Сирень

В тени сиреневого дерева всегда было прохладно: там и трава сухая, и солнцепёка не бывает. Оно находилось недалеко от летнего домика, за забором, и Фёдор часто там засиживался до закатного солнца, читая старые бабушкины романы и наслаждаясь безмятежной тишиной без лишних чужих разговоров, деревенских обязанностей и подобного. Место и впрямь казалось идеальным: и матушка не волнуется, что ее ребёнок пропадает где попало, и соседские дети слишком заняты своими играми, чтобы обратить внимание на щуплую фигуру в тени. Но ближе к началу июня в дом через дорогу стал приезжать белобрысый мальчишка; его макушка часто мелькала в травянистом поле, у реки, в руках державши букетами душистую сирень. Он подолгу сидел на берегу, что-то очень старательно и увлеченно делая, а после, резко вскакивал с места и убегал в сторону березовой чащи. Не то, чтобы Фёдору было это интересно, - наблюдать за своим соседом, - просто не заметить его белоснежную яркость на фоне зелени казалось невозможным. И однажды этот мальчик прибежал к сиреневому дереву раньше Фёдора. Он сидел, облокотившись о ствол, и поддерживал тонкими руками блокнот; тот, по-видимому, был увесист - мальчишка то и дело поправлял его, чтоб не съезжал с коленок, - и изрисован до середины. Рядом лежали несколько простых карандашей и, штук пять точно, фиолетовых: от сиреневого до пурпурного. Фёдору стало интересно. Конечно, он видел его только издалека и не имел желания подойти ближе, чтобы расспросить и потешить любопытство, поэтому продолжал стоять поодаль и наблюдать; за тем, как тот старательно что-то вырисовывает, бурчит под нос и то и дело поглядывает на рощу. Он рисует её? Фиолетовым? Сначала Фёдор подумал про сирень, что логично, но тот на неё даже взгляда не поднимал. И зачем только место занял, спрашивается, раз березы рисует. Отгоняя от себя миллион вопросов, касаемых странного поведения странного мальчика, он развернулся и пошел в сторону дома. Солнце стояло в зените, неимоверная жара душила, а в мыслях то и дело всплывало место в тени, где никогда не бывало жарко, что сейчас бессовестно было занято белобрысым недоразумением. «Как снег на голову,» - думалось Фёдору, хотя не то что бы он сейчас отказался от снега. С улицы доносился крик соседских детей, дневного радио с какой-то советской песней и жужжание не то пчел, не то жуков, - ему не особо важно было, главное, чтобы в дом не залетели. В такую духоту и не почитаешь: постоянно будут отвлекать ручьем льющийся пот, липкая одежда, неудобная поза и посторонние звуки. Скука смертная. Раздражающая скука смертная. Фёдор недовольно выдыхает, в голове прикидывая, сколько дней он еще выдержит в таком режиме, если соседский мальчик не прекратит занимать его место. От выражения «его место» невольно появилась улыбка: не думалось ему, что в нем очнется ревностный ребенок. Так продолжалось на протяжении четырех дней. Четырех невыносимых дней, по ощущениям проходящих в состоянии, если не жидкости, то неработоспособной амёбы. Фёдор потихоньку начинал ненавидеть всё и вся; особенно лето и белобрысого мальчишку, который даже не подозревал, что на него уже успели обрушить все проклятия мира. На пятый день, казалось, стало еще жарче, еще душнее, еще потнее, мерзче, противнее и невыносимее. Фёдор никогда не любил жару, хотя знал, на что подписывается, соглашаясь на месяц уехать в деревню. По правде, приезжал он сюда только ради своей бабушки. Она у него была женщиной добрейшей и наимилейшей. Ему всегда нравилось проводить с ней время, слушать рассказы, будь то пересказ книги или настоящая история, читать вслух; даже её просьбы Фёдор выполнял чуть ли не с энтузиазмом. Поэтому мысленно пытался себя убедить, что жара стоит этого несчастного месяца в природной бане. Хоть с утра уже начинало припекать и выходить на улицу не хотелось совсем, Фёдор не отпускал надежды о свободном месте в тени. Обуваясь в первое попавшееся и выкрикивая короткое: «Я ушёл», он чуть ли не выбегает из дома, лишь бы быстрее добежать, лишь бы успеть, лишь бы не умереть от нехватки кислорода в духоте. И какого было его счастье, когда место оказалось пустым. Внутри словно всё расцвело, появилась любовь к жизни, прибавило сил второе дыхание и за спиной выросли крылья. Пытаясь не показаться странным со стороны, он в нетерпении дошел до сиреневого дерева и, вдохнув свежего воздуха, приземлился на сухую траву. На лице появилась блаженная улыбка, расслабились напряженные плечи, а прохладный ветер аккуратно перебирал волосы, будто гладя по голове и говоря: «Да, Фёдор, ты заслужил отдыха от этой противной жары и духоты». Минута ликования тут же сменяется разочарованием от осознания, что он пришел сюда абсолютно пустым. Ни книги, ни, банально, телефона. Ничего. Господи. Пытался отомстить какому-то первому встречному, а по итогу только хуже себе сделал. Успеть первым то он успел, но не муравьев же ему палкой теперь весь день давить. Что за детский сад. Фёдор закрывает глаза ладонями и пытается не взвыть от досады. — Привет? — звучит негромко; рядом шуршит трава, чувствуется копошение и чужое присутствие. Только не это. Не сказать, чтобы Фёдор страдал социофобией, яро избегал людей и подобное, просто летние каникулы в деревне он для себя называл отдыхом от общества; тут не было его знакомых помимо родителей, с соседскими детьми он априори не общался, да и те не стремились с ним контактировать, а желание заводить друзей никогда в нем не просыпалось. Изоляция от ненужных разговоров не могла не радовать. Тем временем Фёдор считал про себя до трёх. Раз. Два. Убирает с лица ладони и поднимает взгляд на рядом сидящего. Голос, как ни странно, принадлежал тому самому белобрысому недоразумению, что заставило его страдать почти пять дней. Оказалось, у мальчишки была длинная коса, почти белоснежная, растрепанная, правда, но плохо и неопрятно от этого не выглядела; ясные сапфировые глаза и россыпь аккуратных веснушек. — Привет. — выходит почти грубо, но Фёдор и не против, только если это даст повод не заводить дальнейший разговор. К его удивлению (и счастью), мальчишка кивает, чуть улыбнувшись, и замолкает. Отворачивается и копошится в карманах шорт. В руках у него был неизменный блокнот, который за прошедшие дни явно пополнел, и томик какого-то произведения. Фёдору стало неловко. Не от факта молчания, а от отсутствия какого-либо занятия. Может, он и не был против посидеть в компании этого мальчика, но только при условии, что сам будет занят; слишком уж его доконала жара, чтобы из-за нежданного гостя брать и уходить. Тем временем мальчик уже сидел с чистым листом перед собой, а принесенную книгу расположил рядом открытую на определений странице. С одной стороны, ему не хотелось мешать, а желание уйти брало верх, но с другой, ничего такого в этом нет, что он останется сидеть, ведь это к нему намеренно пришли, а не наоборот. Прохладный ветер нежно обдает лицо и успокаивает. Фёдор решает перестать думать о незваном художнике под боком и, выпрямляя ноги, облокачивается о ствол сирени. В тишине проходят минут сорок, если на час. Кажется, Фёдор успел задремать, потому что совсем не заметил пролетевшего времени. Мальчик тем временем и не думал уходить; продолжал сидеть и делать набросок маленькой комнаты и угрюмых людей. Что это? — Интересно? — белобрысое недоразумение поворачивается и смотрит лукавыми глазами чуть ли не в душу. Фёдор опешил. Неужели так очевидно засмотрелся? — Что ты рисуешь? — вопрос вылетает сам, но Фёдор ловит себя на мысли, что не прочь услышать, откуда взялась идея такой странной композиции. — Иллюстрацию к любимой книге, — мальчик отворачивается и внимательно рассматривает им нарисованное, — Здесь они рассуждают о подозреваемом убийце. Любит детективы? — А что за книга? — Детективный роман, — «Угадал». Художник чуть улыбается и опять поворачивается к Фёдору. — Агату Кристи читал? Следующий неизвестный промежуток времени проходит в обсуждении сюжетов убийств и теорий. Вскользь от темы они обсуждают интересы и прошедшие дни; Фёдор узнает, что недоразумение зовут Николай, что тот художник-самоучка, что учится в восьмом классе, — Фёдору стало легче от мысли, что они сверстники, — что приехал на каникулы с родителями, что у него здесь живет старый кот Эркюль, названный в честь детектива романа, и многое другое, что он явно не рассчитывал узнать несколько часов назад. Николай оказался разговорчивым и многосторонним; с ним было интересно обсуждать концепции и вдаваться в дискуссии насчет разных мнений. Впервые Фёдор забыл о времени с кем-то, впервые он сам хотел вести диалог. — Начинает темнеть, я пойду. — Николай встает с земли, отряхивает шорты, пока закат путается в его волосах и обрамляет теплым оранжевым его фигуру. — Тогда до завтра? Фёдор кивает. Встает следом и замечает, что тот почти одного роста с ним. — Посмотрим, кто придет первым. — говорит на прощание Николай, чуть посмеиваясь, и отдаляется в сторону своего дома. Странное волнение накатывает на Фёдора. Губы растягиваются в улыбке, в голове абсолютно пусто, а приятное тепло разливается где-то в районе груди. До завтра. Завтра они приходят одновременно. Жара и духота остаются незамеченными, жуки и другие раздражители уходят на второй план, всё внимание Фёдора всецело на Николае и на их будущем разговоре. «Интересно,» — думает прошлой ночью Фёдор, когда осознает, что ожидает предшествующей встречи. — Один один. — вместо приветствия. Николай улыбается и рискует этим затмить солнце. В этот раз речь зашла про цветы, - исключительно потому, что у Николаевой матушки сегодня день рождения, и ей подарили огромный розовый букет. Тот объяснял что-то про значение роз и язык цветов. Фёдор обрывками вспоминал слова бабушки в детстве про цветы; та увлекалась их значением, любила запутать или насторожить человека, даря клеверы и маки, вместо банальных тюльпанов и гипсофил. Николай показывал его работы цветов, что были прорисованы до мелочей: мимоза пушилась, как настоящая, нарцисс казался настолько нежным, что, казалось, коснешься листа и порвешь его. Восхищение к чужому творчеству холодело кончики пальцев и сбивало дыхание. Николай пролистывал все свои работы, каждой уделяя внимание и особые чувства; те и впрямь выглядели особенными, словно в них заключено что-то сокровенное, частичка души. На страницах были и реки, и сиреневые рощи, и грозовые тучи; природа будто сама поместилась во всей своей красе и неописуемости на страницах потертого блокнота. Оставшиеся две недели до отъезда Фёдора они проводят вместе; смотрят старые фильмы на кассетах, ночью выходят в поле, чтобы рисовать на бескрайней мгле космоса сверкающие созвездия, ловят светлячков, рисуют акрилом на руках цветы и плетут венки из сирени. Июнь щемит сердце. Сердце, которое до краев переполнено теплом, - не жарой и духотой, воспоминаниями и необъяснимыми чувствами. Скорое расставание дышит в затылок и заставляет сердце нехотя волноваться, заставляет его тревожиться о несбыточной встрече потом. В их последнюю встречу Николай дарит Фёдору букет сирени. Сирень белоснежная, как снег, как Николаевы волосы; Фёдор улыбается уголками губ слабо, благодарит этой формальности и ни при каких условиях не хочет говорить горькое прощай. Провожая Фёдора на поезд бабушка мечтательно улыбается, когда смотрит на букет, треплет его волосы и хвалит. Белая сирень о первой любви; белая сирень просит любить друг друга вечно.