Something about Regulus

Регулус долго смотрит на свои руки. Он смотрит на них под разными углами, сам не зная, что именно хочет увидеть — мозоли от палочки на пальцах или же следы пресловутой темной магии, на самом деле отражающейся намного глубже, чем можно представить. Никогда в жизни он не чувствовал себя настолько живым и мертвым одновременно. Комната впервые кажется до одури маленькой, а Регулус в ней — великаном, случайно попавшем кому-то в гости. Свет еле пробирается сквозь темные занавески, оставляет густое пятно на дорогом ковре, рунические узоры которого повидали далеко не одного Блэка. Как никогда его родная и любимая комната напоминала не менее родной зал гостиной Слизерина. Отчего-то стало тяжело дышать. Регулус сидит, и выдержке его позавидовали бы Атланты. Лицом юноша — душой старик, он идёт на смерть, решающую если не судьбу Магического мира, так его семьи. Второй, «запасной» сын благороднейшего и чистейшего рода, восемнадцати лет отроду, идёт умирать. Если бы он мог повернуть время вспять, хотя бы на одну минуту отправиться в прошлое, поговорить с самим собой, то многое можно было бы изменить. Хотя Регулус никогда не страдал излишней самоуверенностью, конечно, исход целой войны не зависел от него, однако… За ошибки нужно расплачиваться. А Регулус — хороший сын, он ответственен, он умен, он- Боится. Он унимает дрожь, комкает в руках записку — «Не прочтет», — и сжигает её, оттряхивая пепел. Самоубийственная подмена медальонов — самое гриффиндорское, что он только мог придумать. Какая-то смесь между фырканьем и надрывным вздохом вырвалась сама собой. Сириус наверняка даже не появится на похоронах, да и гроб, скорее всего, будет пустой. Самая яркая звезда созвездия Льва. Регул. Давящее одиночество прихватило внезапно, вцепилось в сердце ядовитыми клыками. В конце концов у него никого нет. Барти — милый лучший друг Барти, не решавшийся убить случайно залетевшую в комнату пчелу, заливается истерическим смехом, превратившись в Бартемиуса. Братья Лестренжи, как и весь слизеринский клуб молодых аристократов, перестали казаться знакомыми, теми людьми, сидевшими с ним в больничном крыле до тех пор, пока не кончалось терпение мадам Помфри. Они перестали быть теми, с кем он пил сливочное пиво и, да что там, огневиски, во время праздников. Они, черт возьми, сошли с ума, и Реджи знает, что сейчас он сам по себе. Регулус сжимает переносицу, кончики пальцев онемели от холода. Его тошнит и, совсем немного, трясет. Он хочет сжаться до размера пылинки, исчезнуть, испариться, сжечь все газетные вырезки, сжечь эту комнату, всё зелёное, всё черное, любое, он просто хочет согреться, сгореть и истлеть. За секунду он умирает и возрождается, собирает себя по частям, находит кусочек там, кусочек тут (не находит кусочек сердца, он где-то далеко, пылится в чьем-то заднем кармане, весь в моторном масле и, кажется, чуть-чуть магловском пиве). Регулус аккуратно прикрывает дверь — он вообще всё аккуратно старается делать: говорить, ходить, смотреть. Аккуратно намекает матери о том, что Сириус поступил в Гриффиндор, спрятав в шкатулке письмо, пропитанное страхом и восхищением одновременно, аккуратно подхрамывает, показывая вывернутую после падения с метлы ногу, аккуратно пишет формулы и конспекты, аккуратно касается. Через несколько лет, сидя у холодной стены в Азкабане, Сириус поймет, что его стеклянный брат попросту не хотел покрыться трещинами ещё сильнее. Регулус позволяет себе ещё одну минуту побыть на Гриммо. Он запоминает каждый скрип половиц, завывание ветра, маленькую трещинку на плинтусе рядом с лестницей (они играли в догонялки), узоры на обоях. Стены дома смыкаются вокруг него, портреты смотрят с какой-то непонятной грустью, будто знают, что их кровь не вернется в этот раз. Он глубоко вздыхает и, впервые в жизни, абсолютно неаккуратно прикрикивает: — Кикимер!

***

Сириус не помнил, когда у него появилась сестра, и это очевидно — ему было почти два года, и единственное, что он мог вспомнить, так это непонятную суету, которая, конечно, непонятной была лишь для него одного. Гриммо 12 не был приятным местом для любого ребёнка: темные стены, узкие коридоры, отрубленные головы эльфов и тяжелое давление магии. Сириус был кем угодно, но не простым ребенком, он был Блэком. Почти королем, как говорила мама, поэтому для него стало большим потрясением, когда это сморщенное нечто назвали воистину королевским именем Регулус, в то время, как его звезда таким значением не обладала. Ну, правда, разве не он, первенец и наследник должен быть принцем? Новое чувство поселилось в груди Сириуса, и он абсолютно не понимал, как заставить его исчезнуть, поэтому он просто щипал маленькую Реджи, едва ему стоило оказаться рядом с её колыбелью. Мама ругалась на него, а отец почти всё свободное время проводил рядом с этим уродцем, совершенно не обращая внимания на своего старшего сына. Первым словом, которое маленькая Регулус произнесла в своей новой жизни, было звонкое «Сири». Сириус хранил это воспоминание, как одно из самых драгоценных сокровищ на земле. Летний вечер в их особняке во Франции. Вальбурга сидела в глубоком кресле, закинув ногу на ногу, мрачно красивая в своём воздушном тёмно-зелёном платье, совершенно не похожем на то, что она носила дома, в Англии. Луч заходящего солнца как заговоренный падал точно на шкатулку, которую она зачаровывала. Сириус тогда сидел рядом с ней привалившись к материнскому плечу, не сводя глаз с точных движений палочкой — в Сорбонне им многое позволялось. Рядом на пушистом ковре сидел его отец — суровый министерский работник Орион Блэк, улыбку которого в последний раз видели, наверное, во время его выпуска из Хогвартса — и сюсюкался с дочерью, появление которой полностью его поменяло. — Ну же, Реджи, скажи: «Па-па!» Давай, «па-па!» — она была на удивление тихим ребёнком. Почти никогда не плакала, просто лежала и смотрела, прищурив глаза, будто пытаясь сморгнуть пелену перед глазами. Она постоянно пыталась встать или сесть, сжимала кулаки и, иногда, будто в отчаянии ложилась обратно в кровать. — Сири! — все в комнате обомлели: Орион был до глубины души оскорблен, Сириус был до глубины души польщен, а Вальбурга призвала к себе тетрадку, с каллиграфически выведенной на ней надписью «Регулус Аркутурус Блэк». Сириус с удивлением понял, что то гадкое чувство прошло, оставив после себя только странное тепло. «Старший брат» звучало приятно, намного приятнее, чем он мог представить.

***

Сириус проклинал тот день, когда он впервые произнес то гадкое слово, уничтожившее ту каплю семейного тепла, которая у него была. Каплю, которой была его младшая сестра. С того дня он возненавидел тёмных тварей и полюбил тёмные искусства, и именно тогда, кажется, свернул не туда. — Мам, а ты когда-нибудь дралась с инферналами? — Сириус вычитал о них в очередной книге, по которой он занимался с миссис Корнуэлл — его гувернанткой и репетиторкой в одном лице. Эти ужасные создания настолько его поразили, что он даже посмел нарушить порядок общения за столом. Для семилетнего Сириуса мама — великая воительница, она сильнее всех на свете и ничего, совсем-совсем ничего не боится. Блэки не чувствуют страха. Вальбурга — мать Благороднейшего и Чистейшего рода Блэк, уже собиралась поправить манеры своего сына, как мирный звон столовых приборов нарушил пронзительный крик Регулус Блэк — шестилетней девочки, схватившейся за голову в приступе адской боли. Её крик не переставая звучал у Сириуса в ушах, перед глазами каждый раз вставал кадр: Реджи бьётся головой об пол, пока шустрые руки домовиков, наконец, не хватают её, обездвижив. Всё произошло одновременно быстро и медленно. Отец набросил парализующее, мать — усыпляющее, однако в нем уже не было нужды. На два долгих года младшая дочь Ориона и Вальбурги впала в кому, а проснулась уже другим человеком. Блэки не чувствуют страха. В тот день Сириус понял, что Блэк из него получился ужасный.

***

Сначала была боль. Дикая, первобытная, животная боль, загоревшаяся в голове и быстро распространившаяся по всему телу. Казалось, будто тело превратилось в сплошной оголённый нерв, по которому часами били стальными балками. Удар, перерыв, два удара. Регулус, если её, конечно, можно было так звать, едва ли помнила кто она вообще такая — единственное, что имело для неё значение в тот момент — способ прекратить это ужасное мучение. Спасительная тишина пришла внезапно — вот она пробивает вмятину на полу, сдирая ногти об ножку стола, вот её скручивают и мир, наконец, потухает. Со стороны казалось, будто она просто вымоталась от длительных игр и прилегла отдохнуть. Ну, если игнорировать следы крови на лбу и руках, конечно. Для самой же Рег время превратилось в тягучую патоку — она видела себя, но другую, шаг за шагом взрослеющую, меняющуюся и, к сожалению, погибающую, и мальчика, повзрослеть не успевшего. История Регулуса Аркутурса Блэка была воистину грустной и отдавала затхлой безысходностью. Она не была воспета в веках, не была особо поучительной, она не получила огласки, а смерть героя оказалась, по сути, напрасной. Маленький мальчик, до одури любивший свою семью, все её грехи и благодати, был покинут, или ему казалось, что покинут, но судить об этом было бессмысленно. Душа, случайно попавшая в круг перерождения, спутала все карты, изменила корень всего и, одновременно, ничего. 24 августа 1969 года тишину в Блэк мэноре нарушил испуганный мальчишеский вопль. Реджи «Принцесса» Блэк открыла глаза.