Не убегу.

Если бы Изуку смог выразить словами, насколько сильно он устал от самого себя, то монолог продлился бы больше трёх суток. Он себя ненавидел. Просыпаясь по утрам, многие люди радуются новому дню, тому, что они живы и прочей ерунде. Но Мидории незачем радоваться. Так уж нелепо вышло, что он входит в ряды тех редких ребят, не имеющих причуды. Да, раньше причуда как раз-таки и была редкостью, но время всё меняет, и почти у каждого, не считая нескольких процентов населения планеты, есть какая-то забавная, бесполезная или супер-важная способность. Спустя ещё какое-то время стали появляться самоотверженные люди, готовые использовать причуду не только для своей выгоды, но и для спасения людей. Герои. Изуку любил героев и сам хотел им стать. Однако, квирка нет. Героем не стать без причуды. Так сломалась первая мечта мальчика, живущего с одной лишь мамой в небольшой квартире. Поступив в младшую школу, Мидория никак не ожидал, что Кацуки поступит в ту же школу. И в тот же класс. И будет сидеть за той же партой. Наверное, юноша завидовал Бакуго. Чувства были весьма смешанные: он всегда восхищался блондином со взрывным характером и не менее взрывной причудой. Он был красив, умён, талантлив. Веснушчатому он нравился, даже очень. От расширяющихся зрачков и краснеющий ушей до учащённого дыхания и быстрого сердцебиения. Но Кацуки, увы, такого внимания к себе не одобрял. И все робкие попытки были сразу пресечены: Бакуго прямым текстом сообщил Изуку, что с ним лучше не связываться, оставив на левом запястье, предплечье и плече красноречивые ожоги-волдыри. Но, несмотря на приносимую боль, всё ещё хотелось быть как восхитительный блондин. Тогда Деку, однажды повстречав своего главного кумира - Всемогущего - и узнав о страшной тайне, а также получив причуду, постарался зациклиться на себе: он всё свободное время посвятил тренировкам, поэтому думать о чем-то другом уже не выходило. Но в те минуты, когда он ещё не спал, лёжа в кромешной темноте своей скромной, почти пустой, комнаты, фигурки и постеры которой переехали в коробку и перебрались куда-то на помойку, - да, вкусы, к сожалению или счастью, меняются, - в голову как-то сами по себе заползали мысли о Бакуго, парне, о котором мечтают не только девушки школы, но даже юноши. Устало морщась и безжалостно лупя себя по щекам мозолистыми ладонями, уже не маленький и хрупкий мальчик, а сильный юноша жмурил глаза и, отворачиваясь к стене, искал пристанища в царстве Морфея. Спустя недолгое время зеленовласому удалось поступить в Ю-Эй и сдать вступительные экзамены, получилось даже понравиться нескольким учителям. Но, как и всегда случалось, появилась новая проблема. Бакуго тоже поступил. И снова в его класс. Тогда, совсем отчаявшийся, после нашумевшего турнира и множества событий, промчавшихся галопом перед глазами растерянного и униженного судьбой юноши, Мидория твердо решил: нужно начать романтические отношения. Может, даже переспать с кем-то. Тогда он точно переключится на кого-нибудь и мысли и Каччане испарятся. И начал встречаться с Шото. Не то что бы ему не было найти кого-то ещё, просто Тодороки показался ему неплохим парнем. Как же Изуку ошибался. Первое время все шло довольно хорошо. Даже слишком: они проводили вечера вместе, смотрели фильмы, общались, иногда, если было время, гуляли. Всё шло, словно нож резал чуть подплавленное сливочное масло. А потом Шото решил, что пора переходить на новый уровень отношений. Примерно через полторы недели он предложил Мидории переспать. Но веснушчатый отказал ему, будучи неготовым. «Тодороки, понимаешь, мне кажется, что пока рано. Я доверяю тебе, правда, но ещё не настолько. Я думаю, через некоторое время я точно буду готов и мы разделим с тобой постель, имея полное доверие друг к другу, чтобы все было... По-адекватному, как у здоровых людей». Однако, как можно было догадаться, половинчатый так не думал. Он пробрался глубокой ночью в комнату зеленовласого и трахнул его. А когда тот проснулся и начал кричать от боли, вырываясь из стальной хватки, заткнул рот ему подготовленной тряпкой. Закончив, заботливо накрыл одеялом и вкрадчиво произнес, что бабки приходить каждую ночь. А если вновь получит отказ - видео, снятое на припрятанную камеру в начале, разлетится по всем социальным сетям и парня не только начнут гнобить, презирать и ненавидеть, но и выпрут из академии. Стоило ожидать, что Мидория отказался. Стоило ожидать, что Шото сдержал обещание. И стоило ожидать, что веснушчатого выперли из академии. Теперь он тренируется и собирается стать героем самостоятельно. Но без чьей-либо поддержки, - мама, не выдержав, вскоре скончалась от сердечного приступа, не пережив позор сына, - мотивация становится слабее с каждым днём. Дошло до того, что мышцы Изуку ослабли, и он снова похудел, пусть причуда и осталась. Сегодня он пришел на то место, где раньше была свалка, которую он самостоятельно, по частичке, расчистил. Нахлынули воспоминания: в носу неприятно защипало-защекотало, в глазах стало неприлично мокро, а в груди что-то до боли защемило. – Выглядишь жалко. Не ожидав услышать столь знакомый голос в этом почти личном, интимном месте, Мидория, сведя брови и переносицы, неверяще обернулся. – Что ты здесь делаешь? - говорить оказалось тяжело из-за вставшего в горле кома, но всего четыре слова без дрожи в голосе выдавить получилось. – Как видишь, Деку, то же самое, что и ты. То же самое. - Вот он перешагивает принесенную волной пару дней назад корягу и приближается, чтобы усесться на бетонной плите, где расположился зеленовласый. Совсем близко. Юноша сглотнул и отвернулся, стараясь незаметно отсесть немного подальше. Старые шрамы иногда болят, если потревожить воспоминания. – Не убегай от меня. Веснушчатый замер и недоверчиво покосился на лежащую в опасной близости от своей ладони руку Каччана. Затем осторожно и медленно поднял голову и исподлобья посмотрел на лицо Кацуки. В алых, обычно горящих пламенем гнева, глазах сейчас не было привычной злости. На смену ей пришло спокойствие и подобие сожаления, однако то, что таилось там на самом деле, им не являлось - Мидория точно знал, что Каччан никогда не сожалеет. Не искаженное яростью лицо было до боли красивым, таким, что хотелось поцеловать. Что-то внутри Изуку предательски щелкнуло, и парню захотелось рыдать: старые чувства вновь пробудились. И юноша не уверен, что теперь их удастся удушить. Если тогда они были ещё в зародыше, только становясь маленьким эмбрионом, то сейчас они выросли и окрепли - что-то менять, пытаться их извести, вырвать из себя уже поздно. – Как давно ты думаешь обо мне? - внезапно спросил Бакуго спокойно, настолько спокойно, что стало страшно: Деку затаил дыхание и не смог произнести и слова. Он бы просто начал плакать. - Неужели и правда всю жизнь? Даты в дневнике ты начал ставить только четыре года назад, но до этого тоже есть много записей. Очень корявым почерком, настолько, что я почти ничего не понял оттуда. Не могу поверить, что ты, будучи ещё ребенком, уже делал заметки. Я думал, у тебя только один блокнот. Но, оказалось, есть и личный. Тут он вытащил из кармана миниатюрную, но очень толстую книжечку, в которой зеленовласый узнал свой дневничок, заброшенный пару месяцев назад. Он забыл его на подоконнике при съезде. Забыл положить в сумку. – Я тебя не ненавижу, - заветные слова срывались с уст Кацуки стремительно и безвозвратно, - ты прости меня, что я не верил тебе и в тебя. Мне казалось, что ты делал это все не просто так. Только когда вся эта ерунда началась, я понял. Всё понял. И на видео ты вовсе не сам подставлялся ему, верно? - спросил он у затихшего Изуку. В прочем, ответа и не ждали, - он сам пришел и взял тебя силой. Мидория, не плачь. Прекрати. Слышать тихий, немного потрясенный недавними событиями, но несвойственный знакомому Бакуго голос было похоже на самоистязание – почти то же самое, что сидеть перед грудой вкусной еды, находясь на строгой диете. Слёзы непроизвольно срывались с намокших и слипшихся ресниц, мокрыми пятнами оседая на серой футболке юноши. – Дай обещание, что больше не убежишь. А я дам обещание, что не брошу. Доверительный взгляд, протянутая рука, терпеливое ожидание... Мидория, не задумываясь, роняет голову на чужое, твердое плечо, носом утыкаясь в теплую шею, и, словно утопающий, отчаянно хватается за руку Каччана. – Не убегу.