, позволяя халату полностью оголить плечи. Сдавленно мычит, вытягивая руки вперёд, пуская кровь к уставшим мышцам - медленно, тягуче вытягивая один единственный звук - а больше и не надо, этого вполне достаточно. - Уверен? - Уверен, - Акума слышит, как дрожит его собственный голос, сводит колени вместе, неосознанно оттягивая край футболки холодными пальцами - он снова и снова обманывает себя, заводя в сложнейший лабиринт из всевозможных правил, где дрочить, представляя в голове образ своего работодателя - непростительная дерзость, которую можно совершить, пока ночь занавесом скрывает непотребство в комнатной тени. А вот признаться ему в этом, смотря ровно в глаза - сродни пытке, при которой под тонкую пластинку ногтя вгоняют наточенные шпажки - больно до щелчков в сознании, но член почему-то каждый раз решает иначе, упираясь в грубую ткань свободных штанов. - У тебя встаёт, - сердце пропускает удар, падая на пол с глухим стуком. В секунду тело словно умирает, полностью теряясь в пространстве, прежде чем втянутый воздух может запустить его снова. Нет, ему точно послышалось, Курсед не мог сказать именно это. Он не мог видеть. Не мог же... - Нет, - произносит совсем тихо - выходит неубедительно: ни для парня рядом, ни для самого себя. - Не пугайся, я все понимаю, - его рука оказывается на плече, невесомо сжимая его. На лице играет тонкая улыбка, словно прорезь на тёмном небе - Акума дёргается, не решаясь поднять головы. Он всеми силами хотел избежать этого разговора, даже не думая о нем, а тот настиг его так внезапно, прилетая как пуля в тонкий висок. - Я все понимаю, не парься. Все мы люди, в этом нет ничего, - парень делает паузу, смакуя всевозможные слова, описывающие сложившуюся ситуацию. Его это веселит, ещё как - Акуме от этого вообще не смешно. Хочется, чтобы это закончилось. И как можно скорее. - Сверхъестественного. Да - сверхъестественного. Это тело умеет возбуждать, вопросов ноль, и...разве не было бы круто, перестать прятаться по ту сторону кадра? - улыбается, дожидаясь ответной реакции на свои бесцеремонные слова. Акума реагирует, реагирует на все, хоть и старается не подавать виду - низ живота ужасно печёт, скручивает, до тягучей боли в костях, что вот-вот лопнут от подобного. Длинные пальцы приковывают взгляд, запутывая его в покрашенных волосах, намеренно долго накручивая непослушные прядки, а тихий, немного севший голос добивает без права последнего слова - Курсед нагло ворует его у него, надменно улыбаясь в ответ. Акума на это реагирует. И он об этом прекрасно знает. Чужие ладони касаются его лица, оглаживая слегка шершавую кожу, потрепанную холодным ветром. Этот контраст плавит ещё сильнее, когда мягкие пальцы проводят по губам, чувствуя каждую обветренную неровность. Кажется, Курсед настроен серьёзно. А у Акумы, кажется, заканчивается кислород. - Ломаешься, как сучка, - выдыхает, едва касаясь губами алеющего уха. Этого хватает, чтобы отбросить все остаточные сомнения, самостоятельно поддаваясь вперёд - похуй + поебать на все то, что случиться после, прямо сейчас они оба падают на кровать, сминая губы друг друга, смакуя их, точно сахарную вату - по тоненькой ниточке, пока та полностью не исчезает, растворяясь на языке. Курсед победно ухмыляется в поцелуй, и это раздражает где-то на подкорке сознания. По всем правилам нужно бы оттолкнуть человека, забрать вещи и хлопнуть дверью, но тот небольшой список правил уже был нарушен, глупо давать заднюю сидя в зале суда - Акума расслабляет руки, позволяя пальцам зацепиться за чужие плечи, больше не упираясь ими в распахнутую грудь. Курсед победно улыбается, наклоняясь ниже к самому уху - кончиком языка проводит по горячей мочке, шумно выдыхая носом - знает, что парня под ним ведёт от любых звуков, особенно низких, протяжных, и пользуется этим без зазрения совести, добавляя тихий голос в недвусмысленное мычание. А Акуму и правда ведёт - тело тут же покрывается мурашками. - Я бы трахнул тебя прямо сейчас. Все, вот она - конечная станция поезда, несущегося в небытие, за которой одна сплошная чёрная дыра без света и звука. Только пустота, отключающая мозг, и морозная неизвестность. И Акума понимает, что его шаттл терпит крушение - убеждается в этом на сто процентов, когда губы смыкаются, и чужая рука оказывается в волосах на затылке. Бежать слишком поздно, да и если быть честным - не очень хочется. Курсед синоним слова непостоянность - он щурит глаза, играя на камеру, нарочито медленно выдыхая, приправляя это тягучим звуком «м», ластится сам к себе, изгибаясь, словно струя воды, сброшенная с обрыва, доводя до экстаза - не себя - людей за экраном, прекрасно зная о том, что не попасться в его сети попросту невозможно, стягивая отельный халат с покатых плеч. А прямо сейчас, он - смотрит сверху вниз, блуждая ладонями там, где ему хочется, приковывая к постели одним только взглядом. Его руки везде, даже там, где им быть не положено - не положено ехать на красный, но у Курседа видимо редкая форма дальтонизма, ведь он не только не тормозит перед пешеходом, он сносит его к хуям, оставляя без чувств и возможности двигаться - безвольность растекается по венам, точно жгучий укол, введённый в мышцу - Акуме, кажется, от него хуёво. Он от него задыхается. И ищет спасения в губах рядом, от которых пахнет клубничной гигиеничкой. Сегодня все слишком странно - они оба сегодня слишком странные. Ночь надёжно скроет все их незримые пороки, навсегда сохраняя в секрете то, что происходит за закрытой дверью отельного номера, поэтому, пусть руки блуждают по чужим телам, очерчивая выпирающие кости и размазывая малиновый румянец по молочной коже, пусть губы терзают друг друга, сминая и выбивая каждую крупицу сохранившегося воздух - он сегодня ни к чему, пусть желание возьмёт верх над разумом, позволяя сегодня все без правил и ограничений - на утро Курсед вряд ли захочет это обсуждать, Акума тем более. Парень целует грубо, кусая до колкой боли, не давая времени привыкнуть. Просто берёт все, что видит, все, до чего может докоснуться. Акума отворачивает голову, скрывая лицо за ворохом волос - бесполезно, двое горящих глаз без труда улавливают алые пятна на белой коже, что смешиваются с природным молочным цветом, разбавляя его влагостойким румянцем. Курседа нельзя назвать фанатом кисельных напитков, да и сладости в виде варенья он обходит стороной, но эту вишню, цветущую прямо на теле, хочется вкусить, коснуться языком и забрать весь её вкус, смакуя на самом кончике, чтобы никому, никому из обычных прохожих она не досталась. Тёмные глаза разливаются тягучей карамелью, доведённой до кипения на бесконтрольном огне. Акума не хочет иметь с этим дело, да и от сладкого его давно тошнит, но руки сами неосознанно тянутся ближе к бушующему гейзеру, по локти утопая в вязком сахаре. Курсед шепчет что-то неразберимое в самое ухо, стараясь, чтоб ни один звук не опал мимо, ладонями исследуя тело под ним - оно вьётся, дёргается, стоит пальцам задеть набухшие соски или провести ногтем по впалым рёбрам. Любые слова, сорванные с пухлых губ, тут же окрашиваются в пошло-алый цвет, тягуче, словно карамель, забиваясь под кожу. Голос Курседа - персональный для Акумы грех, который нельзя отпустить, сколько не бейся лбом о крест - потому что он попросту этого не хочет, никогда не покается в содеянном, собственноручно вырезая тонкие литеры звуков у себя на подсознании. Ему кажется - это конец. Он никогда в жизни не чувствовал себя так - тело словно разваливается на части, собираясь по кусочкам и вновь рассыпаясь, стоит чужим губам мазнуть по выпирающим лопаткам, или языку пройтись по основанию ребра. Акума закусывает губу, лишь бы не завыть во весь голос, вместо этого из горла выходит сдавленное мычание - Курседа это полностью устраивает, он клонится ниже, позволяя своим вьющимся волосам опасть на дрожащее тело, задевая ими набухшие соски, улыбаясь на совсем тихие ругательства прямо ему в лицо. Парень под ним - одно сплошное чересчур, и сейчас его настолько переполняют чувства, что организм попросту не выдерживает: одинокая слезинка быстро бежит по впалой щеке - Курсед подбирает её своим пальцем, размазывая у самых губ. - Хочешь чего-то? - член ударяется о живот, оставляя на коже влажный след от покрасневшей головки, стоит одежде оказаться где-то у подножья кровати. Курсед продолжает улыбаться, а Акуму это бесит до щелчков в голове. - Ты можешь сказать мне, - едва касается подушечками пальцев ствола, ооо. - Всего пара слов, и твои мучения прекратятся, - Курсед прикусывает мочку, издавая приглушённый стон, который сносит голову окончательно - «а» на выдохе скользит по телу беглыми мурашками, оседая там, где ей и место - член дёргается, неприятно упираясь в живот, от чего Акума морщится, шипя сквозь сомкнутые губы. - Прикоснись, - Курсед медленно ведёт ладонью по ключицам, пальцами зажимая выпирающую кость, опускается к груди, намеренно игнорируя припухшие горошины сосков, надавливая на солнечное сплетение, на рёбра, рвущие тонкую бледную кожу, оказываясь на животе, размазывая по нему тёплую смазку. - Прикоснись ко мне. Пожалуйста. - Ты милый, - он не сильно щипает худое бедро, оставляя на бледной коже розоватый след. - Особенно когда переступаешь через себя. - Если, - Акума с трудом выдавливает из себя каждый звук. Позже он об этом пожалеет, возможно даже очень, но в данный момент будущее не имеет и толики смысла - только тёмные дурманящие глаза, смотрящие сверху, и горячая ладонь, медленно оглаживающая внутреннюю сторону бедра. - Скажешь ещё слово и я передумаю. - Как будто я позволю, - хмыкает в самые губы, что раздражает до невозможного, прежде чем сомкнуть их вновь, рукой накрывая дёрнувшуюся головку. Тихий стон тонет в поцелуе, отдавая вибрацию, которая ощущается сейчас сильнее тока, что течёт в розетке рядом с кроватью - они оба два фотона, столкнувшиеся друг с другом только ради одного - чтобы загореться яркой вспышкой, взаимно угасая до густой черноты. Курсед опускается ниже, мелькая ворохом окрашенных волос, тут же попадая губами по члену, обводя языком выпирающие венки. Он скользит языком по головке, нажимая кончиком на уретру, размазывая естественную смазку и собственную слюну по чужому члену, натурально сходя с ума от приглушённых стонов, которые парень всеми силами пытается заглушить, но выходит это откровенно плохо - до откровенного хорошо. - Нравится? - обхватывает, сжимает пальцами член в кольцо, пока Акума цепляется руками за мягкое покрывало под ним, закрывая глаза, чтобы не видеть этих огненных прядей, пляшущих как бесконтрольные искры в костре, не обращая внимания на тугую боль в животе, которая становится только сильнее, стоит ладони задержаться на головке, желая лишь получить разрядку. Его голос стал самым настоящим наркотиком, запретным плодом в райском саду. И Акума на нем помешался. Подсел, без права выйти чистым. Слушать его сейчас - болезненное удовольствие. - Да, - выдыхает через силу, неосознанно поддаваясь бёдрами вперёд. Курсед оглаживает внутреннюю сторону рукой, не давая двигаться самостоятельно, сгибая чужие острые коленки. - Нужно будет хорошенько постараться, чтобы получить большее. Курсед растягивает рукой кожу, чувствуя пульсирующие венки, где кипит кровь - ноги Акумы медленно разъезжаются в стороны, и он, кажется, сыпет на него смертельные проклятья, но его это только веселит, до растягивающихся губ, до тянущей боли в челюсти. Он проводит языком вдоль всего ствола, цепляя зубами тонкую кожу, от чего Акуму подбрасывает на кровати, совсем выбивая остатки воздуха. Зелёные глаза мутнеют в момент, стоит губам полностью сомкнуться, обдавая член жаром, позволяя слюне вязко стекать вниз, а языку блуждать вокруг головки. Она пульсирует и мелко дёргается, упираясь почти в самую глотку - солоноватый привкус оседает на корне, пока руки вжимаются в напряжённые бёдра. Курседу уже плевать, что дышать совсем нечем, и голова кружится от кольца асфиксии на шее - он стонет, посылая вибрацию по налитому члену, взвинчиваясь от внутреннего восторга - Акума зарывается пальцами в его волосы, оттягивая пряди, изгибаясь до хруста в спине, и течёт все сильнее и сильнее, упираясь головкой в тугую глотку. - Будь терпеливее, - отстраняется, растягивая улыбку, заглядывая в мутные зелёные глаза - кажется, в них начался пожар, испепеляя такой нужный кислород. Его губы опухли и покраснели, местами на них блестит то ли слюна, то ли естественная смазка, которую он размазывает пальцем, собирая излишки с подбородка, размазывая по языку. - Нам некуда торопиться. Курсед подтягивается вверх, утыкаясь носом в чужой, мимолётом касаясь губ - целует. Целует мокро, более не теша себя детскими играми, размазывая солоноватую смазку, смешивая её со слюной, которой в миг становится слишком много - они оба тонут, захлёбываясь и идя ко дну слишком долго для такой короткой сцены, но в зале зрителей нет, а значит и сценарий давно отправлен в мусорное ведро. Акума все гнал от себя реальность, нарекая ее нездоровой фантазией, но прямо сейчас, видя эти мерцающие осоловелые глаза, опухшие красные губы и блестящую кожу так близко к своему лицу попросту сдался - гори оно все в Аду, и ебаный Курсед со своим блядским голосом за компанию. - Так и знал, что тебе это понравится, - усмехается, обдавая тёплым воздухом чужие губы, вновь припадая к ним - тонкая кожа начинает гореть, распухать, а сердце, бьющееся в запертой клетке, вот-вот покинет разморённое тело. - Неужели твоя девушка никогда не сосала тебе? Выглядишь как девственник, подрочивший первый раз. Вместо ответа Акума стонет ему прямо в губы, жмурясь до белых пятен на глазах - открывать их страшно, как и узнать, что все происходящее здесь - всего лишь сон, больное воображение, не дающее ему уснуть после рабочего дня. Все кажется таким не реальным, что уже становиться плевать - на список нерушимых правил, на девушку, что вроде как все ещё встречается с ним, и на то, что мужчины его ни капли не привлекают - плевать, пока чужая ладонь давит на уздечку, массируя налитую головку, выбивая такие звуки, о существовании которых парень и не знал. - Повернись. Курсед давит на плечи, заставляя выгнуть спину - Акума ругается себе под нос, не надеясь, что будет услышан, - пальцы сжимают ворсистое покрывало, хватаясь за него как за спасательный трос - прежде чем протяжно выдохнуть, освобождая лёгкие для нового персико-шампанского аромата, и, наплевав на все, в том числе на тот список моральных правил, что он строил у себе в голове, и собственную гордость, запирая её в надёжном ящике до самого утра, поднимает бёдра выше, чувствуя, как лицо начинает гореть от осознания того, как по ужасному пошло это выглядит со стороны. Курсед достаёт из ведёрка, где одиноко стояла маленькая бутылочка игристого вина, кубик льда, мгновенно обжигающий мягкие подушечки. Он сразу начинает таять, превращаясь в беглые ручейки воды, что змеями обвивают пальцы, стекая по запястью на постель. Улыбается сам себе, ощущая холод, от которого понемногу трезвеет - это ощущается как глоток свежего воздуха в замкнутом пространстве. И он хочет им поделиться с тем, кто самолично прыгнул с ним на самое дно, отрицая спасательные жилеты и галлоны спёртого кислорода. Курсед достаёт из ведёрка ещё один кубик, от чего бутылка наклоняется, тихо ударяясь о металлический бортик. Он кладёт замороженную воду на поясницу, размазывая образовавшуюся лужицу по коже, постепенно смещаясь вниз. Акума задерживает дыхание, забывая как дышать, когда одна из капель пробегает по животу, срываясь с напряжённого бока, задевая пульсирующую головку. Надломано выдыхает, стоит холоду кольнуть раскалённое тело - к этому он точно не был готов. Такое вообще сложно представить, даже в самых извращённых фантазиях. Он плавится не хуже, чем кубик льда в чужих пальцах, скользящий по разгорячённому телу, словно перо по отшлифованной бумаге, рисующий округлые узоры на ягодицах, пока быстрые капли срываются вниз по бёдрам - капель под небом весенней эротики. Слишком. Это просто слишком, настолько, что переполненный сосуд трещит от натиска влитого в него напитка под названием «ощущения». Их много. Катастрофически много. Ведёрко вновь цокает, Курсед отводит ягодицу в сторону, у Акумы непроизвольно расширяются зрачки и рот застывает в угасающем вскрике - кубик льда очерчивает круглые мышцы, слегка надавливая на сжатый проход. - Боже, блять, - тяжело дышит, сглатывая скопившуюся слюну, вжимаясь лбом в плед. Такой контраст температур убивает без предупреждения, заставляя протягивать каждую гласную с такой истомой в голосе, что рука Курседа дёргается, ненамеренно проталкивая ледышку внутрь. Кажется, от прозвучавшего после этого тихого, но глубокого и хриплого стона оба кончат раньше времени - но парень привык играть с огнём, поэтому вновь тянется к бутылке, доставая ещё один кубик. - Не лучший момент для упоминания Бога, не находишь? - хмыкает, вновь проводя по мышцам, видя, как те сжимаются, реагируя на холод. Курсед втирает оставшийся осколок, пока и он не становится водой, быстро убегающей вниз по пунцовой коже. - Холодно? - Да, - быстро кивает, хватая воздух ртом. Лёд широкими движениями скользит от копчика до мошонки, задерживаясь на округлых мышцах, куда его проталкивают длинные пальцы. Кубик выскальзывает, вновь погружаясь внутрь, полностью исчезая, излишками воды вытекая наружу - капельки срываются, холодным лезвием терзая разгорячённую кожу: Акума от этого стонет в покрывало, невольно кусая его. Курсед показательно стонет следом, наигранно вытягивая гласные, переходя на глухие шипящие, лишь бы ввести ещё один укол возбуждения в и без того переполненное тело. Акума заметно вздрагивает, утыкаясь лицом в измятое покрывало, пропахшее отельным кондиционером для белья - в любой другой ситуации он бы покривился, вдыхая химозные цветы, оставшиеся от порошка, но в данный момент это было меньшее, что его волновало - руки тряслись, рискуя уронить безвольное тело, пока по нему скользили тёплыми ладонями, мокрыми от смазки и кубиков растаявшего льда. Пальцы надавливали на позвонки, рвущие тонкую бледную кожу. Курсед медленно обводит края мышц пальцем, собирая вытекающие наружу капли воды, вновь проталкивая их обратно, входя внутрь на одну фалангу. - Сука, - сдавленно цедит сквозь зубы, когда чужой палец оказывается внутри, обводя ребристые стенки, проникая все глубже и глубже. Акума теряет все, что у него есть - осколки разума, голову, контроль над телом. А это всего лишь пальцы - основное действие ещё впереди. Курсед губами проходит по позвоночнику, языком вырисовывая проглядывающие косточки. Его собственный член уже блестит от обилия смазки, оставляя липкий след на чужой ягодице, прежде чем головкой уткнуться в мышцы, медленно толкаясь на пробу. Акума, кажется, перестаёт дышать, пока член не оказывается внутри. Курсед толкается бёдрами вперёд, наконец входя полностью. - Блять, какой ты узкий, - успокаивающе кладёт руку ему на бедро, оглаживая кожу, пощипывая её пальцами, замирая. - Ты в порядке? - Блять, - все, что Акума может на это ответить, чувствуя, как нервы внутри рвутся с протяжным хрустом. Член снова оказался внутри, растягивая вокруг себя тугие стенки. - Умница, - Курсед толкается бёдрами, входя так глубоко, как только может - у Акумы от неожиданности стон застревает в горле, заставляя вжаться в кровать всем телом. Это действительно сносит крышу - резко и безвозвратно, сродни чистому героину, пути назад от которого нет - одна сплошная вперёд, прямо в бездну со звенящей пустотой в голове. - Просто умница. Но Акума не понимает. Он вообще ничего не понимает последние несколько дней. А сейчас, когда слышит дурманящий голос совсем близко, прямо за своей спиной, способность думать и вовсе исчезает, умирая прямо там, где в животе плотно стягивается узел, не давая дышать - только всхлипывать и давиться собственными звуками, внезапно клокочущими в груди. Курсед выбивает их каждым новым толчком, смешивая со своими - масло и вода, так гармонично сочетающиеся, но до ужаса неоднородные. Акума обязательно подумает над этим позже, смакуя момент на кончике языка, ощущая чужие ладони на бёдрах, пачкая подаренное девушкой бельё - но все это, естественно, сущие мелочи. Он не может сдержать протяжного всхлипа, сильнее вжимая голову в матрац - в голове щёлкают фейерверки, кожа плавится, словно белый текучий воск, превращаясь в парафиновые слёзы на измятой постели, чужие руки размазывают, мнут его, не давая кипящей крови остыть - пальцы впиваются то в ягодицы, то в бёдра, оставляя неосторожные полумесяцы от ногтей, пусть и стриженных почти под корень, ухожено обработанных в одном из салонов. - Не останавливайся, - скулит сквозь сомкнутые губы, выдыхая через раз. - Умоляю. - Попроси ещё раз, - У Курседа в висках грохочет кровь, заливая взор ярко алой пеленой. Его крошит, ломает от этих звуков - какова ирония - актёр готов упасть в ноги к простому самоучке, лишь бы слышать как разбивается этот голос, реагируя на каждое прикосновение. - Пожалуйста... - Акума весь трясётся, жалостливо пытаясь качнуть бёдрами назад, но чужие пальцы сильно сжимают кожу, прощупывая каждую косточку под ней, не давая своевольничать - Курсед, кажется, упивается подобным распалённым рвением, но перестать играть не может, самостоятельно прижимаясь ближе, входя достаточно глубоко для нового низкого стона, разливающегося по кровати. Движения становятся все быстрее и резче, заставляя Акуму непроизвольно скользить по сбитому покрывалу, задевая его набухшими сосками, поскуливая от каждого прикосновения, полностью утопая в охвативших его ощущениях. Его член бьётся о кожу на животе с каждым толчком, размазывая все новые и новые капли, буквально сочащиеся из красной головки. Он хочет что-то сказать, выкрикнуть что-то парню, который сжимает его бёдра, каждый раз утапливая его сильнее головой в постель, но выходит это очень плохо - несвязные друг с другом слова практически лишены голоса, осевшего до низкой хрипотцы от истощения, удовольствия и отчаяния. Слов между ними больше нет - они попросту теряются, лишаясь и малейшего смысла. Есть только нескончаемая бездна, окутывающая с головой оба тела, пышущих нескрываемым вожделением. От Курседа вкусно пахнет - Акума заебался врать самому себе всю эту неделю, безуспешно убеждая себя в обратном. Еще в первый день, когда Миша объяснял ему основы его новой работы, а этот еблан вышел из горячего душа в одном халате, комнату обдало не только паром от льющегося кипятка. Персики. Отовсюду пахло персиковым гелем для душа, каким-то цветочным бальзамом и маслом для тела, делающим бледную кожу блестящей, плавящийся под большими светильниками. Если секс и имеет особый запах, то это точно персиковый гель, брызги сладкого шампанского и отельный кондиционер для белья. Курсед двигается так быстро и размашисто, как позволяет теснота чужого тела, наклоняясь вперёд, касаясь губами напряжённой спины - Акума непроизвольно закатывает глаза, когда чужой член оказывается очень глубоко, выстанывая избитую «м», содрогаясь всем телом. Колени онемели до колкой боли, вжимаясь в матрац - смесь смазки и растаявшего льда вытекала наружу, быстрыми каплями проходя по горящей коже, срываясь на постель, образуя пятна на светлом белье. Кажется, у работников отеля все же останутся вопросы, когда утром нужно будет выселяться отсюда. Член изнывающе пульсирует, постоянно сочится предэякулятом, пачкая поджатые мышцы живота - хочется прикоснуться к себе, до звёзд на ткани закрытых век, ослабить гордиев узел внизу, но ладони продолжают сжимать мягкое покрывало. Парень толкается бёдрами вперёд, ударяя по простате при каждом движении. Курсед сжимает член в кольцо у самого основания, не давая закончить раньше - перед глазами заискрились звёзды, когда вместе с этим головка прошлась по простате, заставляя протяжному стону вырваться наружу - если он продолжит в том же духе, Акума просто умрёт как личность, призраком растворяясь в номере люксового отеля. Неплохая смерть - отключиться в момент пикового наслаждения, но парень его так просто не отпустит - рука начинает скользить вверх и вниз, вторив движениям бёдер. Акума стонет громче, чем в любой момент до этого, срываясь на крик - Курсед чувствует, как стенки начинают сжиматься все сильнее, шипя и до тянущей боли сжимая чужие бока. Сил больше не остаётся, они солёными каплями выступают на теле, скатываясь вниз от быстрых толчков. Акума почти задыхается, то сжимая то отпуская истерзанное покрывало - оргазм проходит сквозь него, заставляя дрожать. Он глубоко глотает воздух, по новой запуская сердце в сжатой груди - долгожданная эйфория полностью убила его как человека, заставляя разбиться на миллионы осколков. Его член медленно смягчается, а ноги устало разъезжаются, все ещё подрагивая в ляжках, когда Курсед выходит, отпуская наконец измятые бёдра, утром на которых зацветут подкожные цветы. -Я надеюсь, мне полагается двойная оплата,- выдыхает, раскидывая затёкшие руки, чувствуя, как чужая сперма каплями стекает на поясницу. -Я могу подумать над этим, - проносится около уха, прежде чем кровать тихо пищит, принимая на себя второе обмякшее тело.