гонка под названием "жизнь"

—Напомни мне, почему я должна здесь находится? —Констанция положила голову на мужское плечо, почувствовав поцелуй в макушку. —Ты моя жена, Констанс, ты здесь, чтобы поддержать своего самого лучшего мужа, —выдохнул ей в затылок, прижав к себе ближе за талию. —И самого скромного, конечно, —ухмыльнулась она, подавившись вдохом, когда сухие губы коснулись шейного позвонка.—Что ты творишь? —Тихо пискнула она, обхватив губами бокал с вином. Соглашаясь выйти замуж за Себастиана Найта, Констанция подпись ставила точно не на брачном контракте, а на бланке со сделкой с Дьяволом. И не ручкой, наверное, расписалась, а кровью своей, что прямо из вен на бумагу капала. —Целую свою самую красивую, —шея.—Умную, —плечо.—Самую сногсшибательную и умопомрачительную жену, —развернув её к себе лицом, прикоснулся к губам под протесты о том, что на них помада. —Ты весь в помаде, —салфеткой она принялась оттирать алые пятна с его губ.—Очень непрофессионально, мистер Найт, —оттянула его нижнюю губу зубами. —Это всё вы, миссис Найт, и ваш наряд, —он сжал её талию ладонью, другой погладив бедро. —Или просто кто-то слишком зациклен на сексе, —с игривым прищуром взглянула на Себастиана, закусив губу. —Секс? Что такое секс? —Себастиан хрипло посмеялся, заправив выбившуюся прядь волос ей за ухо. Констанция закатила глаза, допив остатки вина, что плескались на дне бокала и уткнувшись носом в его шею, что пахла древесными пряными нотками парфюма, который она подарила ему на прошлый день рождение. —Хочу домой, —по-детски хныкнула она. —Ещё немного и поедем, —прикоснулся губами к её виску. —Я выйду на балкон, здесь душно, —шепнула Констанс, отстранившись от мужчины. Себастиан кивнул ей в ответ, бросив взгляд на циферблат на запястье и скинул с плеч пиджак, набросив его Констанции на плечи. —Там холодно, —ещё раз коснулся губами её лба. Констанция кивнула, схватив со столика маленький клатч и вышла из душного помещения на широкий балкон, оперевшись на перила. Она вытащила из сумочки пачку вишнёвых сигарет и зажигалку, сделав первую затяжку. Констанция выдыхала дым сквозь зубы, глядя на звёздное небо в попытках разглядеть хоть одно созвездие, что ей не удавалось никогда. —Какого хрена, любовь моя? —Себастиан сигарету, зажатую между тонких пальцев, вытащил, бросив в ближайшую урну.—Мы ведь говорили об этом. Констанция закатила глаза, поправив воротник его рубашки, уткнулась носом в ключицу. —Прости, —выдохнула, не отрываясь от шеи.—Я просто устала и у меня жутко болит голова, —почувствовав прикосновение тёплой ладони к напряжённой спине. —Пошли, —Себастиан взял её ладонь в свою, потащив к выходу. —Себастиан, давай вернёмся. Со мной всё в порядке, —шепнула Констанс, обхватив его предплечье рукой. Себастиан фалангами пальцев почти невесомо погладил её щеку, прикоснувшись ко лбу губами. —Помнишь, что я тебе сказал однажды? Если что-то заставляет тебя чувствовать себя некомфортно, я сделаю всё, чтобы этого не было в твоей жизни. К сожалению, не посещать подобные сборища совсем я не могу, но минимизировать их количество и времяпровождение здесь вполне в моих силах, —выдохнул Себастиан, обхватив её плечи. —Спасибо, —шепнула, притянув Себастиана за шею для поцелуя. Это было гораздо сильнее слов. Его безоговорочная поддержка и то, что он всегда считался с её мнением. Себастиан часто спрашивал у неё совета или просил о помощи, что для такого мужчины как он было сродни унижению и Констанция знала насколько это ценно. —Люблю тебя, —ему в губы. Себастиан не любил громких слов, клятв в любви или постоянных признаний, но была единственная фраза, которую он каждый день говорил, пытаясь выжечь это на её черепной коробке. —Это всегда ты, любовь моя. Ты всегда на первом месте. Ты важнее всего в этом чёртовом мире. *** У разочарования не-пе-ре-но-си-мо скверный вкус, он оседает на языке чем-то горьким и вяжет, словно неспелая хурма, сводя челюсти в болезненном оскоме. Себастиан разочарования в жизни хлебнул достаточно, но никогда ещё оно не было настолько горьким. Однажды маленькому Себастиану мама сказала: «Самую сильную боль нам причиняют те, кого мы любим, милый.» Это было истиной. Словно законом жизни — «Никогда никому не доверяй свою душу». Себастиан доверил. Отдал свою гнилую душонку в руки ангела. Но ангел пал, опорочил себя грязью и ложью и стал даже хуже любого демона. И сейчас глядя в малахитовые радужки, что ещё недавно были для него самыми родными, Себастиан видит только ложь-ложь-ложь. Ничего большего. —В чём дело, милый? Что-то произошло? —Шепнула Констанция, подходя к нему ближе, за лацканы пиджака хватаясь. —Думаешь, можешь трахаться со своим боссом и продолжать носить мою фамилию, Констанс? —Бросив на стол стопку фотографий. Пустить ей в грудную клетку, отравленные ядом паралитического действия, стрелы, пробивая остриём плоть и мышцы. —Какого чёрта ты несёшь, Себастиан? Сдержать рвущийся наружу всхлип, проглотить его стеклянной крошкой, трахею изнутри рассечь осколками покрупнее, так что кровь по горлу в ротовую полость брызнет. —Согласен, правда — дерьмовая штука, жёнушка. Особенно когда она вскрывается, —грубо трепнув её по щеке, стряхнуть слезу, что предательски по скуле скатилась. Констанс нижнюю, накрашенную губу, зубами захватила, нещадно смазывая слой помады, сдирая верхний слой эпителия до проступивших капель крови, что с цветом губ слились. —Себастиан, —в тщетной попытке отрезвить, Констанс ладонь на щетинистую скулу положила, пальцами огладив острые углы.—Взгляни на меня, прошу, —желая взглянуть в стальные глаза, увидеть там хоть что-то, скупые остатки прежней нежности и любви.—Неужели ты правда поверишь в это? Поверишь не мне? Себ, не поступай так со мной. Не поступай так с нами, прошу, —носом уткнувшись в его ключицу, всё же всхлипнуть. Громко, так чтоб стыдно за слабость стало. Обхватив руками его плечи, смять пиджак в кулаках, едва ткань не прорвав ногтями, словно пытаясь удержать вырывающегося из рук тигра, когда он пастью вгрызается в твою плоть. —Убирайся вон, Констанс. Убирайся, пока я позволяю тебе уйти спокойно. Пока я даю тебе шанс съебаться к чертям вместе с твоим ёбырем, не вышибая ему мозги, —кулаки сжав до хруста костей, чтобы в приступе ярости, к ней не прикоснуться и не причинить боль. Констанция Уинтер — женщина, что однажды смогла его сердце, кишащее паразитами, покрытое гноем, очистить от чёрной смоли своим ослепляющим светом, пятнаясь во всей той грязи и крови. Констанция Найт — женщина, что потопталась каблуками на его грудной клетке, проломив рёбра и вырвала фиброзно-мышечный орган, в кулаке его размяв, словно гнилой фрукт. Себастиан сигарету к зажигалке поднёс, едва в пальцах её не сломав, затянулся так глубоко, словно желая, чтобы дым полностью наполнил лёгкие. И сигарета на вкус оказалась приятнее, чем её глаза, что сейчас словно ложью наполнились до краёв циановых радужек. —Ты и вправду хочешь, чтобы я ушла, Себастиан? Ты готов отпустить меня? Потому, что если ты сейчас скажешь «Да», я уйду и больше никогда не вернусь. Даже если ты будешь умолять об этом на коленях, а ты будешь, я знаю, —истерично смеясь, прошептала Констанс, грубо смахивая слёзы с щёк, ожидая его ответа. —Я не желаю больше тебя видеть, Констанция Уинтер. Никогда, —выдохнул Себастиан, в глаза её не взглянув, нарочно акцент сделав на фамилии. —Даже если однажды ты всё же узнаешь правду и пожалеешь о том, что сказал, Себастиан, —она носом шмыгнула слегка по-детски, тихий всхлип не сумев сдержать, —не приходи ко мне. Никогда. И колени от пыли вытерев, Констанс встала сквозь ноющую боль в мышцах, распрямив до хруста позвонков спину. За собой по полу потащила, изломанные, вывернутые в стороны крылья, что измазались в собственной крови и грязи. Падшим ангелам место в Аду, но у Констанции на вход туда теперь строгий запрет от Дьявола. *** В чемодан сгребая стопку вещей всегда педантично сложенных на полках в шкафу, Констанция слёзы предательские едва успевала со щёк смахивать ладонью, кольцом царапая кожу. Она обручальное с безымянного пальца стянула, едва не вывернув фалангу, положила его на комод (швырнуть в мусорку не хватило сил, семейная реликвия ведь). Первым делом Констанция по дороге домой забронировала билет на ближайший рейс, ей не было важно место прибытия, было важно лишь то, что билет нужен в один конец. Куда-то. Любая страна, город, континент. Констанция трусливо бежала из Бирмингема потому, что всё вокруг вызывало тоску и боль. В какой-то степени даже страх. Себастиан впервые в жизни её пугал. Её не пугало, когда среди ночи он возвращался с пятнами крови на белом хлопке. Она лишь спрашивала «Не твоя?» и выдыхала когда получала отрицательный ответ. Её не пугало когда очередной его конкурент нанимал кого-то, чтобы убить её. Констанция молча следовала инструкциям мужа. Её не пугало то в какой грязи они все находились и то сколько крови было на его руках. Но её пугал этот холодный яростный взгляд, которым Себастиан одарил её напоследок. И Констанция отчаяния своего хлебнула словно односолодового виски — крепкого, насыщенного вкусом специй, тёрпкого. Отхлёбывала жадными глотками прямо из горла, будто это единственная панацея, разработанная лжеалхимиком лично для неё и её болезни. И Констанция знала, эффект плацебо сработает на ура, её попустит, рёберный корсет перестанет давить на лёгкие и она вдохнёт полной грудью кислород, чувствуя впервые за долгое время, что живёт. Вот только спустя несколько месяцев действие «препарата» пройдёт и станет ещё хуже, чем было до этого, но она будет рада и тому, что уже получила. Остальное уже не важно. Панацеей Констанции будет билет в одну сторону. «Начинается посадка на рейс Бирмингем-Мюнхен» *** Констанция всегда ненавидела жару. Ненавидела палящее солнце, что на её бледной коже оставляло не шоколадный загар, а красные пятна. Ненавидела то, как солёные капли пота стекали по вискам и скулам, раздражая эпителий. Но в Сантьяго Констанции нравилось. Нравились доброжелательные, эксцентричные жители столицы, что чилийским вином с радостью делились с проходящими мимо и за ладонь хватали, затаскивая в жгучую куэку. Констанция, всегда ненавидящая и жару, и танцы, отплясывала с таким энтузиазмом, словно это было единственным, что помогало ей жить. Уезжать из Сантьяго было даже немного грустно. Но привыкшая за полгода к переездам Констанция, лишь сильнее обхватывала ручку маленького чемодана, ступая в душный аэропорт. Забежав в Дьюти-фри, она схватила с витрины маленький пузырёк «Jameson» и пачку непонятных сигарет с нарисованной на ней вишней. Расплатившись картой, Констанция выбежала из магазинчика, на ходу раскручивая бутылочку с алкоголем, залпом выпив его. «Начинается посадка на рейс тридцать четыре в город Ксанти, Греция. Всех пассажиров просим следовать к выходу номер три.» —Ваш посадочный талон и паспорт, пожалуйста, —мило улыбнулась девушка за стойкой. —Да, конечно, вот, —порывшись в сумке, Констанция протянула ей документы. —Можете проходить, удачного вам полёта. Констанция кивнула в ответ и зашла в салон, расположившись на своём месте у окна, головой оперевшись на прохладное стекло, что хоть немного спасало от жары. Салон понемногу наполнялся людьми, кто-то запрыгнул на кресло позади неё, коленями ударив в спину, кто-то аккуратно сел сбоку, кто-то облокотился на спинку стула спереди, кресло почти на её ноги обрушив. Всё было однотипно и привычно для Констанции-путешественницы-по-миру-всё-ещё-Найт (бумаги о разводе она подписать не смогла, из города улетела первым же рейсом в экономе). Чужое колено соприкоснулось с её, она попыталась отодвинуть ногу, но это было безуспешно, мужчина всё равно не отодвигал бедро. —Прошу прощения, не могли бы вы… —предложение оборвалось. Констанция взгляд ранее ясный подняла на побеспокоившего её человека, запнувшись на полуслове.—Какого чёрта? —Всегда мечтал побывать в Греции, —совершенно спокойно ответил он, мягко усмехнувшись.—Тем более со своей женой, —прикоснувшись фалангой пальца к её острым скулам, что за последние полгода стали ещё чётче и грубее. —То, что я не подписала бумаги, Себастиан, —его имя загорчило на языке, —не значит, что я всё ещё твоя жена. —Никаких бумаг нету, любовь моя, ты моя жена и так будет всегда, —губами коснуться хотел губ, но Констанция отвернулась, подставив лишь щеку. —Я не желаю больше тебя видеть, Констанция Уинтер. Никогда, —выдохнув прямо в ухо, обожгла горячим дыханием его скулу, едва сдерживаясь от того, чтобы не коснуться её губами.—Твои слова, Себ. Как видишь, я исполнила твою просьбу, но ты почему-то мою не смог, —прошептала тихо, чтобы голос не сорвался и не выдал её с потрохами мужчине напротив. «Дорогие пассажиры, мы готовимся к взлету и просим вас выключить все электронные приборы, убрать откидной столик, привести спинку кресла в вертикальное положение, открыть шторку на иллюминаторе и туго застегнуть ремни безопасности.» Констанция была благодарна этому объявлению, ведь Себастиан на мгновение оторвал от неё взгляд, что позволило взять минутную передышку. Курить хотелось невыносимо. Себастиан всегда ненавидел её страсть к курению, несмотря на то, что сам дымил как паровоз, видя сигарету в руках Констанции он злился часто, на плечо закидывая и ладонью след алый оставлял на бедре. Констанция иногда специально при нём сигарету поджигала (об этом она, конечно, никогда ему не расскажет). Мужская ладонь переплела свои пальцы с её, слегка дрожащими, Констанция взгляд ныне затуманенный подняла с недоумением в стальные радужки глядя. —Ты боишься взлетать, —прошептал, сильнее сжимая хрупкую ладонь. —Больше нет, —грубо отчеканила.—Как оказалось без тебя я мало чего боюсь, Себастиан, —приблизившись к его лицу. Констанция помнила как в страхе дрожало тело, когда ночной рейс «Бирмингем-Мюнхен» взлетал в небо, унося её от собственного сердца, что под подошвой мужских ботинок осталось перемолотыми в фарш ошмётками. —Не поступай так, Констанс, не совершай мою ошибку, —прислонившись к её лбу своим, выдохнул прямо в губы, слегка коснувшись верхней. —Я ничего не делаю, Себастиан, —горько усмехнулась. Как же, чёрт возьми, горько было всё вокруг.—Ты сделал это с нами, милый, —она прикоснулась подушечками пальцев к его лбу, скулам и татуировкам на шее, одёрнув руку словно обожглась.—Ты сделал нас такими, —она рукой небрежно махнула на него. —Прошу тебя, Констанс, мне так жаль. Мне чертовски, блять, жаль, —к губам её всё же прикоснулся своими.—Вернись. Я умоляю, любовь моя, вернись, —прошептал Себастиан, покрывая поцелуями её лицо. —Помнишь, что я сказала тогда, милый? —Наигранно ухмыльнулась она.—Если ты сейчас скажешь «Да», я уйду и больше никогда не вернусь. Даже если ты будешь умолять об этом на коленях. Ты сейчас не на коленях, но всё же умоляешь, —подбородок его до боли сжала пальцами.—Ты уничтожил меня, Себастиан, тогда—шесть месяцев назад, когда самолёт с рейсом в Мюнхен взлетел в небо, Констанция Найт умерла. Тогда, когда ты не остановил меня, милый, ты стал вдовцом, —она откинулся на спинку кресла, в попытке отстраниться от мужчины. —Я не отпущу тебя, Констанс. Больше нет, слышишь? Я сделаю всё, чтобы ты меня простила, —лицо её в свои широкие ладони взяв, отчеканил, пытаясь заставить её поверить в это. —Я не хочу, чтобы ты был рядом, Себастиан. Хочешь правду? Мне больно, когда ты рядом. Мне больно сейчас, когда ты прикасаешься ко мне. Больно, когда ты говоришь эти слова. Последние шесть месяцев я пытаюсь избавиться от этой боли и у меня только-только начало получаться, как ты снова появляешься и разрушаешь всё, —прохрипела она, зажав нижнюю губу зубами. —Я обещаю тебе, что больше не сделаю больно, —щёки её сжав в ладонях сильнее, заставил взглянуть на себя.—Больше никогда, любовь моя. Констанция не ответила. Лишь сильнее вжалась в кресло, оперевшись головой на окно. Кажется, она возненавидит Грецию. *** —Заходи уже, идиот, заболеешь ведь, —открыв дверь, Констанция пропустила мужчину внутрь. —Я прощён? —Взглядом побитого щенка он взглянул в малахитовые глаза. —Не думай, что это из-за тебя. Ты пугаешь моих соседей, люди думаю, что ты помешанный на мне маньяк. Хотя подожди, так ведь и есть, —огрызнулась Констанция, закатив глаза и прошла на кухню. —Констанс? —продолжил, услышав ответ тихое «Что?».—Ты всегда на первом месте. Ты важнее всего в этом чёртовом мире. И я всегда буду верить только тебе. Потому, что вся наша жизнь словно автомагистраль. Кто-то гонит по встречной, надеясь проскочить и проскакивает, а кто-то врезается в машину напротив, разбиваясь всмятку в груде металла. Кто-то моргает тебе фарами два раза, а кто-то едет напролом, даже не глядя по сторонам. Кто-то едет сорок километров в час прижимаясь к левой стороне дороги, а кто-то гонит сто пятьдесят, обгоняя машины рядом. Вся наша жизнь — гонка. И только тебе решать придёшь ты к финишу первым или заглохнешь ещё на старте. «—Мы в этой гонке выиграли, слышишь?

—Снимай мокрую одежду, философ, и дуй под горячий душ.»