Каждый человечек наполовинку искалечен

Серый и промёрзлый Санкт-Петербург, в котором ценишь каждое появление бледного солнца. Город разводных мостов, разводил в подворотнях и царских дворцов. Город белых ночей летом и редкого северного сияния зимой. Город, в котором одни себя находят, другие теряют. Помпезные фасады, убитые дворы. Красивый и загадочный. Меланхоличный и давящий. Десяток лет назад, как только Арсений в него переехал, то взгляда оторвать не мог от высящихся над головой Казанского и Кафедрального соборов, Невского проспекта, набережной канала Грибоедова, на мостках которого выходили особо шикарные фотографии на фоне Спаса на Крови. Он любил в этом городе каждую людную достопримечательность, а наравне с ними все те обшарпанные переулки, в которых жизнь будто бы только свой след оставила, а сама сбежала гулять на площади и играть в театры. Но всё было тогда. Давно и теперь как будто бы и неправда. Потому что всё, что нынче остаётся Арсению, это катить на своей ауди к Московскому вокзалу, не переставая переключать каналы радио, походя на невротика. Красота за окнами давно не цепляет глаз, та привычна и обычна, и всё, что может по-настоящему привлечь внимание, так это очередной затянувшийся ремонт дороги, или же новая кофейня, в которую он точно никогда не сходит, даже если упомянет с кем-нибудь о ней в разговоре, и они, конечно же, оба скажут «обязательно как-нибудь наведаемся». Это будет милая и осторожная ложь, которую люди не глядя разбрасывают всюду в своих жизнях, а вместе с тем и чужих, потому что так принято, когда вы всего лишь знакомые, пересекающиеся друг с другом на работе и не знающие, о чём поговорить в обеденный перерыв за чашкой кофе из автомата, пока где-то в другом офисе совсем другой фирмы то же самое делает ваша вторая половинка, для которой у вас готово что-то получше похода в кафе. Рука под перчаткой неприятно чешется от напоминания о том, что вообще-то всех нормальных людей в его возрасте зачастую уже кто-то дома ждёт, ну или же они ждут кого-то, вместо того, чтобы стоять вечером в пробке по пути на вокзал, потому что в их фирме коллег принято встречать, особенно если у тех рабочая машина у офиса стоит или же они и вовсе впервые в городе. Он обычно сам таким не занимается, и не потому что глава отдела продаж, а потому что уж больно сильно занят, и об этом каждый осведомлён до той степени, что боится его потревожить лишний раз, и готов на подобное только Серёжа, которого грозным взглядом и холодным голосом испугать невозможно, ибо сколько Снежной королевой ни притворяйся, если ты познакомился с человеком ещё в студенчестве на сомнительной тусовке в задрызганном баре, в котором ещё и уснул в подсобке, а после вместе с ним же гнал в один и тот же универ, но на разные экзамены, то страха там будет ноль. Тем более Матвиенко даже не его подчинённый, так что его просьба подменить в этот день на встрече никак не могла быть воспринята в штыки. Ну уехал тот на турбазу не в субботу, а в пятницу вместе с недавно встреченной девушкой, с которой наверняка уже через месяц или два свадьбу сыграет, подумаешь. Тем более Попову ведь теперь после работы заняться нечем больше, кроме как пытаться в спортзале выбить себе порцию гормонов счастья на ужин, ибо в иных способах он весьма ограничен. — Да блять, — шипит тот, на очередном красном стаскивая с себя чёрную тонкую перчатку и откидывая ту на кожаное кресло рядом. Опять рука чешется. Но оно и неудивительно. Метка наконец потихоньку начинает зарастать, чего он и добивался последний месяц, упорно сдабривая ту импортными кремами, продажа которых вообще-то на территории РФ запрещена так же, как и операции по её удалению при живой родственной душе. Ох уж это влияние церкви и правительства на жизнь граждан с заверением о том, что «Бог создал две половинки одного целого», а теперь ебитесь с этим, как хотите. Попытка не то скрепы защитить, хотя соулы и одного пола порой встречаются, не то демографию поднять, ибо учёными давно выяснено, что дело не в каком-то высшем предназначении и судьбе, а простой биологии. Родственные души, или же на западный манер соулмейты — не иначе как шутка эволюции, решившей находить людям, как и всем остальным млекопитающим, идеальные пары с репродуктивной точки зрения. Встретились — искра, буря, безумие, девять месяцев и вуаля — новый член общества, у которого с самого рождения на ладони многогранный тоненький барельеф выбит, такой, что обязательно подойдёт кому-то ещё в пределах того города или же места обитания. Две половинки стыкуются, а там уже гормоны не остановить — с головой захлёстывают, унося во влюблённые дали скорее всего скорого медового месяца. Арсений знает, как оно бывает, у него всё это было. «Было, да сплыло», — вздыхает тот, находя наконец пустое место на парковке и отписываясь о своём местонахождении Дмитрию Позову — их настолько незаменимому руководителю отдела маркетинга, что того таки вытянули из Воронежа в Петербург на постоянку, хотя тот продолжает исправно ездить на выходные домой, несмотря ни на что. Очередной представитель общества, для которого родственная душа оказалась и впрямь таковой. Сколько там лет они уже с женой душа в душу? Семь? Восемь? Арсений точно не помнит, недостаточно близко общаются, но, честно сказать, завистливая жилка пробивается от понимания — у кого-то вот не только на работе дела хороши, но и в личной жизни. Идеальное комбо, которое ему уже точно не суждено никак обрести. Сам себе усердно любые пути в прошлое отрезает, надеясь, что волнообразный рельеф в центре руки наконец изменится до неузнаваемости. Потому что своим уходом Алёна сделала достаточно больно, чтобы попытаться забыть хотя бы о том, что когда-то давно Попов, как и все, был окрылён эйфорией, что у них всё было хорошо, и, может быть, не будь он таким, каким оказался под ширмой из навеянной химией чувств, он бы сейчас не вглядывался в парковочные ряды и не пытался бы выцепить взглядом знакомую бритую налысо макушку Позова, который уже должен был приехать вместе со своим коллегой. Он бы отказал Серёже, заверив, что вообще-то у него на сегодня билеты в Александрийку, и он страсть как хочет провести свой вечер с соулом. Но Арсений не такой, жизнь не такая, только Мальборо, которые он, кажется, бросил курить ещё на курсе втором по просьбе всё той же Алёны, кажутся всё теми же. Горькими и жгучими. Только тогда драму он играл, представляя, что было бы, окажись он самым несчастным человеком в мире, за что девушка того в плечо толкала и говорила переставать дома сценки разыгрывать, он же не на актёрском учился. Теперь-то понятно — он точно не самый несчастный, скорее самый обычный, выделяющийся в лучшем случае наступившей в его жизни порой трудоголизма и одиночества. Потому что где-то во Франции Алёна уже убрала свою метку, чтобы в Попова случайно больше никогда не вмазаться. Да и он сам был бы не против для себя такой радикальной меры, только вот не хочет брать отпуск, гнать за границу, а после ещё полтора месяца не иметь возможности подписывать бумаги и от своего имени заключать договоры. У него в принципе ничего, кроме работы, больше нет. Хотя нет, ещё Ауди и коллекция маек из разных стран, даже квартира съёмная. Ибо несмотря на развод, он бывшую жену не ненавидел, тем более дочь с ней осталась. Иначе быть и не могло. Как бы он ни хотел, быть везде и сразу он не мог не только телом, но и головой. А что насчёт сердца… не пробовал, похоже, ещё ни разу его делить по-настоящему. Потому как любовь и влюблённость на гормонах оказались слишком разными вещами, разницу которых они оба ощутили по полной. Сигарета так и остаётся недокуренной, но за неё ни разу не обидно, та всё равно больше просто в руках тлела, пуская тонкую струйку дыма, уносившуюся в небо, пока Арсений стоял у машины, бессмысленно листая ленту Инстаграма, в который слишком давно ничего не выкладывал. На мгновение даже появилось желание нацепить на себя таинственную улыбку, сфотографировать загоревшееся вечерними огнями жёлтое здание, рядом с которым встал даже слишком удачно, но стоило начать рыться в настройках, зажимая свои «благовония» одной рукой между пальцев, не задумываясь даже о том, что вскоре так и обжечься можно, как со стороны звучит голос, заставляющий отвлечься: — Арсений, здорово! Дмитрий Позов оказывается рядом столь неожиданно, что в глубине души появляется ощущение, что тот сделал это намеренно, ожидая, как их встречающий начнёт спешно ловить свой последний айфон, за несколько мгновений успев прочитать молитвы всем несуществующим богам, чтобы тот не нашёл точек соприкосновения с землёй. Однако всё, что летит на землю, это половинка сигареты, которая дотлеет уже там и присоединится ко всем остальным местным окуркам и бычкам. — Привет, — пожимает Арсений руку на автомате и не сразу замечает отсутствие на ней перчатки. Хотя перед Позовым облажаться почти не обидно. Тот, конечно, чертила проницательный, да к тому же и так про развод в курсе. До него сплетни умудряются дойти самыми первыми, а внутренняя чуйка фильтрует их получше фильтра Аквафор, который Арсению вообще-то уже месяц как поменять надо, но руки как-то не доходят. Вероятно, потому что ногам компанию составляют, чтобы своего владельца из точки А в точку Б дотащить. Но вот перед вторым парнем, мнущимся с чемоданом у Димы за спиной, так палиться не охота, хотя тот и не спешит здороваться рукопожатием. — Арс, это, в общем-то, Антон, я о нём тебе писал, помнишь? Был моим замом в Воронеже, но раз вы меня сюда перетащили, то и его надо, тем более Воля в Италию таки удрыстал, а вакантное место простаиваться не должно. Честно сказать, Арс не помнит. Точнее имени нового зама по маркетингу не запоминал, его приезд и вовсе шуткой какой-то казался, пока собственными глазами случайно у Шеминова в кабинете документы о его назначении не увидел. Но даже так его перед собой странно наблюдать. Будто какого-то стажёра привезли, а не того, кто вроде как в их компании уже пять лет как работает. Хотя, если так подумать, то тридцать лет, или около того ему всё же можно дать, тонкие морщинки на лице выдают да усталые круги под глазами после практически целых суток в трясущемся поезде. Просто завитушки эти растрёпанные на голове собою всё скрывают, взгляд притягивая и отбирая у владельца нажитые лет так десять. — Как говорится, приятно познакомиться! А то на форуме в Казани мы с вами только парой фраз и перебросились, — произносит молодой человек, озаряя Попова улыбкой, от которой, кажется, и впрямь какие-то воспоминания о том пробиваются, за которые уцепиться сложно. Полгода назад, Казань, они с Серёжей как представители Питера слушали унылые лекции, которые к их специальности никаким раком не подходили, кто-то ещё был из Самары, Омска, главного московского филиала и похоже, что из воронежского тоже. Но запоминать тогда никого не удосужился, в голове было мутно, он себя какой-то квашнёй чувствовал, принимая таблетки, которые должны были с его навалившимся из-за бракоразводного процесса стрессом справиться, но вместо этого на месяц его амёбой сделали, пока от одних не отказался. Однако вот эта вот живая улыбка всё же смогла там остаться. Наверное, потому что появилась из-за того, что парень на фуршете на него чуть шампанское не пролил и извинялся долго-долго, хотя Попову на тот момент было искренне похуй, что с ним происходит. Сейчас, к счастью, в голове может быть и беспорядок, но в нём хотя бы грязи нет, потому он уверен, что в этот раз Антона он запомнит хотя бы внешне. Этого достаточно будет для простой жизни офиса, когда многим сотрудникам после короны и вовсе разрешили совещания проводить по видеосвязи и нынче половина опенспейса пустует, создавая эффект вымирания. И даже то, что Арсений всегда в своём кабинете, ситуацию не оживляет. На улице уже наступили полноправные мерзкие питерские сумерки, к тому же успевшие окраситься сентябрьским тёмно-синим небом, заставляющим любого человека задуматься о том, что нужно поглядывать на часы, чтобы ни в коем случае не остаться случайно на ошибочной стороне острова, но Арсений понимает — им сегодня не грозит всем ночевать в его машине, ведь сперва — к зданию офиса, где Позов оставил по привычке свою белую рабочую Шкоду, а после… — Тебя куда везти? — спрашивает он затихшего на заднем сидении парня, который, однако, в отличие от прикорнувшего Димы, всё время смотрит в окно, не отрываясь. Сперва показалось, что тот, как и большинство людей в подобной ситуации, когда водитель решил даже радио не включать, ибо то его слишком сильно бесит постоянно играющими песнями о любви, от которых нет спасения даже если те на английском, ибо Арсений на нём говорит почти свободно, если, конечно, не нужно обсудить анатомию ленточных червей или же перечислить всю конструкцию ядерного реактора, сидит в наушниках, однако в зеркале заднего вида уже через несколько секунд появляется пара блестящих, но уставших глаз, не боящихся Арсу прямо с разбега в душу заглядывать, что самому хочется перестать в них смотреть. Да только убегать не от кого. — Да как Поза… Дмитрия Темуровича высадите, меня, в принципе, тоже можно, на метро нормально доеду, — явно пытается тот оставаться как можно менее проблемным, будто бы подстраиваясь под молчаливого Попова, который за время поездки лишь из вежливости задал несколько вопросов, связанных лишь только с работой и ничем иным. Неудивительно, что с таким собеседником будет некомфортно, тем более когда вы до этого встречались всего раз где-то в Казани. «Теряешь хватку», — обратился сам к себе Попов, стараясь лицо попроще сделать, хотя это как раз-таки сложно — нацепить на себя аккуратную, непринуждённую улыбку, с которой он обычно ведёт переговоры с клиентами, чтобы те с крючка не сорвались в последний момент. Для сотрудников она обычно не предназначена, да только с более или менее важной и настоящей встречи показаться отталкивающим не хочется. Если парню повезёт, а раз его Дима с собой из Воронежа приволок, то скорее всего так и дальше будет, то у Антона появятся возможности ощутить на себе парочку острых граней его характера, ибо маркетинг и продажи достаточно часто пересекаются, чтобы их даже в офисе на одном этаже расположили. — Я, конечно, не настаиваю, но может быть лучше на «ты»? Да и мне не трудно тебя подкинуть будет, — даже не ложь, Арсению правда кажется, что так будет даже лучше, чем одному в своей съёмной квартире, где ему предстоит ещё два дня выходных провести в ожидании понедельника, когда можно будет вновь на работу выйти и там уже себя загрузить делами, от которых никаких других мыслей не останется. — Спасибо, Арсений, — улыбаются ему вновь с заднего сидения, и почему-то у Антона улыбка не натянутая, да, усталая, в этом Попов его прекрасно понимает, но вот неожиданная искренность выбивает из колеи. Потому как будто бы незнакомец хочет поддержать, но вместе с тем не собирается не в своё дело лезть. Диму они высаживают уже через полчаса на парковке их родного офиса, вместе с его нехитрым багажом в виде одного лишь портфеля с ноутбуком и, вероятно, одеждой из поезда. Удобно, когда уже успел освоиться и заполнить свою одинокую нору всем нужным и ненужным барахлом, купленным уже в Питере пару месяцев как. Тому даже не нужно ничего в небольшой багажник своей Шкоды закидывать, на переднее сидение и так помещается, что не скажешь об огромном Антоновом чемодане, тому размером под стать. Кажется, в тот влез бы он сам заодно с целым гардеробом. Но даже так этого явно для полноценного переезда не хватит. — Собираешься, как Дима, на выходные в Воронеж мотаться? — решает завести разговор Арсений, выезжая на Октябрьскую набережную, зная, что так поездка выйдет минут на десять дольше, зато парень сможет посмотреть на золотистые огоньки, отражённые в просторах Невы. Конечно, до работы ему будет добираться отсюда весьма неудобно, хотя, если верить всезнающим и всевидящим яндекс картам, то метро у того и впрямь почти у самого дома должно быть. — Может быть, иногда, чтобы маму с бабушкой навестить, а так Поз пинок дал, так что пока не в ближайшее время. Нужно постараться здесь обустроиться. Арсу хочется сказать, что то, как его из Воронежа за неизвестные заслуги в питерский филиал перевели, на «пинок» слабо похоже, скорее на грязное «по блату», но это не его дело, как и вполне напрашивающийся на язык вопрос «а как же девушка?», в конце концов, долгие расставания без физического контакта после встречи весьма редки, если не хочешь потом первичную фазу разрыва пережить, от которой крыша едет, но такие вопросы он тем более предпочтёт оставлять в рамках и к себе не подпускать. Стены и рамки, за последние полгода Арс только в них и живёт, не зная даже, стоит ли их всё больше возводить или же покинуть свою зону и без того некомфорта, похожую на болото, утягивающее куда-то туда, откуда возврата нет. В итоге они подъезжают к одной из пятиэтажек, практически каждое окно которой горит блеклым жёлтым светом, от которого чуть тошно — Попов слишком любит жить в новостройках, в которых у него не возникает чувства удушения. Пусть это будет крошечная студия, но минимум на десятом этаже, с окнами в пол и лампами дневного света. Чисто, стерильно, пусто. Как раз то, что требуется от временного жилья. — У тебя-то ключи уже есть? А то поздно уже, — понимает мужчина, открывая багажник нажатием кнопки, на что Антон смотрит с каким-то ребячьим восторгом, пока не вспоминает об огромном синем чемодане и с кряхтением тот не вытаскивает наружу. — Всё нормально, Дима ещё на прошлой неделе забрал, когда документы ездил подписывать, — отмахивается Антон и зависает, уже, кажется, собираясь сделать шаг в сторону подъезда, что Арсений воспринимает как возможное желание попрощаться лучше, чем они друг друга поприветствовали, потому уже руку вперёд протягивает, но ловит на ней осторожный взгляд, по ней скользящий будто бы невзначай, но ощущающийся в полной мере. Из-за чего по спине мурашки идут, а ладонь тут же в карман пиджака лезет в неловком жесте. «Да блять!» Второй раз за день на те же грабли, кажется, он скоро на них танцевать начнёт. Правая ладонь всё так же оголена, а метка прямо в центре по краям поросла кровавыми расчёсанными корочками, позволяя любому заметить его текущее состояние личной жизни, которой лучше бы вообще не было, чем она заставляла всех вокруг считать его почти что немощным. Потому как это ведь ненормально рвать связи с родственной душой. Значит, что это с тобой что-то не так. «Да какого хрена я её не надел сразу, как только тогда вспомнил?» Теперь-то понятно, чего парень улыбался так осторожно, аккуратно, неужто жалость? Становится даже стыдно за то, как он до этого отреагировал, потому что сейчас медленно внутри раздражение закипает. — Перчатка, наверное, где-то под передним креслом, — совершенно правильно понимает парень, перехватывая ручку покрепче, из-за чего кожа его собственных скрипит чутка, теряясь в дворовой тишине, — было приятно познакомиться! До встречи в понедельник? — Да, до встречи, — без особого энтузиазма произносит Арсений, отпуская Антона к парадной, чья тяжёлая стальная дверь через несколько секунд пищит, и долговязая фигура скрывается в зеленоватом освещении, пока другая, на полголовы ниже, захлопывает дверь водительского сидения так, что будь это кто другой, он был не жилец. Перчатка и впрямь оказывается под креслом, чутка помятая мужскими ботинками, но даже так Попов нервно надевает её на руку, желая притом что-нибудь ударить, желательно себя, чтобы наконец собрался. Потому как не парень тот виноват в том, что он несосредоточен до той степени, что, кажется, надо бы быть осторожнее за рулём, дабы в аварию ещё случайно не попасть, и не Позов, не то случайно усевшийся на незаметный на кожаном сидении аксессуар, не то и вовсе просто затолкнувший его сразу дальше под кресло. Нет, просто Арсений отклонился от курса той жизни, которая у всех и каждого должна быть. Семья и работа — вот что обычно людей наполняет по большей части, дальше уже идут хобби и развлечения, но они не главное, лишь то, чем серость будней обычно разбавляют, но ими обычный офисный планктон не живёт. Признаться честно, ему не хочется быть одному. Не хочется домой. Хочется шума или, по крайней мере, тепла. Наверное, потому с Алёной он так долго не расставался, несмотря на то, что долгие годы брака скорее напоминали сотрудничество, чтобы дать дочери самое наилучшее, в них даже страсть гормонов под конец испарилась. Потому как из общего у них оказались только метки и ребёнок. Восемь лет брака оказались чем-то слишком пустым и неидеальным, с ссорами, примирениями за совместным просмотром фильмов и обоюдным желанием чего-то другого, а, если точнее, то кого-то. И если Алёна таки нашла какого-то иностранца, с которым уже готовит свадьбу, то Арс решил отдать всего себя работе. Потому что больше и некому.

***

Обед в офисе — вещь, имеющая свои чёткие временные рамки с часа тридцати до двух, однако зачастую она в них упорно не влезает, сколько ни пытайся. Хотя Арсений уверен, что его сотрудники с этим даже не заморачиваются. Тех, кто бы ходил в столовую этажом ниже, можно по пальцам пересчитать, как и тех, кто решает заказать себе обед в одной из множества доставок. Большинство просто притаскивает с собой шоколадки, булочки и конфеты, засовывает в верхний ящик стола и хомячит, запивая растворимым кофе или чаем из их крохотного кухонного уголка, в котором стоит холодильник, стол, диван и парочка пустых навесных шкафов. Арсений уверен, что пару дней назад он приносил с собой кулёк с яблоками и апельсинами, о которых благополучно забыл, просто перебиваясь быстрым завтраком дома и растворимым кофе, который и в его собственном кабинете стоит рядом с чайником. Это в фильмах у всех и каждого с личным кабинетом в наличии ещё и симпатичная секретарша блондинка, занимающаяся только тем, что начальнику напитки приносит. Реальность же такова, что в его полупустом кабинете, в котором похвастаться можно только лишь гравированными табличками, гласившими «лучшему сотруднику месяца!» и «за неоценимую помощь!», всеми делами приходится заниматься самому. Обед закончился уже час как, но заработавшемуся начальнику, как известно, со своего рабочего места отойти можно, в отличие от остальных, потому зайцем решившего сбежать в сторону лифтов Зайца Арсений одним взглядом обратно отправляет, пусть дальше попивает чаёк из кулера без маффина из столовой. Сам же в итоге проходит в не особо бурлящий жизнью опенспейс, в котором слышен тихий галдёж, телефонные разговоры и агрессивное клацанье по клавиатуре тех, кому, как оказалось, нужно успеть переделать всё до конца дня. У самого же Попова ещё через сорок минут запланирована встреча с заказчиками, хотя полноценной её назвать и нельзя, ладно совещания в тимз, но подобные вопросы он предпочёл бы решать лично. Правда для того в Урюпинск ехать как-то не захотелось, так что в ближайшие полчаса ему необходимо закинуть в себя пожевать хоть что-то, чтобы во время разговора не перебиваться кофе. Ненавидит, когда собеседник позволяет себе сюпать прямо в микрофон, потому и собственную чашку в такие моменты отставляет куда подальше. В холодильнике, на котором висит пара десятков привезённых сотрудниками из командировок магнитиков, его подозрительный зелёный пакет находится между ещё более сомнительным контейнером с чьей-то гречкой с тушенкой, успевшей покрыться плесенью, и слишком свежо выглядящим греческим салатом, скорее всего принесённым сидящей на диете Катей. Однако тем объектом, которого, кажется, и вовсе в офисе существовать не должно, оказывается чей-то пирог с какой-то почти чёрной ягодой, чуть выходящий за грани широкой тарелки, занимающей две трети полки. Судя по всему, тот ещё никем не подворован только по той причине, что всё ещё даже не надрезан, а это в три часа дня, когда половина офиса либо решает, что к чёрту обед совсем и лучше дожить до ужина, либо собирается в третий раз идти к автомату на этаже. Хотя, может, у кого из девочек день рождения? Да вроде нет, Арсений в последнее время, конечно, рассеянный, но то, что с него на подарок не собирали, это он помнит отлично. В итоге он решает забрать тот свой несчастный апельсин, ибо яблоки оказались такими же сморщенными, как и лицо Попова при взгляде на них, однако стоит разогнуться, чтобы закрыть дверцу, как за спиной слышны широкие шаги какого-то ещё любителя поотлынивать с рабочего места. Он уже готов было к тому, что сейчас его нерадивый сотрудник тихонечко ретируется, и даже собирался дать ему такой шанс, но вместо этого: — У тебя тоже «работа работой и обед не по расписанию»? Услышать, как в офисе обращается кто-то мало знакомый на «ты», странно, потому как в большинстве случаев внутри этих стен он зачастую не иначе как «Арсений Сергеевич», однако стоит обернуться, как всё встаёт на свои места. — А ты-то почему не на рабочем месте, Шастун? — Совещание только десять минут назад закончилось, не ожидал, что Стас ваш так маркетинговый отдел дрючит, — жалуется парень, подходя ближе настолько, что Арсений чувствует себя от того даже как-то некомфортно и в сторону стола ускальзывает, давая возможность парню скрючиться в три погибели и достать с полки аккурат тот самый пирог, на который точно каждый уже заглядывался. — Ну что, заметна разница между Питером и Воронежем? — начинает ковырять свой апельсин Арсений, пока не понимает — в перчатках это гиблое дело, так что начинает искать их единственный нож с его неповторимыми изгибами, появившимися после того, как Серёжа использовал его вместо отвёртки в попытках починить чайник. В результате правда пришлось купить новый и вызывать электрика, чтобы проверил проводку, а то выбитые пробки всех порядком испугали. — На метро домой добираться удобнее, — задумчиво произнёс тот, опираясь о стол, из-за чего тот жалостливо скрипит, но Антон явно уверен в его крепости. — А, ну ещё вчера в Мурино гонял, когда Поз сказал, что можно уже в офис не возвращаться, вот на рынок заглянул и офигел, что у вас прям банками такими бабули чернику перетёртую продают, она ж в магазинах как почка стоит обычно, ну и в общем, вот, — кивает тот в сторону пирога, явно ожидающего, когда Арсений найдёт нож для своего грустного апельсина, который уже и не особо хочется, если честно. — Будешь? А то его в любом случае до завтра не останется, так всегда бывает. — Сам делал? — предполагает Попов, наконец обнаруживая кривое лезвие в ящике вместе с ножницами, скотчем и древним рассыпным чаем «Принцесса Нури». — Да кто ж ещё, — пожимает тот плечами, принимая из чужих рук столовый прибор и начиная разрезать им покупное слоёное тесто, от которого крошки повсюду летят. Арсений наблюдает за ним со стороны и не понимает, то ли Антон ещё в офисе не освоился достаточно и всё ещё верит в светлое будущее, которое обычно всюду пихают в объявлениях, то ли он самый идеальный офисный планктон, у которого силы воли не меньше чем у того, кто пытается годами воссоздать крабсбургер. И, если учесть то, что до этого он проработал в другом филиале пять лет, а в Питере уже как две недели вроде как исправно выполняет свои обязанности, даже приезжая за пятнадцать минут до рабочего дня, похоже, что дело и впрямь во втором. Несмотря на то, что они из разных отделов, они всё равно порой пересекаются. То в ожидании лифта, то в те моменты, когда Арс поздно вечером плетётся на парковку, а Шастун торопится в метро. На той неделе их тоже свела кухня, только тогда рядом ещё оказались Дима с Матвиенко, и те полчаса оказались слишком сумасбродными. Точнее Попов просто наблюдал за тем, как парень продолжает знакомиться с коллективом, а Позов того стебал за розовую толстовку и кучу колец на левой руке и даже парочку поверх перчатки на правой. Что, мол, вот как ты, оказывается, выглядишь, если на работе убрать дресс-код. Он, в общем-то, оказался весьма приятным парнем, любящим пошутить и зарядить окружающих хорошим настроением. Даже на Арса его обаяние сработало, хотя тот и не сразу это за собой заметил. Если ещё две недели назад утром садился в машину с мыслью «лишь бы сегодня было чем заняться», то сейчас её подменила куда более шальная «было бы неплохо пересечься с Антоном». Потому что с ним правда интересно и строгую мину держать не нужно. Вот он ему добрую одну шестую черничного пирога отрезает, не идеального, как оказывается, ибо начинка прямо на стол течёт, и тот ещё, не церемонясь, пальцем большим стирает, а потом тут же облизывает слишком негигиенично, на что Арсений нос морщит, а Шастун, видя это, лишь смеётся и кусок отдаёт, чтобы им ещё чай заварить. Тот всё болтает то о том, как пару дней назад в кино сходил, то как все выходные конструктор по звёздным войнам собирал, то как искал рецепт теста в интернете, понял, что это гиблое дело, ибо слишком долго, и спустился в пятёрочку у дома. Антон в душу не лезет, а свою как будто бы настежь открывает, словно бы ни о чём не волнуясь, что невероятно подкупает. Но кроме того, у него в речи никогда не проскальзывает ничего навроде Серёжиного «мы с Юлей, наверное, свадьбу до декабря отложим, а там на новогодних как раз в Дубай слетаем», Диминого «надо бы Катю уломать тоже в Питер переехать» или опостылевшего Стасового «мы с Дариной о третьем думаем». Шастуна будто бы всё семейное вообще не колышет, если он, конечно, не вспоминает о том, что надо бы бабушке позвонить, а то ведь он за неё волнуется. С Антоном всё просто, настолько, что Арсений, кажется, вот-вот опоздает на собрание по видеосвязи, а ему совсем не охота уходить с этой крошечной кухоньки, в которой они оба затаились, изредка посмеиваясь. Даже мелькает в голове мысль спросить номер его телефона, но он её тут же отметает, не желая показаться навязчивым. В конце концов Шастун ведь со всеми приветливый и то, что они вместе вполне успешно коротают обеденное время, которое вообще-то уже давно прошло, не значит, что они уже друзья, которые всё время друг с другом переписываются, кидая в чат информацию о всех своих унылых моментах жизни вместе с тупыми мемами и милыми картинками котят и ежей. Хотя, возможно, Арс просто не умеет быть таким человеком, потому что никогда раньше подобного не пробовал. Шанс понять, каково это, появляется тогда, когда в десять часов вечера, пока он, уже сидя в кровати, всё ещё сводит таблицы, решая, что до сегодня все они обязаны быть завершены из чистого арсеньевского упрямства, ему в Вотсапе, которым тот пользуется только по рабочим вопросам, осуждая параллельно выбор Шеминова, прилетает сообщение от неизвестного номера, текст которого сперва кажется какой-то огромной смесью филологических и технических ошибок какого-то бота. +7 917…. — How much watches? 22:00 Он бы, наверное, и вовсе заблокировал бы этот номер телефона, ибо все нужные контакты и так сохранены в телефонной книжке, а начинать общаться с подозрительным анонимом у него нет никакого желания, однако в голове щёлкает воспоминание ещё времён универа, когда каждый преподаватель английского языка спешил поведать им эту шутку так, будто бы все прошлые этого ещё не сделали.

Вы: — Ten clocks. 22:03

Кажется, собеседник уже было ожидал, что после трёх минут бытия прочитанным его сообщение так и останется игнорируемым, но спустя несколько мгновений тут же отправляет ответ, явно напечатанный заранее, вызывая у Попова смешок от этой шутки впервые с того момента, как он её ещё от отца услышал. +7 917…. — Such much? 22:03

Вы: — For whom how… 22:04

+7 917…. — Догадался уже who is it? 22:04 Арсению почти обидно, что его не спросили, закончил ли он МГИМО, хотя ответ, конечно, был бы отрицательным, но теперь-то он уверен, что ему пишет совсем не разводила.

Вы: — Любитель собирать лего и готовить черничные пироги по ночам. 22:05

+7 917…. — Вообще-то это вроде как была голубика, но я не уверен. Ну как, ты поражён моим знанием дедовских анекдотов? Специально для тебя, так сказать. 22:07

Вы: — И кто ещё дед, если по вотсапу из нас двоих написал именно ты? 22:07

И может быть на экране и высвечивается его будто бы и впрямь стариковское бурчание, в реальности он откладывает ноутбук в сторону, схлопывая экран, не забыв перед тем сохранить файл, и удобнее устраивается на подушках, хватаясь за телефон двумя руками, будто бы надеясь, что так собеседника удержать можно будет рядом с собой как можно дольше. То, что Антон написал первым, слишком приятно по непонятной причине. Раньше ведь никогда не был настолько жадным до общения. Они с Серёжей раз в несколько дней списываются, скорее даже так — Матвиенко интересуется, как у него дела, Арс неизменно саркастично отвечает «прекрасно», ему оставляют ответ в виде «я тебе не верю, но и пытать не собираюсь. Если что, обращайся», и они вновь затихают, перебрасываясь изредка фразами на работе. А с Алёной так и вовсе в последние пару лет все разговоры оказывались слишком безынтересными или же перерастающими в скандалы. «Нет, не надо о ней вспоминать», — жмурится, пытаясь прогнать дурной образ из головы, который при контакте с Шастуном всё время будто бы в голове пульсирует, иногда стираясь без остатка, а в другие моменты, как сейчас, наоборот просыпаясь, заставляя метку на руке нестерпимо чесаться. Опять чёртова физиология просит своего человека рядом. +7 917…. — Просто номер телефона выцепил из рабочего чата. 22:08 — Давай в телегу перейдём? 22:09 — Арс? 22:11 — Прости, наверное, что достаю, так что, спокойной ночи! 22:14 Он пропускает несколько сообщений, а те приходят, не издавая ни звука, сразу будучи прочитанными, и стоит только из собственных мыслей выйти, как тут же становится стыдно за то, что похоже заставил человека думать, что его намеренно игнорируют, не отвечая. От того вся накатившаяся за день усталость мигом уходит, уступая нервным попыткам исправить ситуацию, тут же скопировав номер и зайдя в приложение со значком голубого самолётика, чтобы там его вбить, и уже самому первому начать новый диалог.

Вы: — Извини! Как раз собирался тебе здесь написать! Но сам знаешь, старость — не радость, склероз и маразм берут своё, с техникой это вы, молодые, так быстро обращаться умеете, не то что мы. 22:17

Арсений, пока пишет, прямо слышит в своей голове наигранный старческий голос, достойный хороших пародий, который пытается заткнуть гордого руководителя отдела продаж, который себя ни в коем случае таковым даже в шутку не считает. Хотя он мог бы такую разыграть, наверняка получилось бы весьма забавно. Правда, последнее время единственного, кого ему приходится по жизни изображать, так это человека, у которого «всё нормально». Антон: — Да ничего, ты всё ещё молод и горяч, так что не надо ля-ля. Но чтобы таким и дальше оставаться, лучше спать ложись. 22:19 От того, что ответил быстро, не оставив диалог в таком виде подвешенным до утра, становится ощутимо легче, хотя рука неприятно не то чтобы просто чешется, начинает уже потихоньку ныть, потому Арсений не удерживается, всё же тянется за лежащей на тумбочке рядом с торшером мазью и выдавливает приятно холодную прозрачную субстанцию на руку, размазывая ту о колено, параллельно печатая ответ, надеясь на силу Т9, чтобы внезапно где-то не опечататься.

Вы: — И это мне говоришь ты. Наверняка сейчас сидишь и смотришь какой-нибудь очередной супергеройский фильм, который пару дней назад упоминал. Человек-паук? 22:21

Антон: — Нет, Арс, Человек-муравей, и он уже закончился, и я уже собираюсь ложиться. 22:21

Вы: — Доказательства? 22:22

Ответа нет достаточно долго, чтобы решить — последней фразой Антона удалось завести в тупик и это как-то по-детски радует. И вовсе не из-за какой-то победы, как можно подумать, её здесь и в помине не видать, просто подобных диалогов он уже давно не вёл, а если точнее — они только с Шастуном и складываются в последнее время. А теперь они враз доступнее стали с тем, что теперь их можно вести и вне работы, не размышляя над тем, пересекутся ли они сегодня, как много времени у них окажется и не посчитают ли его странным, явно догадываясь о наличии проблем с личной жизнью. Однако успевший погаснуть телефон пиликает, призывая своего владельца отвлечься от созерцания потолка. Только вот то, что его первым делом встречает не фраза, а тёмное и чуть размытое фото, будто бы сделанное на мыльницу, его выбивает из колеи, хотя вроде бы ничего такого на нём и нет. Просто Антон по плечи, укутавшийся в одеяло гусеницей так, что лишь несколько кудряшек спереди торчит, и тот будто бы пытается Алёнку с шоколадки изобразить. Имя Алёна он, кажется, скоро возненавидит, потому что надоело приходить на ум в те моменты, когда ему хочется умиляться и смеяться с совсем другого человека, который смотрит на самом деле в камеру, но получается будто бы на самого Арсения мирным и чуть сонным взглядом прищуренных глаз, под которыми из-за неправильного освещения точно два оврага чёрных вырыли. Арс смотрит на это фото, искренне не понимая, как оно тут оказалось, будто бы Шастун чаты перепутал и на самом деле должен был его своей девушке отправить, а не коллеге из соседнего отдела. Антон: — Ты не думай, что я так долго, потому что спешно запрыгивал в кровать, чтобы предоставить тебе доказательства, что даже уже искупался, а потом пытался лечь так, чтобы тень от руки всё лицо не закрывала. Нет, такого точно не было. Но вот я, вот одеяло, значит, что? Правильно — я спать и тебе тоже советую. 22:28 Хочется подразнить того, что вообще-то свет в его квартире в любом случае испортил бы даже самое шикарное фото, которым, в общем-то, по ощущениям Арсения, это и является, а вместе с тем продемонстрировать, как надо делать фотки в таком положении, потому как он мог бы и лампу притащить в спальню, и причесаться, и даже роликом для глаз мешки убрать, чтобы потом лечь и сделать селфи, от которого все в инстаграме бы просто визжали, но вместо этого он лишь вновь рассматривает фотографию выше, пока не решается нажать на кнопку «скачать». Может быть, если самому поискать или же поступить проще и спросить, Арс бы и нашёл страницу Антона, какой бы она ни была, и рассмотрел бы имеющиеся там посты, какими бы те ни были, но вот это вот изображение на грани глупости кажется наиболее ценным. Потому что для него сделали специально, ему лично отправили. Чертовски приятно, а вместе с тем пробивается почти позабытое чувство смущения. Словно Антон, с этой фотографии смотрящий, может увидеть его слишком радостную для разговора с коллегой улыбку под чутка заалевшими щеками.

Вы: — В таком случае, доброй ночи, Антон, увидимся завтра на обеде. 22:33

Антон: — Обязательно, буду тебя ждать! Спокойной ночи тебе, Арс. 22:33 Телефон отправляется на зарядку, оповещая об уровне заряда крохотной оранжевой лампочкой, но Арсений, даже выключив свет, всё десяток минут пялится в пустоту, ощущая внутри себя необычное предвкушение. Почти как в детстве на Новый год, перед тем, как получить подарок, только чуть более воздушное, заставляющее наоборот расслабиться. Его кто-то в этом мире всё-таки ждёт. Не это ли повод для радости?

***

Теперь Арсений старается не пропускать обеденное время, которого теперь кажется и впрямь слишком мало для того, чтобы наговориться на офисной кухне за чашкой кофе или чая, как повезёт, потому переписки становятся регулярными и в них зачастую нет и намёка на рабочие дела, если, конечно, Шастун не жалуется на встрявшие вагоны метро, из-за которых боится опоздать, на что Попов ему присылает фотографию впереди стоящей машины с подписью «На дороге не лучше». Себя он как-то всё ещё не хочет отправлять, хотя инстаграм и оживляет чередой селфи раз в пару дней. Слишком незамысловатых, по его мнению, то на фоне Невского, то в салоне Ауди, пару раз даже на фоне вида из окна своего кабинета. Без подготовки по полтора часа, выстраивания света и укладки. Они спонтанные, но именно сейчас Арсу становится не до идеала. Люди говорят «с кем поведёшься, от того и наберёшься», и похоже, что простота Антона отчасти и на него перекинулась, облегчая существование. Когда у Арсения машина отправляется на техосмотр и тот вынужден опуститься в подземку, утром уже по привычке жалуясь на сей факт Шастуну, то удивляется тому, что в ответ приходит трек группы Ленинград «В Питере — пить», на который тот не знает сперва, как реагировать, пока спустя ещё одну остановку, на которой связь возобновляется, не приходит поясняющее сообщение. Антон: — В Питере нужно пить, а я этим после переезда так ни разу и не занялся. Так как тебе вариант составить мне компанию этим вечером? 8:42 Арсений соглашается, даже не задумываясь о том, какой сегодня день недели, только думает о том, подходит ли его пиджак с майкой для похода куда-либо и как вообще так получилось, что среди всей той кучи знакомых, которыми Шастун обзавёлся в офисе, пригласили сегодня именно его. Даже проверяет, не появилась ли где приписка о том, что с ними будет ещё Позов или Масленников, но нет, ничего такого. Может быть, конечно, у остальных есть дела или наоборот запланированы развлечения, потому отказали Антону, но Арсению хочется верить в обратное, что это этим вечером пригласили вместе посидеть именно его, не по принципу выбывания, а по причине куда более приятной — хотели именно с ним провести своё свободное время. Правда, призадуматься хотя бы чуть-чуть, наверное, стоило было. Потому как поджидавшая его кичка Серёжи у собственного кабинета подрезала метафоричные крылья, с помощью которых тот до своего кабинета почти долетел, опоздав на рабочее место всего на две минуты. Вроде бы и пустяк, но в случае Арсения Сергеевича — небывалый феномен, из-за которого можно подумать, сейчас земля разверзнется и весь их несчастный офис в себя поглотит, ибо такое просто невозможно. — Сегодня ты почти опаздываешь на работу, а завтра что? Стас решает реально в праздничные дни выходные объявить? — удивляется Матвиенко, отходя в сторону, чтобы можно было открыть дверь, ведущую в небольшое помещение, не имеющее практически ничего общего с кабинетами из фильмов. — А завтра суббота, и я отсыпаюсь дома, а после иду в спортзал, всё как всегда, — усмехается Арс, скидывая с себя пальто на кресло и принимая из чужих рук составленный план продаж на следующий месяц, скептически тот осматривая. Стас прямо-таки решил пятилетку за четыре года выполнить. В текущих экономических реалиях по миру такое практически нереально, и придётся изрядно напрячься в попытках как-то его вытянуть. Хотя лучше заранее подготовить уверенную речь, почему подобное невозможно. — Не, Арс, точно не как всегда, — уверенно заявляет тот, задумчиво скрещивая руки на груди и осматривая друга. — Ты будто бы ожил наконец-то. Сказать даже нечего, потому что Арсений понимает, о чём говорит Матвиенко. В последние пару месяцев он будто бы вновь нормальным человеком стал, даже лучше, чем прежде. Вечное раздражение пропало, как и апатия с депрессией. Он больше не думает о работе, как о единственной имеющейся у него в жизни вещи. Он даже из дома стал выходить не только до офиса, за продуктами и в спортзал и обратно. Ходить в кино и музеи одному стало нормальным, как и посещение мюзиклов и оперетт, чтобы потом написать о своём впечатлении о них Шастуну перед сном, получив перед этим от него какую-нибудь милую картинку с котом, мем про бессонницу или же фотографию его самого под слоями одеяла с одним лишь выглядывающим оттуда глазом. Арс правда расцвёл так, как никогда раньше, даже метка стала куда реже беспокоить, только лишь в разговорах с Антоном иногда чесаться начинала, но тот тактично на это внимания не обращал. Попов мало кого в список реальных друзей мог бы приписать, но в нём явно с недавних пор очень важное пополнение, потому как даже Серёжа его всеми силами из той ямы вытянуть не мог, зная обо всех обстоятельствах, а тут словно у самого Арса скрытые резервы появились, о которых он и не догадывался без наличия в его жизни Шастуна. — Надеюсь только на то, что сегодняшнее собрание по этим бумажкам из тебя вновь живую мумию не сделает. Сам знаешь, что Стас без задержек не может, — собирается уже тот уходить, ибо дел ещё невпроворот, нужно все отделы обойти, но тут же оборачивается. — Подожди! У нас сегодня собрание?! У меня же на сегодня были планы, да блять, — уже бурчит тот второе предложение себе под нос, чувствуя, как внутри разливается негодование. — Как известно, хочешь рассмешить Шеминова — расскажи ему о своих планах, — сам усмехается Матвиенко, крепче перехватывая оставшуюся у него кипу бумаг. — Ну ничего, думаю, до семи закончим. Или у тебя билеты куда? — Да нет, просто думали с Антоном… — тут же замолкает, переводя взгляд на то, как больно сильно вцепился в несчастные бумаги, на которые потихоньку выплёскивается капля за каплей неприятное осознание того, что планы точно накрылись. Хотя бы потому, что восьмичасовой рабочий день у всех остальных закончится на два часа раньше, и ждать его столько точно не будут, хотя бы потому что Арс сам бы на этом настоял. — Ну, вместо рюмашек в баре вас в лучшем случае ждёт «святой источник» в зале совещаний из одноразовых стаканчиков. — Маркетинговый тоже остаётся? — с надеждой, которую очень хотелось бы скрыть, да не получается, спрашивает Арсений, напрочь забывая враз, как вообще-то их ежемесячные плановые собрания проходят. — А как же иначе? — фыркает Серёжа, косясь на завалявшуюся у Попова в держателе для канцелярских принадлежностей конфету, будто бы лежавшую там дольше существования всего этого бизнес центра, и решает её себе прикарманить. — Знаешь, мне кажется, пора тебя к Шастуну ревновать. Я ему так и передам сейчас, что он у меня лучшего друга отбивает. — Да ладно, это твоя должность, никто её не сменит, — отвечает он, понимая, что так и есть. Матвиенко его лучший друг, тот, с которым огонь и воду успели пройти сквозь времена. Такие в этом звании остаются даже после ужасных ссор и недопониманий. Антон же кто-то другой. Тот, с кем вроде бы и обсудить можно всё и вся, повеселиться, посмеяться, но при этом всём показываться в худшем свете не охота. Потому спонтанные селфи не отправляет, а будучи до смерти усталым предпочитает слушать, чтобы чего лишнего не сболтнуть. Перенятая капля простоты помогает жить, меньше зацикливаясь на мелочах, которые недостойны звания проблем, но относительно Шастуна почему-то всё равно хочется представать в лучшем свете, а не как перед Серёжей, когда тот раньше мог его в баре споить, а после к себе домой притащить, потому что разбирательства и скандалы с Алёной хотелось отложить как можно на больший срок. И даже перекинувшись приветствиями через стол перед началом совещания, Арс всё время на Антона поглядывал, тоже взгляды порой ловя. Те, в которых крылась шальная улыбка, когда они, случайно оба вытянув ноги под столом, друг друга задевали, или же когда Стас задел один из тех стаканчиков, из которых никто не пил, но они всё равно всегда стояли на столе, похоже, ожидая именно этого самого часа, чтобы залить рубашку и пиджак Шеминова заодно с парочкой документов. От этого было смешно до тех пор, пока секретари не стали бегать в поисках копий, из-за чего всё действие задержалось ещё сильнее, чем они думали. Под конец Серёжа, кажется, едва ли не плевал в потолок, Дима лазил по большей части в каких-то приложениях на своих часах, а Оксана, которой будто бы здесь и не должно быть, так как по документам она имеет вообще странную должность тимлидера, которая по факту лишь раз в пару месяцев организовывает совместное времяпрепровождение персонала, а обычно заметает за остальными хвосты, перестала вести заметки, вместо них начав рисовать в своём планшете цветочки. Стас же, кажется, был готов и дальше их мучать, если бы их уборщица баба Зина не потревожила, сказав, что у неё вообще-то на это время была запланирована уборка их этажа. Ну кто они, чтобы противостоять воле баб Зины, верно? Арсений чувствует, как он отсидел себе весь зад, а спина нестерпимо болит, крича о том, что ей срочно нужны хоть какие-то физические нагрузки, хоть сейчас бери и начинай делать одно из тех упражнений, про которые шутят «повторяйте по пять минут в день…», потому как некоторые из них правда работают, но всё, что ему доступно, это просто потянуться, чувствуя, как майка вот-вот задерётся чуть выше положенного, но, честно сказать, лучше так, чем это всё терпеть. — Знаешь, мне вспомнились те далёкие времена, когда на лекциях я научился спать с открытыми глазами, периодически случайно правильно отвечая на вопросы преподавателя. Почти то же самое, только ещё вовремя нужно было свои мысли вставлять, — наконец огибает вытянутый стол Шастун, чтобы вместе отправиться на выход из зала совещаний, а после каждый по своим кабинетам забрать верхнюю одежду, без которой нынче уже никак не походишь. — Да, есть такое, — устало потирает Попов глаза, потому как, в отличие от многих, он в дискуссии вступал не раз и не два, порой пытаясь донести до начальника простые истины. — Наверное, идти сейчас в бар не самая лучшая идея. Медленно шагая по узкому безликому коридору, Арс замечает, как лицо Антона на секунду сникает, и ему даже стыдно за столь внезапный отказ становится, потому как ведь и сам хотел жутко, да и сейчас не против провести вместе время, но стоит представить, как они сперва сядут в метро, доберутся в какое-нибудь излишне шумное место на Невском или в Этажах, а оттуда ещё с кружащейся головой придётся ехать обратно к себе домой, даже если и на такси, это всё заставляет чувствовать себя убитым уже сейчас. А компании уставшего, а оттого неразговорчивого и вполне возможно, что язвительного Арсения Шастун со своей приветливостью точно не заслуживает. — В таком случае, у меня есть план «С», как раз во время совещания придумал, видя, как с каждой секундой желание существовать покидает тебя, так что встречаемся на выходе, пойдёт? — развеивает начавшее виднеться на лице у Попова беспокойство Шастун и, только завидев ответный кивок, улетает по коридорам, шумя своими огромными ботинками, точно добивающими его рост до целых двух метров, а может быть и ещё больше. Арс смотрит ему в след, чувствуя, как болит спина и копчик, как глаза сушатся, требуя, чтобы в них «Визин» закапали, ему кажется, что от идеальной укладки не осталось и следа, а пиджак помялся, но вместе с тем, он готов это всё принять. Потому как, даже надев пальто и напоследок глянув в зеркало, откуда на него смотрела отнюдь не голливудская звезда, он чувствовал приятный трепет в груди. Такой, от которого тепло по телу разливается, и именно оно придаёт желание жить. На улице последний день октября, но внутри него самого на смену холодной зиме наконец пришла весна. Грязная и промозглая, со следами прошедших заморозков, но многообещающая, с наклёвывающимися зелёными почками деревьев и дождавшимися своего цветения подснежниками. Арсений не знает, почему идя на встречу с Шастуном он себя чувствует так, как никогда ещё в своей жизни, но приятно до чёртиков, и от этого чувства он не собирается ни в коем случае отказываться. Тот уже ждёт его внизу, залипая в телефоне, как и любой другой человек на его месте, только вот, подкравшись сзади, Арсений замечает там ничто иное, как собственный аккаунт в Инстаграме и сделанное позавчера вечером селфи на улице, рядом с аптекой, чей горящий зелёным неоном свет идеально ложился на лицо, придавая эффект, будто бы Арсений из «Бегущего по лезвию» выполз. По крайней мере, он себя здесь считает не менее симпатичным, нежели Райан Гослинг. — Лайк поставил? — спрашивает тот, заставляя Шастуна вздрогнуть и резко выключить телефон, будто бы его засекли за чем-то весьма непристойным, хотя у Арса самым приближенным к подобному является «водная фотосессия», за которую его Серёжа потом застебал. — Господи, блять, Боже, Арсений! Я бы здесь прямо и скончался, — жалуется парень, засовывая гаджет в карман, будто бы так легче от темы сбежать. — Ты ещё для этого слишком молод, да и я не позволю этому произойти, пока ты не отметишься у меня на аккаунте ещё и комментарием, — смеётся тот, направляясь к автоматическим дверям, перед которыми Антон важно машет рукой, будто бы он их силой мысли открыл, или же просто Силой, Арс на его уговоры посмотреть Звёздные войны пока ещё не поддался, но, честно сказать, уже близок. — Тогда мне точно нельзя этого делать, — отвечает тот, оглядываясь по сторонам, явно вспоминая, в какую сторону следует направляться. — Как насчёт небольшой прогулки? Здесь по идее недалеко, — что именно недалеко, не уточняет, но отказать просто невозможно, тем более, Попов уверен, раз он в спортзале по десять километров на раз проходит, то его понятия относительной близости явно более протяжённые, чем у Шастуна. На улице уже достаточно темно, чтобы фонари стали просто-напросто необходимы для освещения незатейливого сквера, в который выходят двери их бизнес-центра. Здесь на самом деле и так кипит жизнь: школьники или может быть студенты младших курсов оккупировали пространство вокруг неработающего фонтана, рассевшись по скамьям и на нём самом, люди ходят по небольшим улицам меж нескольких современных зданий. Одни бегут в метро, другие же в небольшие заведения, расположившиеся на первых этажах. Арс обычно в них не ходит, тут в основном лишь дешёвые недолгоиграющие кафешки да несколько ресторанчиков с азиатской едой, на которые он косо смотрит, надеясь, что Шастун ведёт их не в один из них. А уточнять даже и не хочется: тот так воодушевлённо рассказывает о том, как собирается однажды взять себе «Шевроле-Тахо», пускай и в кредит, что отвлекать его кажется кощунством. Тем более на его горящие глаза приятно смотреть, как и слушать голос и наблюдать за изменениями мимики. От его лица взгляд сложно отвести, и не потому что Антон красавец писаный, у них, вон, в бухгалтерии Егор работает, там объективно идеал любой девочки-подростка, ещё свою родственную душу не встретившей. Просто в каждой то возникающей, то исчезающей морщинке на лице эмоция таится, и каждую из них хочется поймать, в баночку воспоминаний посадить и любоваться точно так же, как теми фотографиями из постели. Нужда сохранить их все почти физически ощущается, наливаясь неприятным мандражом под перчаткой, которую скинуть хочется, и кожа к коже прикоснуться. «Только у него другая», — твердит голос разума, который было бы куда приятнее из мозговых чертогов хотя бы на вечер выкинуть и не вспоминать о нём. Потому как он всё портит. Или же всё портит сама концепция родственных душ, которую Арсений искренне презирает. — В общем, я решил, что пить можно ведь не только алкоголь, так что вот, — резко вдруг замирают они у широкого окна с кучей всевозможных декораций на тему Хэллоуина: горящие внутри диодами тыквы, призраки из марли, расклеенная по стеклу на манер зимних снежинок тонкая паутина, весьма хорошая фигурка чёрного кота, сидящего на могиле, и даже пугало, которому не поленились предоставить такой шик, как поворачивающаяся по сторонам голова и поддуваемые крохотным вентилятором сзади обветшалые одежды. — Я, конечно, понимаю, что мы и так кофе едва ли не из банки жуём, но иногда следует и нормального выпить, как тебе вариант? — Угощаешь? — вырывается у Арсения сразу же, как только Антон почти галантно перед ним открывает дверь, пропуская вовнутрь, где под потолком висят менее впечатляющие, но всё такие же атмосферные гирлянды из бумажных тыкв и мышек, запутавшиеся в простынях самодельной паутины, которую работники потом точно замучаются собирать. — Естественно! — кажется, что тому даже в радость этот факт, хотя уже заранее понятно, что местные напитки стоят не меньше коктейлей в барах, но именно сияющая улыбка кажется Арсению самым важным аспектом этого внезапно приятного вечера. — Потому ты не отвертишься, — к чему это сказано — решительно не ясно, но он уверенно следует за Шастуном, ищущим хотя бы один свободный столик, и в итоге спрашивает о наличии такового у миниатюрной официантки, на лице которой аквагримом выведены очертания черепа, и та спустя несколько секунд уже собственных раздумий ведёт их мимо шумной девичьей компании, распивающей напитки с десертами, мимо многодетного семейства, в котором за младшим ребёнком уже явно отчаялись следить и тот весь измазался в торте просто до невозможности, и в итоге останавливается у единственного свободного столика в самом углу, недалеко от кухни, рассчитанного всего на двух человек, но оттого как раз им подходящего. — Через сколько к вам подойти? — спрашивает та, пока Арсений снимает своё пальто и отходит к почти переполненной вешалке, не слыша в итоге ответа Антона, который присоединяться к нему не собирается, в итоге просто перекидывая свою куртку через спинку стула. — Тебе вроде как нравятся необычные места, так что я упорно пытался найти чего-нибудь эдакое как можно ближе, — произнёс Антон, стараясь поудобнее устроиться на стуле, хотя это кажется невозможным, всё же, в этом заведении есть и свои минусы. — А я, если честно, о нём и не знал, как-то в последнее время ни на что времени нет. — Значит нам обоим повезло, что я умею выкраивать его из твоего расписания, — шутит тот, но в сути своей остаётся прав. Наверное, никто другой бы Арса так и не вытащил никуда. — Ты главное в тыкву не обратись сегодня в полночь, — невпопад произносит Арсений, продолжая рассматривать окружающий интерьер и надеясь, что перед выходом он не забудет сфотографироваться у витрины, которая явно того достойна. — Ну, сегодня мы не в баре, так что торжественно клянусь не стать овощем! — смеётся тот в голос, однако всё равно как-то тихо, не как Арсений порой замечает в других и себе, что звучит слишком грубо и неприятно, а словно колокол, который можно слушать и слушать. Сейчас кажется, что идея идти выпивать была бы излишней не только потому, что они устали, а потому как Арсу это просто не нужно. Ему не требуется градус для того, чтобы расслабиться, не хочется туманить голову в разговорах с парнем, достаточно вполне себе милой атмосферы вокруг, которая не пытается быть по-настоящему страшной, а кроме того и самого Шастуна, у которого медленно, но верно удаётся из него вытягивать личную информацию, а если точнее, то Попов сам её постоянно начинает бережно переливать в чужие уши, слушающие его с невероятным увлечением, которого ни в ком другом в раньше не замечал. Упоминает о том, как хотел в театральное поступать, только заминает, по каким причинам не срослось, а ему в душу не лезут. Вдруг невзначай предлагает Антону вместе по выходным в спортзал ходить, но тот лишь смеётся, говоря, что предпочитает кнопки на джойстике нажимать, перемещая человечков с одной части поля на другую, да смотреть с Позовым футбол, когда у того есть время. Арс ему о недавно посещённом рок-мюзикле, а Шастун о том, что на того певца подписан и даже записи слушает, только физически на представления редко ходит. — Самому себя куда-то вытащить сложно, — пожимает тот плечами, отвечая на вопрос «почему?», и Попову уже хочется спросить: «Неужели не с кем? Тебе же уже за тридцать», — как их прерывает официантка с подносом, на котором стоит нечто, чем обычно завлекают детей в кафе, а взрослые тем уже отказать не могут. — Два морковных торта и тыквенных латте, всё верно? Арсений возразил бы, сказав, что это какая-то ошибка, потому что это слишком много сахара на двух человек и тот вообще-то пьёт американо, но Антон без раздумий подтверждает верность всего принесённого и заворожённо смотрит на пару напитков с разводами оранжевого сиропа по прозрачному стеклу и взбитой сверху пенкой, на которой корицей присыпана злобно смотрящая тыква, почти такая же, какую форму принял морковный торт, покрытый не мастикой, а каким-то кремовым напылением, придающим тому фактуру и цвет. — Не смотри на него так, будто бы это он тебя съесть собирается, — произносит Шастун, довольно отпив пенку, которая остаётся у того на пару мгновений чуть над губой, пока быстро не слизывается широким языком. — Да я как-то обычно просто чёрный пью, — отвечает Арс, принюхиваясь — и впрямь пахнет чем-то похожим на запечённую тыкву. — Какой кошмар, я общаюсь с кофейным расистом! — наигранно-испуганно прикрывает тот половину лица рукой в атласной перчатке, оставляя на обозрение только два огромных зелёных глаза, чьи эмоции вновь завораживают, хотя и ненастоящие. — Арсений, что-то новое в жизни не всегда плохое. Да и вообще, чёрный кофе пьют только те, кто хочет выглядеть мужицким-мужиком, или же те, кто себя ненавидит, ты вот из которой категории? Произносит это и ждёт ответа, не переставая смотреть двумя тёмными глазами, обхватывая чашку двумя руками, на одной из которых перчатка, а на другой куча колец, звенящих о стекло. Сейчас будто бы шутки отступили, и Антон правда хочет знать, всё ли с ним на самом деле в порядке и не давится ли тот каждый день горькими, чёрными мыслями, от которых только больнее на душе. — Ну, может быть, это не так уж и плохо, — отпивает он скорее ароматный, чем сладкий напиток, до конца не понимая его вкуса, но зная точно одно — себя он не ненавидит и в чёрном омуте мыслей больше не топится. — Ну и я о том же, — улыбается ему в ответ Шастун, аккуратно стукаясь своей чашкой о его, заодно закидывая себе в рот кусок морковного торта, отобрав у «тыквы» глаз. Прятаться во тьме нет смысла, когда солнце совсем рядом, греет тебя своими лучами и поит сладким тыквенным кофе вместо растворимого тошнотворного порошка. Наконец-то это становится предельно ясно. — Кстати, Арс, — слышится посреди разговора фраза, из-за чего Арсений поднимает взгляд от латте с поехавшим рисунком, но вдруг встречается взглядом с чёрными очами камеры, на него наставленной, отчего чуть не давится от неожиданности, а кофе едва не выливается на стол. — Шастун, ты чего?! — Да так, нужно же тебе фото на аватарку и в контактах поставить, верно? — переворачивает тот экран и показывает фотографию, ничем непримечательную, с заваленным горизонтом, отвратительным как всегда освещением, будто Антон иначе и не может, прямо как его ужасная камера. Однако она сделана за мгновения до паники, и Арсений там вышел особенным, настоящим. Почти таким же, как Антон на той фотографии в одеяле, уютным и домашним. Имеет смысл попросить её скинуть, чтобы она и у него тоже была, только Арс этого не делает. Хочет, чтобы только у Шастуна такая была, единственная и неповторимая. Зато на выходе из кофейни он просит сфотографировать его у витрины, но с его айфона. Вновь кривовато, неровно, совсем не для Инстаграма, но стоит парню нагло влезть в кадр и сделать селфи их двоих с помощью своей длиннющей руки, как любые минусы исчезают, оставаясь вне зрения объектива, а вместе с тем и Арсения.

***

Всё идёт своим чередом. Дом, работа, спортзал, разговоры с Антоном вживую, переписки, даже поход в бар в расписании таки появляется, но уже вчетвером, вместе с Димой и Серёжей. К счастью, там пьяным куражом и не пахло, так, парочка коктейлей за совместным обсуждением текущего проекта и коллективным крысятничеством против Шеминова, типичные разговоры о работе во вне её. Там же в начале декабря им вываливают известия о ближайших командировках — Шастуна посылают на выставку в Германию, а Попову говорят готовиться к отлёту во Францию. — Арс, тебе чего привезти? — спросил тот в конце рабочего дня, забежав в кабинет начальника отдела продаж, стоило узнать о грядущей поездке, с таким энтузиазмом, что сразу видно — ни разу до того в зарубежные командировки не ездил и воспринимает грядущее скорее как какой-то аттракцион и дополнительный отпуск, хотя вообще-то делами там заниматься придётся, как и предоставить заключительный отчёт. — Я майки собираю, так что вот тебе простор для фантазии, — произносит тот почти безрадостно, осматривая своё назначение. Казалось бы, прямо на Рождество в Европу — что может быть лучше? Вероятно, полное отсутствие совести и отеческого долга. — А у тебя есть пожелания? — всё же откладывает тот листы в сторону на стол и откидывается в кресле, потирая глаза будто бы в попытке вырезать из мозга понимание того, куда ему предстоит съездить. — Чего-нибудь с Эйфелевой башней, ты ж в Париже будешь, а что там ещё такого более известного? Лувр и Нотр-Дам обычно в виде брелоков на ключи не делают, — упирается Антон задом о его стол, явно уже прикидывая планы на тему того, чем займётся вне выставки и что накупит в качестве сувениров. Арсений же боится, как бы его душевное здоровье, обретённое лишь в сентябре, не пошло насмарку.

***

Антон, находясь в Берлине, не перестаёт ему присылать фотографии каждый день в любое время, отчего в пору беспокоиться, как бы он случайно не задолжал миллионы в роуминге, однако Арс ему благодарен за то, что его всё ещё много в жизни, будто бы и не находится в тысячах километрах в другой стране. Присылает ему всё от Берлинской стены, разрисованной граффити, и местных ярмарок, готовящихся к Рождеству, до тапочек в отеле и бродячих котов, каждого из которых стремится погладить. После каждой такой фотографии Арс ему напоминает пойти помыть руки с мылом или дезинфектором попшикать на них, и Антон божится, что так и делает. Однако единственный раз, когда Попов забывает побурчать на тему антисанитарии, это когда во время встречи с клиентом его телефон пиликает, высвечивая надпись «ты?» с прикреплённой фотографией, которую так сразу открыть не может, и потому желание это сделать зудит в голове ближайший час, пока не прощается с тем грузным бородатым мужчиной, который с трудом, но всё же уламывается на их условия. Стоит открыть сообщения, как тут же на Арсения смотрит две довольные и радостные морды, одна из которых, естественно, принадлежит Шастуну в оранжевой шапке с помпоном и чёрной куртке, в которой, кажется, должно быть жарко, судя по незаснеженным немецким улицам, а другая тоже будто бы улыбается, только выставляя острые белые зубы на показ, которыми могла бы откусить длинный шастунячий нос, не боящийся почти вплотную к ней приближаться. Антон: — Ты представляешь, они здесь с лисами на поводке гуляют!!! 16:24

Вы: — Нет, не я. Я симпатичнее. 16:57

Антон: — В таком случае 1:0 в пользу Оливера, у него пушистый хвост, просто обалдеть какой. 16:59

Вы: — Неужто во мне нет никаких достоинств, чтобы хотя бы сравняться с лисой? 17:00

Антон: — А ты продемонстрируй! 17:01 Арсений фыркает, но на провокацию ведётся, потому как иначе просто невозможно. Может быть, лиса на фотографии и впрямь весьма милая, но дело даже не в ней, а в том, что Антон явно хочет, чтобы ему кинули какое-нибудь фото из будних дней слякотного Питера, в котором из хорошего только подписанная недавно сделка и сам Попов, конечно же. Потому в первую очередь тот открывает инстаграм, собираясь выудить оттуда какой-то недообработанный и ещё неопубликованный черновик, но, пролистав несколько из них, не находит ни одного подходящего. Ни в одном из них нет духа того, чем они обычно обмениваются. Слишком прилизанные, подходящие только для соцсети, в которой тебя таким всегда и видят. Потому сперва он всё примеряется у окна, думая, что будет неплохо, но это оказывается гиблым делом — камера снимает либо его нормально, либо задний фон, не собираясь ловить всё. Потом примеряется к креслу, изображая из себя «биг босса», но от полученного результата лишь морщится и удаляет тот, но в итоге случайно зажимает кнопку, начиная записывать кружочек. На экране появляется его кабинет, горящий всё ещё экселевской таблицей компьютер и мышь. Вздыхает тяжко, собираясь с мыслями, и наконец переводит камеру на себя, улыбающегося одним краем рта, будто бы впервые в камеру смотрящего, хотя отчасти так и есть, потому как себя на кружочки для Шастуна он ещё ни разу не записывал. — Ну, давай объективно, — сглатывает он, нервно дёргая кадыком, а вместе с тем поправляя чёлку, которая вдруг стала лежать как-то не так, — от лисы наверняка куча шерсти, от меня такого нет. Ещё у неё наверняка нет работы, и она не знает наизусть ни одного стиха Есенина, — лепечет что-то Арсений, стараясь смотреть не на себя, а прямо в камеру. — А кроме того, Антон, ты только посмотри, — прикладывает тот руку к своему подбородку так, словно это делает кто-то другой, и начинает вертеть в разные стороны, показывая лицо со всех возможных ракурсов, зная, что каждый из них удачный — проверено фотосессиями, — здесь точно есть на что засмотреться! Ты так не думаешь? Сообщение отправляется, а у Арса сердце в желудок с разбега прыгает, начиная в соляной кислоте мариноваться, ожидая того, что ему ответят. Волнительно настолько, что каждое подвисающее «печатает…» напоминает обратный отсчёт до катастрофы, которую он непременно ждёт, с одной стороны, и до чёртиков боится — с другой. Лучше бы Шастун на той стороне поторопился, потому как появляется желание закрыть мессенджер и нырнуть обратно в мир сводных столбцов, в которых всё предельно ясно и думать почти не надо, в сравнении с межличностными отношениями. Антон: — Это всё не аргументы, но готов накинуть бесконечность баллов за красивые глаза, так уж и быть. 17:23 Арс читает это сообщение и надеется, что в нём лишь половина шутки, потому как глаза у него и впрямь красивые, сам знает, но обычно об этом никто никогда не говорит. А вот честный и открытый Антон правда мог бы, хотя друзьям без шуток обычно подобного не говорят, как и о красоте в принципе. Обычно такие слова для родственной души оставляют. Шанс спросить вживую, что именно имел в виду Шастун, у Попова появляется буквально через пару дней, хотя он им и не пользуется, когда парень едва не с фанфарами возвращается в офис, гремя цепями и шурша пакетами так, что прямо от лифта сразу ясно, кто двигается к его кабинету. Стучит лишь раз и, даже не дожидаясь ответа, врывается вовнутрь радостный, с алыми от мороза щеками, красным носом, в своём мусорном пуховике и с улыбкой до ушей, скрытых оранжевой шапкой. — Арс, танцуй, я с подарками! — гордо заявляет тот, ставя несколько пакетов на стол. — Лучше ты давай стриптиз до толстовки с брюками, больше не надо, — усмехается тот, попивая свой утренний растворимый кофе со сливками, как всегда, на работе сделанный самим. — Ой, да ладно, ты лучше глянь, — расстёгивает парень молнию, обнаруживая, ожидаемо, под «мусорным пакетом» худи. В двух пакетах оказывается коробка марципана и солёные крендели, а в ещё одном, на котором на немецком, как пояснил Антон, написано «Музей пива» обнаруживается кружка с Бранденбургскими воротами и футболка с нашивками, изображающими разные ретро бирдекели. Арс не уверен, что найдёт повод её надеть, но она точно теперь значится в топе любимых. Не только потому, что смотрится весьма интересно, нет, по классике — в подарках важно, кто их подарил. Сперва кажется, что всего этого слишком много для него одного, но Антон тут же начинает рассказывать о том, что привёз ещё Диме и остальным коллегам; кажется, он там не только командировочные, но и всю зарплату спустил, но, судя по тому, тот ни разу о потраченных сотнях евро не жалеет. Даже оставляет напоследок загадочную фразу: «У меня и для офиса подарок в целом есть, думаю, потом как-нибудь увидишь»,— и вылетает из кабинета, спеша на своё рабочее место, которое уже двадцать минут как пустовать не должно. О сущности офисного подарка Арс догадывается на следующий день, когда они по привычке с Антоном на кухне сидят, распивая чай. Тогда, обводя взглядом холодильник, на глаза случайно попадается весьма скромно притаившийся сбоку розовый магнитик, которого там точно раньше не было. Интерес берёт своё, и под словно бы ничего не замечающий взгляд Шастуна, посюпывающего свой зелёный чай, мужчина выдвигает скрытый стенкой инородный предмет и спустя три секунды осознания задвигает обратно, раздумывая над тем, как скоро его кто-то куда-то денет. — Серьёзно, ты привёз магнитик-открывалку в форме члена?! — смотрит на него во все глаза Попов. — Не-е-ет, как ты мог подумать на меня, Арсе-е-ений, — врёт тот и краснеет самыми кончиками ушей. И лучше бы так дальше продолжались рабочие будни: спокойно, иногда муторно, но зачастую благодаря Антону весьма весело. Без всяких там поездок во Францию. Даже то, что его в аэропорт сам Шастун отвёз и пожелал хорошенько повеселиться, не спасало от омерзительного чувства, ползущего от ладони по всему остальному телу, а ведь он ещё даже не вылетел. Антон: — Ты только ни о чём не волнуйся, всё будет хорошо! 9:57 В сердце море волнуется, предрекая шторм, потому как Арсений чувствует — хорошо ничего не будет. И эту самую пытку он сам себе подписал, пару дней назад отправив сообщение контакту, который прямо под Антоном сейчас жжёт глаза, а вместе с тем и руку.

21 декабря Вы: — У меня командировка в Париж, буду с двадцать третьего по двадцать девятое. Я хотел бы встретиться с дочерью, позволишь? 23:52

22 декабря Алёна: — У меня свободно двадцать восьмое, подойдёт? 9:19 Арсений ненавидел себя в тот момент, когда решил это предложить, и тогда, когда согласился. Жалел о том, что Алёна тоже это сделала. Но, наверное, ей легче. Она ведь сделала операцию, а судя по тому, что увезла дочь из Питера навсегда, теперь совсем ни во что ставит родственные души и не считает обязательным Кьяре встречать свою. Но оно и понятно — они оба худшие примеры того, как связь может связать людей.

***

— Арсений, ты же помнишь, что у нас сегодня корпорат? Мне будет жалко твои деньги, которые ты на него скинул, — доносится голос Серёжи из трубки, но звонок хочется сбросить, а телефон швырнуть о стену, чтобы не беспокоил до конца новогодних праздников, а желательно — вообще жизни в целом, но это маловероятно. — Знал бы ты, как мне насрать, — хрипит Попов в трубку, не собираясь вставать с кровати, хотя всё тело уже от неё просто ломит до невозможности. Только вот эта боль куда проще, нежели та, что пронизывает его на уровне, где разум с сердцем соединяются, начиная ныть синхронно, не переставая. От такого обезболивающие не помогут, нужны лекарства иного профиля. Только никаких из них в квартире сейчас нет. — Арсений, мне не насрать. На тебя не насрать, понял?! Так что давай ты не будешь заниматься саморазрушением в одиночку, прячась у себя в спальне от всего мира, ожидая с моря погоды. Блять, лучше бы реально ушёл в неоплачиваемый отпуск и наконец сделал себе операцию, вместо того, чтобы меня доводить. У Серёжи голос злой, тот, кажется, по громкой связи разговаривает, сидя за рулём, и у Арса в голове вырисовывается чёткая картинка того, как друг орёт в воздух, хотя очень хотел бы на него делать это лично. Потому как Попов три дня на связь не выходил, игнорировал все сообщения, звонки и только отчёт Шеминову свидетельствовал о том, что он вроде как жив и его не поймали на границе и не продали в рабство. — За праздники оклемаюсь, — отвечает он, совсем в то не веря. Встреча с родственной душой, с которой невозможно было метки соединить, ударила по телу достаточно болезненно, чтобы Арсений, проводя время с дочерью, улыбался натужно, строя из себя радостного и воодушевлённого встречей отца. Отчасти он таким и был, только вот в голове стоял мерзкий туман желания взглянуть на бывшую с ними Алёну, предложить с ней провести время, потому как того тело требовало незамедлительно. А та со своим чёрным строгим каре, в красном платье и накинутом на него пиджаке смотрела отстранённо и холодно. Без метки эта проблема решается быстро. Свободным человеком становишься, будто бы и не связанным оковами плоти. У тебя появляется выбор, настоящий, ясный, тот, который делаешь сам, и физическое притяжение на него никак не влияет. По взгляду было видно — они сейчас чужие друг другу люди, абсолютно, а что самое главное — бесповоротно. Арсению хотелось просто взвыть. Да и сейчас это желание не пропадает, потому как боль, отчасти физическая, но куда хуже душевная, не пропадает, копится внутри, требуя своего человека рядом, а там только одиночество, растущее в геометрической прогрессии с каждой секундой всё больше, а при взгляде на пару десятков неотвеченных Шастуну сообщений и вовсе становящаяся невыносимой. Впервые ему кажется отличной идеей прямо сейчас Шеминову набрать, сказать, что в ближайший месяц он его не увидит, и свалить куда-нибудь в Латвию или Германию, чтобы с него кусок кожи вместе со внутренними рецепторами содрали. Потому как он ему точно не сдался, особенно сейчас, когда на правой руке глупо и бессмысленно расчёсанная рана, мешающая нормально даже кулак сжимать. — Арс, давай ты всё-таки покажешься, а? Антон ведь за тебя беспокоится. Ты ему не отвечаешь, — знает, куда давить, только не понимает, что именно одно лишь представление Шастуна где-то рядом заставляет тело дрожать почти как от встречи с Алёной. Желанием прикоснуться, но отсутствием возможности сделать это правильно. — Можешь просто прийти, поговорить только со мной, — продолжает тот, не слыша ответа по поводу возможности встретиться с Шастуном. — Ты ведь до этого выкарабкался, и в этот раз сможешь. «Слишком преувеличиваешь мою силу воли», — жмурится Попов перед тем, как попытаться собраться с силами и принять наконец вертикальное положение. Мир кружится вокруг, да только Арс знает, что он совсем не его центр. Так, один из астероидов, на которые всем на самом деле плевать, как и им на самих себя. Но было бы неплохо сойти с курса и попытаться стать метеоритом. Даже если в конце концов сгоришь в атмосфере Земли.

***

В ресторане фуршет. Все общаются, болтают, смеются порой наигранно, порой раздражающе громко, и там уже непонятно, не то актёрская игра просто кошмарная, не то просто манерами и не пахнет. Хотя в этот вечер Арсений чувствует себя не лучше всех тех, кто его бесит, потому как заныкался в угол вместе с бутылкой вискаря и пьёт уже который неразбавленный и отвратительно тёплый бокал подряд, ощущая себя просто-напросто мерзко. У всех Новый год, запах мандаринов, декоративные подарки под искусственной ёлкой, попсовая музыка на заднем фоне, бенгальские огни, крики и вопли тех, кто выпил ровно столько же, сколько и он, только навеселе, а не в утопающей депрессии. Матвиенко с ним правда провёл, может быть, час, пока все были прикованы к стульям общего стола, выслушивая речи начальника, и после, отваживая в сторону тех, кому хотелось поговорить, а Арсений смотрел на них кислой миной, собираясь вот-вот сказать чего-нибудь как можно более гнусное, чтобы другим тоже было хуёво. Вероятно, за праздничный стол его, плюющегося ядом, пускать не стоило, потому Серёжа его в итоге и отвёл в уголок, пытаясь параллельно как-то растормошить. Только вот это оказалось гиблое дело, особенно тогда, когда вдали замаячил Антон, явно их искавший, а Арс при его виде лишь только ниже по креслу сполз, прячась за стол, и зашипел оттуда змеёй, чтобы Серёжа его не выдавал. Видеть Шастуна с аккуратно разложенными кудрями больно физически, рука правая горит, а тело ноет. Но, что хуже всего, Арс понимает, что с ним происходит, отчего его так кроет, не переставая, третьи сутки. Может быть, гуглить свои заболевания и расстройства не самая лучшая идея, но, если не собираешься протаскаться по клиникам, потратив на то недели, то иного выбора не находишь. У Арсения ничто иное, как диссонанс, но не лёгкая депрессивная форма, которую он лечил во время развода, когда они с Алёной просто отвергали друг друга, будучи родственными душами намеренно прекратили контакт меток. Этот гораздо хуже. Его тянет не к своему человеку. Ему хочется вцепиться в Антона изо всех сил, словно бы у того внезапно появится на руке метка, подходящая к его собственной один в один. Это невозможно, но хочется до трясущихся рук, которые Серёжа не замечает, и в итоге думает, что с другом всё не так плохо спустя час общения, и позволяет себе отойти пообщаться с остальными коллегами. Только вот Арсу хуёво. Физически и душевно. Он пьёт скорее со скуки, без толку надеясь, что вдруг станет веселее, хотя, как известно, алкоголь — депрессант. Так что каждый глоток — это не просто горечь кофейного самобичевания, а болото, засасывающее в себя без остановки, потому как идёт легко и быстро. Уже даже горло не обжигает. И есть не хочется. Только, может быть, делать всё новые, наблюдая за тем, как мир начинает кружиться вокруг всё сильнее и сильнее, а в голове мысли пропадают, оставляя все действия на безраздумный автопилот. Увидел пустой бокал — наполнил. Наполнил — выпил залпом. Чувствуешь, как кренит вправо — одёрнул себя и теперь заваливаешься влево. Кто-то проходит мимо и спрашивает «всё ли нормально?», силишься изобразить из себя трезвенника и отвечаешь: «идеально!» — больше чем на одно слово не хватает. Случайно проливаешь мимо стакана — чертыхаешься неразборчиво и одну руку другой поправляешь, чтобы жидкость никуда не делась больше мимо. Выпиваешь её вновь, чувствуя, что уже переполнен, — но всё равно ведёшь взглядом по столу в поиске ещё какой бутылки, потому как эта уже пуста. Тарталетки, закуски, огрызки, объедки, женщины, мужчины, Антон. Антон всё ещё такой красивый, что взгляд залипает только на нём и отрываться не собирается, даже когда тот исчезает пару раз за другими людьми и оказывается ближе. Слишком быстро, но вместе с тем и медленно. Вот вроде бы так далеко был, что Арс бы и не дошёл при всём желании, скорее всего, даже не дополз бы, а сейчас так близко, что можно рукой, кажется, до него дотянуться. Вот странность, и впрямь дотягивается. Цепляется за краешек пиджака, но через свои перчатки его ткань даже не чувствует. А так хочется. — Арсений, блять, — слышно, как через воду, а его руку тут же перехватывают, начиная глазами мельтешить, с ног до головы оглядывая с таким беспокойством, что на лицо улыбка блаженного лезет. — Ты вообще ходить-то можешь? — Не знаю, — отвечает тот, начиная шевелить под столом ногами-макаронинами, каждая из которых словно своей жизнью теперь живёт. Это почти забавно, потому как мыслей в голове почти нет. Так, только лишь намёки, и они заставляют стянуть перчатки, обнажая кожу рук, чтобы наконец вцепиться в чёрную ткань, чувствуя её шероховатость и тепло. Тепло Антона, который её носит, того человека, которого на молекулярном уровне не хватает. — Антон, возьми меня за руку, — почти умоляет о невозможном, а Шастун на того глядит испуганно, не понимая, чего именно от него хотят, но хватает, правда в перчатке и за локоть, осторожно и аккуратно, но крепко и уверенно, подтягивая наверх. — Так, мы с тобой до туалета, как-нибудь дотащу, — перехватывает тот его крепче, а Арсению даже приятно, хотя ноги приходится заставлять себя переставлять, но на подобное преодоление себя он готов пойти, хотя уже и не помнит, куда именно Антон его ведёт, и не понимает — зачем. Намёки в голове проскальзывают только тогда, когда в поле зрения появляется дверь с прикреплённой к ней буквой «М», из-за которой выходит какой-то мужчина, оглядывая их косым взглядом, после в нос бьёт чуть отрезвляющий запах хлорки, а следующей картинкой перед глазами является открываемая одной лишь ногой Антона ещё одна дверь, за которой во всём своём белоснежном великолепии оказывается унитаз, вызывающий у Арсения возмущение одним своим существованием. — Я не буду блевать, — отзывается тот, откидываясь телом на стенку, чувствуя, как по ней чуть сползает. — Хорошо, конечно, что ты ещё способен говорить, но это пока что. А пока ждём, ты не стесняйся, присаживайся, — слышится, что язвит, но всё равно Арсений повинуется, когда ему на плечо давят лишь слегка, но по ощущениям будто бы сплюснуть в лепёшку собираются, а он и так не то чтобы отличается по свойствам от желеобразной массы. Потому садится, вновь утыкаясь головой в холодную кафельную плитку, и наблюдает за тем, как Антон на корточки тоже опускается, разглядывая его лицо, которое на утро наверняка будет выглядеть ещё хуже. — Арс, ну и зачем всё это? — спрашивает тот спокойно, даже чуть грустно, отчего в помутнённом сознании просыпается совесть, которой хочется быть самой честной на свете, словно бы он деревянный Пиноккио со своим личным Сверчком. — Мне так хуёво, Шаст, — произносит тот, вцепляясь ладонями в чужое плечо, на котором пиджак теперь кажется преступно лишним. Хочется кожу чувствовать чужую под своей собственной, тёплую и живую. — Ну конечно, ты же в хламину, — произносит тот, накрывая своей ладонью в перчатке и осторожно поглаживая гладким атласом арсеньевскую. — Я развёлся. С Алёной, с родственной душой, — шепчет Попов слова, искренне надеясь, что их больше никто не услышит. Это тайна, которую все знают, но она бьёт в самое сердце, коленные чашечки разбивает, сухожилия подрезает. Антон смотрит внимательно, каждое слово ловя, а вместе с тем и за его состоянием наблюдая, чтобы в случае чего помочь не только на словах, что спьяну, конечно, честны, но от такой правды цены куда меньше. — Я заметил, когда ты забирал нас с вокзала, — признался тот, и сам понимая — ни для кого из них сей факт не был секретом, они лишь не обращали на него внимания. — Чувствую себя неполноценным, — вздыхает тот, чувствуя, как на смену пустоте в голове приходит навязчивое ощущение того, что ему тошно, как душевно, так и физически. — Понимаю, это нужно лишь пережить, — Антон в своих словах уверен, произносит их успокаивающе и позволяет себе погладить Арсения по голове, но только вот тот вдруг от прикосновений уходит, отталкивая и сам пошатываясь, явно норовя даже из сидячего состояния упасть. — Пережить?! Ты ведь и не знаешь, каково это — развестись с соулом, да?! В Арсении вдруг гнев вспыхивает, от которого хочется Шастуну вмазать хорошенько, за больное зацепил, да ещё и не вовремя. Только его разочарованный взгляд и тяжкий вздох не позволяют рукам выйти из-под контроля, или же тотальное ощущение отсутствия у себя тела как такового. — Да. И не узнаю, — произносит тот, но Попова всё равно подхватывает, видя, как того начинает скрючивать, потому лишь на пол рядом с собой перетаскивает, чтобы себя не заляпал. К счастью, до них здесь было достаточно чисто. Арсению хуёво, и алкоголь вместе с желчью вырывается, но, если бы он мог посмотреть на Антона, который ему спину гладит успокаивающе, то заметил бы, что тому не сильно лучше. Грусть, беспокойство и усталость — вот что на нём можно прочитать. Только тот слова Арса не комментирует, предпочитая молчать и просто быть рядом. Потому как с некоторыми моментами нельзя иначе, кроме как просто те пережить. Это один из них. — Поговорим, когда протрезвеешь, — вздыхает парень, начиная искать телефон у себя в кармане и, найдя тот, звонит по номеру, с которым зачастую общается только по рабочим вопросам. Арс слабо понимает, что вокруг происходит. Антон с кем-то говорит, через несколько минут руки со спины исчезают, разговоры, разговоры, пока он всё ещё аморфной массой у толчка, держась за ободок, сидит в прострации, потом знакомый голос, кичка, которую подёргать хочется, какая-то ругань, машина, высокий силуэт иногда рядом мелькает, но стоит двери захлопнуться, как тут же исчезает, и всё погружается во мрак. Только шум дороги и пустота в голове, о которой он так долго мечтал.

***

Голова неподъёмно тяжёлая, во рту сухо, всё тело ломит, глаза болят и состояние в целом такое, что, кажется, просыпаться не стоило — чувствуешь не просто головную боль от похмелья, а те его жесточайшие стадии, когда не понимаешь, собирается ли твой организм к вечеру откинуться, или же сперва дотянешь на таблетках, а там, может быть, лучше станет. Единственное, что его сейчас беспокоит — невероятная жажда, заставляющая подняться со знакомого, но не своего дивана и как можно тише пройти на кухню, до которой от силы метра три — спасибо евроремонту. В квартире сумеречно, где-то в спальне, по-видимому, храпит Серёжа, а Арсений достаёт первый попавшийся стакан и набирает прохладную воду из фильтра. Первый уходит за пару глотков, орошая живительной влагой горло, пробуждая слегка мозг, только начинающий работать впервые за долгие часы, он же начинает подкидывать картинки вчерашнего вечера, одна краше другой, те мелькают перед глазами, пока замерший с чашкой у губ Попов смотрит в пустой чёрный экран висящей на стене плазмы. Корпоратив, Серёжа, пытавшийся его взбодрить, кем-то уже начатая, но практически полная бутылка виски, осушенная им в одиночку, тихое, но неадекватное поведение и Антон его в состоянии таком заставший. Уже от этого стыдно настолько, что хочется из собственной шкуры вылезть и променять её на чью угодно другую. Но ведь дальше хуже. Арсений помнит почти всё до того самого момента, как, судя по всему, его к себе Матвиенко забрал. Все те действия и фразы, от которых не отмыться. Это не первый раз, когда он ужрался в сопли, но единственный, когда хочется вчерашнего себя придушить. Где Серёжа хранит таблетки, он помнит прекрасно, потому без лишнего шума закидывает в себя одну и выходит на балкон, надеясь, что холодный воздух по его мятому телу утюжком пройдётся. Помогает лишь слегка, будто бы все мышцы коченеют и в них больше боль заметить не удаётся, мороз по коже придаёт больше осознанности, и даже появляется фантомное желание закурить, только вот организм его не поддерживает. От представления горечи на языке и дыма в лёгких тут же начинает мерзко мутить, но нет, желудок пуст, в нём одна лишь желчь плавает, разбавленная водой и желудочным соком. Наверное, туда бы стоило чего закинуть съестного, только не охота, как и всё остальное в целом. — Давай ты не будешь пытаться заработать себе пневмонию, — доносится со стороны двери, и Арсу даже оборачиваться не надо, чтобы опознать владельца квартиры. — Я здесь от силы минут десять, — отзывается он, пропуская друга на лоджию. Ожидаемо, трезвенник-Серёжа выглядит может быть и не с иголочки, и вообще принцессу Шехеризаду с распущенным хвостиком напоминает, несмотря на домашний спортивный костюм, но всяко лучше его самого в помятом костюме, с отёкшим лицом, красными глазами и аурой страдальческой меланхолии, которая самого себя бесит. — Ну, после вчерашнего тебе и впрямь не мешало бы проветриться, — вздыхает тот, облокачиваясь на стену. — Не ожидал, что ты нажрёшься до той степени, что придётся на своём горбу домой тащить. «А, наверное, стоило, но в первую очередь мне самому.» За окном всё грязно-серо-белое, со словно бы наложенным поверх голубым фильтром ещё не успевших сойти сумерек. С неба падают хлопья снега, а по улицам не проходит ни единой живой души. Никто обычно в этот день на работу уже не спешит, прямо как и они вдвоём, только вот, вместо попыток отойти от похмелья, отсыпаются перед наступлением главной ночи за эти триста шестьдесят пять дней. — С наступающим, что ли, — усмехается Арс, не чувствуя ни капли новогоднего настроения. Вроде бы оно ещё в юности пропало, но отчего-то каждый год от его отсутствия всё так же обидно. Как и всем ему хочется ощущения чуда, но вместо того тридцать первое декабря остаётся всё таким же унылым днём, как и все остальные. Однако если в прошлом году его скрашивала радость дочери, всё ещё верившей в волшебство, то в этом году он один. Не беда, конечно, как вчера сказал Антон, нужно всего лишь «пережить». «Надо бы извиниться, только вот…— морщится тот, понимая — пока это выше его физических и душевных сил, а кроме того, — … Антон вроде как должен был сегодня улететь в Воронеж.» — Я тебя лучше с наступившим потом поздравлю, а то атмосфера пиздец не располагает. — Как знаешь, — начинает проверять свои карманы Попов и наконец находит телефон, чтобы вызвать такси — метро в его состоянии чревато потерей сознания. — Ты ведь с Юлей сегодня? — спрашивает, уже вбивая адрес и видя все доступные варианты авто в округе. — Да, в первый раз вместе будем отмечать, сам понимаешь, — на это Арс может лишь усмехнуться, потому как и впрямь прекрасно понимает — он здесь третий лишний и лучше успеть ретироваться ещё утром, до того, как к Серёже невеста наведается для совместных приготовлений к празднику, а ему самому не мешало бы освежиться дома, одному. — Ты, Арс, как, родителей не собираешься проведать? — Они меня до сих пор ущербным после развода считают, так что предпочту поберечь нервную систему, — отмахивается он так, словно ссора ничего для него не значит, в конце концов, не первая и не последняя, но думать о ней всё равно неприятно. Будто вокруг одни стены выросли, отделяющие от остального мира, но ощущаются те в полной мере лишь тогда, когда вокруг обязано всё быть хорошо, так как по радио желают «счастливого Нового года», по телевизору идут семейные фильмы, а окружающие обсуждают планы на ближайшее совместное будущее. — Херово, — выдыхает тот рядом облачко пара, — но знаешь, Арс, я бы на твоём месте позвонил Шастуну, судя по вчерашнему, он за тебя правда беспокоится. Сперва даже предложил твою бренную тушу к нему домой закинуть, но я решил таких экспериментов пока не ставить. А то мало ли что — у меня ты хотя бы не в первый раз. Шумный вдох и такой же выдох. Арс этого не помнит, но, если Серёжа говорит, значит было. Думать о том, что Антон его хотел к себе увезти, даже завидев в таком неприглядном свете, заставляет сердце биться чаще в надежде на что-то. Оттого диссонанс вновь бьёт в руку, но та лишь крепче сжимает телефон, выбирая «комфорт», после чего на карте остаётся только одна иконка машины и её путь до места назначения, куда она доберётся через десять минут. — Его не должно быть сегодня уже в Питере, — отвечает Попов, чуть пошатываясь выходя с балкона, всё же вестибулярный аппарат до сих пор штормит. — Но это ведь не мешает позвонить, — пожимает плечами Матвиенко, стоя в дверях. — Знаешь, мне кажется, в последнее время ты куда больше на самом деле загоняешься насчёт него, нежели Алёны, по крайней мере, в голове, — знает тот про влияние диссонанса на тело. — Но с ним, я уверен, всё удастся порешать, чтобы тебе в итоге не пришлось так страдать, — замолкает Серёжа на секунду, а после ухмыляется, услышав собственные слова. — Видал, я для тебя стихами заговорил! Через пять минут Арсений уже стоит у выхода, ещё через столько же едет в такси, закрыв глаза, но не переставая думать обо всём. О куче проигнорированных в командировке сообщений от Антона, которые хочется просмотреть, но не сейчас, о нём самом, о себе самом и том, что в ближайшее время он точно займётся всеми насущными проблемами, не просто попытается просмотреть информацию о зарубежных клиниках, делающих операции по удалению меток, но и свяжется с ними. Потому как хочется жить свободно, понять самого себя и отпустить всё то, что на деле ему не нужно. А ещё, он обязательно сегодня позвонит Шастуну. Извиниться лично было бы гораздо лучше, чем по телефонной связи, но хотя бы так будет уже неплохо. Или же ужасно, он точно не знает, лишь надеется, что Новый год не придётся встречать с одной лишь тоской и неуместными самоистязаниями.

***

По-хорошему, дневной сон не должен длиться дольше пары часов, в противном случае, проснувшись, ты понятия не имеешь, где находишься, сколько проспал и не попал ли часом в иную эру. Так и Арсений, разлепив глаза, силится понять, не наступил ли на дворе уже следующий год. За окном вновь сумерки, только уже вечерние, прикрытые плотной пеленой снегопада, сквозь который все фонари у земли становятся размытыми светлыми пятнами, вокруг которых не видно низки с десятого этажа. Голова болит и тело всё ещё неприятно тяжёлое, но похмелье явно начало отступать, и большая часть дискомфорта теперь исходит от остальных факторов. У лежащего на тумбе телефона крохотный огонёк наверху тревожно горит оранжевым, предупреждая о том, что ему следует получить свою дозу электричества от зарядки, но вместо этого Арс берёт тот в руки, ногтем нажимает на кнопку включения и видит всё ту же дату — 31 декабря, время — 18:37, а вместе с тем и несколько пропущенных. От коллег, видимо, желавших поздравить с наступающим Новым годом, от Серёжи, который потом ещё и написал «как ты?», но палец перестаёт листать список, когда натыкается на выведенное красным имя «Антон» и цифру шесть в скобочках сбоку. Нет, это не всё за один день, а суммарно с двадцать восьмого числа, когда он перестал отвечать на сообщения и звонки, в момент став захлопнувшимся в себе мудаком, который сам себя не знал, как заставить перестать таковым быть. Единственное, что может помочь, это наконец самому с силами собраться. Гудок. Страшно. Гудок. «Может быть, не стоит?» Гудок. «Это тупая затея.» Гудок. Почти дотянулся до кнопки сброса, однако… — Арс? Вместо гудка сердце пропускает удар, заставляя заодно дыхание замереть, как будто бы и нет здесь Попова, а номер набран случайно, ошибкой в матрице экрана, случайно вылитым на него стаканом воды или даже котом, которого у него нет. — Арс, ты там? — снова слышится обеспокоенный голос в трубке, от которого тахикардия начинается. — Да, привет, Антон, — голос хриплый спросонья, а вместе с тем от нервов, накрывающих с головой так, как ни разу до этого при телефонных разговорах, которые всегда казались куда более простым способом решать проблемы. Через них собеседника лишь слышишь, не видя лица, не чувствуя всех его положительных и отрицательных эмоций. В основном сухие факты да и только, но не в случае, когда дело касается глубоко лично. Отношений не рабочих, а уходящих корнями в душу, где сердце окутывают, соки из него высасывая, а вместе с ними и все слова, оставляя лишь их послевкусие на языке. — Ты как после вчерашнего? — ни крохи язвительности или издевательств не слышится, только лишь искреннее беспокойство, от которого всего пробирает. — Я до тебя дозвониться не мог, потому у Матвиенко спросил, как ты, сказал, ты ещё засветло домой уехал дальше отсыпаться. — Более или менее, — отправляется на кухню Арсений, блуждая по потёмкам, не желая включать свет, глаза и без того всё ещё побаливают, не мешало бы найти капли, но сперва он лишь открывает холодильник, доставая оттуда бутылку кефира, корова на которой смотрит осуждающе, и её давлению невозможно не поддаться. — Ты прости, я там вёл себя, как свинья, да и наговорил всякого… Слова из себя давить приходится, но иначе нельзя. Арсу они самому нужны, потому как без них надежды вернуть всё, как прежде, не будет, а помимо того… ему ведь хочется больше и лучше, чем раньше, быть ближе, насколько это возможно, даже если у, казалось бы, словно до сих пор одинокого Шастуна, никогда не упоминавшего про свою личную жизнь ничего, кроме хобби и родственников, на самом деле есть девушка. Быть близкими друзьями было бы достаточно, если в их жизнях появилось бы больше простых прикосновений, можно не романтичных, а типичных для тех, кто просто друг к другу близок и ощущает себя рядом комфортно. Не хочется называть их дружескими, Попов понимает суть своего желания, но, если нужно, будет его сдерживать до последнего. — Да ладно тебе, ты может быть и нажрался до состояния несостояния, но я в своей жизни не раз видел тех, кого просто в говно размазывало, и зрелище там реально было отвратительное и кринжовое, а ты… У всех бывают хреновые дни, Арс. Иногда они тянутся целые недели и месяцы, я понимаю и не осуждаю. Честно сказать, Серёжа кое-что говорил о твоей ситуации… Ты только на него не злись! — тут же всполошился Шастун, вызывая улыбку на лице. На самом деле, сейчас за подобное злиться просто не хочется и не получается. Потому как в голосе Антона столько заботы и честности, что его просто мажет от понимания — тот тоже хочет правильно к нему относиться, правильно поступать, чтобы обращаться аккуратно и не ранить. Потому всё же решил разузнать о происходящем, вероятно, тогда, когда Попов ему второй день в Париже не отвечал. Арсений просто упирается лбом в навесной ящик сверху и продолжает слушать. Этот голос действует эффективнее аспирина и обезболивающего, а успокаивает лучше феназепама. — Я понимаю, что тебе тяжело, и в такие моменты не хочется быть одному. Ты ведь встретился с женой, тебя должно было к ней тянуть, читал, что от такого потом долго отходят, потому как сопротивляться связи сложно, и чем больше упираешься, тем серьёзнее последствия диссонанса. Антон говорит об Алёне, но из его уст о ней не так больно слышать, только лишь недомогание по мышцам разливается, но вместе с тем их сводит от противоположной связи родственных душ желания. — Есть кое-что похуже встречи с ней без возможности метки соединить. В ответ молчание, но Антона по ту сторону всё равно слышно — шумное дыхание выдаёт его присутствие. Но у Арса не лучше. Ему кажется, что он вот-вот задохнётся, когда наконец-то находит в себе силы сказать: — Если я скажу, что меня к тебе тянет, ты разочаруешься? Молчание. В этот момент всё же ощущается облегчение от телефонного разговора. Не нужно смотреть за лицом напротив, тем, на котором обычно так много эмоций, что и на Арсения с лихвой хватает. Видеть на нём неудобство, раздражение, презрение из-за признания было бы слишком больно. Так его хотя бы один лишь голос будет линчевать, разрезая на крохотные кусочки, которые Попов постарается на праздниках собрать и в более или менее правильном порядке расставить, чтобы ни один не забыть и не выглядеть в итоге калекой внутри. — Нет, я тебя к себе приглашу. У меня дома стол почти накрыт, если так можно крабовый салатик и бутерброды назвать, хочешь приехать? — через несколько долгих секунд звучит голос на том конце. Арс сжимает край своей домашней футболки и гипнотизирует слив в мойке, силясь понять, слетела ли его крыша до конца и не переставляет ли та буквы в услышанном так, чтобы получилось желаемое. — Жалеешь меня и приглашаешь в Воронеж? — усмехается тот грустно, начиная вертеть бутылку в руках и замечая, что дата изготовления уже как двухмесячной давности, и похоже, что её лучше не открывать, если не собираешься блины делать. — В желании кого-то пожалеть ничего плохого нет, это ведь одно из проявлений заботы, как по мне. Но Воронеж находится на тысячу двести километров дальше моего текущего местонахождения. До Арса не сразу доходит смысл этих слов. — Ты не поехал?! Почему? — прошибает его осознание: Антон всё ещё в Питере, в своей квартирке в пятиэтажке на Ломоносовской. Всего какие-то жалких четыре километра, которые при большом желании можно не просто на метро или такси преодолеть, а бодрым шагом пешком за час и даже меньше. — Хотел Новый год с тобой встретить, — отзывается тихо, и Попов может поклясться — не один он здесь чувствует толику смущения, — так что как, приедешь? Ну или я могу… если хочешь, конечно. В квартире пусто, сумеречно, бездушно. Здесь не только атмосферы наступающего на пятки праздника не ощущается, здесь точно и самого Арса не должно быть. Те самые четыре стены одиночества, от которых он так сильно желает избавиться всеми фибрами души. — Какая у тебя квартира?

***

У него в руках огромный громыхающий пакет, пульс в висках, и виноват в нём совсем не подъём на четвёртый этаж пешком, отвратительный кукарекающий звонок, в который он звонит, не делает лучше, как и спешный топот за дверью, которая звуков, кажется, вообще не скрывает. Потому как из-за неё слышно и то, как звенят ключи, и то, как Антон чертыхается, роняя те на пол, а после ещё и не тот замок пытаясь открыть. Так много звуков в тёмном подъезде, что кажется, мир решил просто в другую тональность перейти. Петли скрипят, заставляя сделать шаг назад, и тут же из открывшейся двери льётся бледный жёлтый свет, на фоне которого русые кудряшки хозяина квартиры кажутся золотистыми, а светлая улыбка на лице озаряет получше любого электрического прибора. — А ты быстро! Замёрз? — отходит он в сторону, жестом приглашая войти, чем и пользуется Арсений, тут же проходясь ногами по ершистому коврику, надеясь тем самым часть застрявшего в подошвах снега вытрясти, а после впервые оказывается посреди узкого небольшого коридорчика, сбоку которого тут же обнаруживается раскрытый шкаф-купе, с несколькими вешалками и лишь двумя куртками, к которым присоединяется и его пальто. — Нет, там не холодно, — однако щёки и нос пылают алым, оделся слишком легко, только вот волнение и смущение кровь достаточно разгоняли, чтобы чувствовать на себе подступающий лихорадочный жар. — О, пивная майка! — замечает Шастун свой подарок, чуть свободно сидящий на Арсении. Скорее всего, больше на свой размер ориентировался, когда его выбирал, но так даже лучше, движения теперь точно ничего не сковывает, помимо узких чёрных джинсов, от которых отказаться невозможно. — Да, вот повод её надеть появился, — переминает ручку от пакета в руках, всё ещё стоя в коридоре, наблюдая за Антоном. Тот ведёт себя, как обычно, не отличаясь от любого дня в офисе или совместного похода в кафе, точно его не игнорировали несколько дней, а после он не застал Попова в не лучшем свете всего-то прошлым вечером, даже меньше суток назад. — В общем, ты просил привезти тебе что-то с Эйфелевой башней, и я пока… был в командировке, решил, во-первых, выполнить программу минимум, — вытаскивает он из пакета сперва крохотный брелок с одноимённой достопримечательностью, который на самом деле, конечно, как и все остальные существующие в мире сувениры подобного рода, делается в Китае. — Ну и на всякий случай максимум — тоже, — передаёт вместе с ним и смотрит за реакцией заинтригованного Антона, который явно не ожидал, что ему на порог принесут бумажный пакет размером с ватман. — Надеюсь, ты не её кусок отпилил? — кидает тот подозрительный взгляд на Попова, а потом взвешивает в руке подарок. — По весу, кстати, сошло бы за какой-нибудь шуруп от неё. — Нет, по кускам на сувениры только Берлинскую стену разбирают, здесь же кое-что более интересное, посмотришь? — Так, ты меня пугаешь, возможно, мне нужно будет сесть, так что пошли в зал, — предлагает Антон, проходя вперёд, в сторону дверного проёма без дверей, зайдя в который Арсения пробирает ностальгия: запах мандаринов, крохотная искусственная ёлочка в углу и Голубой Огонёк, у которого звук отключили, с дёргающимися под фонограмму на сцене Басковым и Киркоровым, а ещё на столе стоит салатник, бутерброды со всем красным и детское шампанское с диснеевскими принцессами, самое то после вчерашнего. Но куда больше привлекает внимание стеллаж, на котором вместе с папками документов и книгами стоят собранные модельки, среди которых Арс различает «Чёрную Жемчужину» и много всего непонятного, но явно относящегося к миру Звёздных войн. — Так, там ведь не бомба? — ставит Шастун пакет на диван и деловито рассматривает со всех сторон, отчего начинает быть похож на кота, которому в дом принесли новую коробку, и тот решает, стоит ли ей доверять или нет. — В каком-то смысле, но обещаю, что она не взорвётся, — не может и не собирается сдерживать улыбку Попов, видя, как, заглядывая в пакет, глаза Антона становятся двумя огромными сверкающими блюдцами, бегающими туда-сюда от содержимого к Арсению, полностью довольному такой реакцией. — Доставай давай. — Да ты ебанулся, Арс! Вот прям серьёзно? Ты его из Франции тащил? Я его в «Мире кубиков» видел, и он же пиздец какой дорогой. — У некоторых вещей должна быть интересная история просто для того, чтобы её можно было рассказать, — отзывается тот, видя, как Антон достаёт огромную коробку с набором «Лего» в котором целых десять тысяч и одна деталь, и если хорошенько над ним пострадать, по крайней мере, подобное времяпрепровождения Арсу никак иначе и не представляется, то в итоге получится огромная моделька Эйфелевой башни. — Она же высотой с Матвиенко должна получиться, охренеть, — осматривает тот тёмный короб, проходясь взглядом сперва по описанию, а после переводя взгляд на Попова. — А я тебе сладкое и сувениры из музея пива, блин, Арс, спасибо! — Да ладно, не стоит, — отмахивается он от благодарности, которая на самом деле слишком приятна, и, вероятно, сейчас щёки и шея должны заливаться краской в двойном размере. — Куда ценнее то, что ты меня сегодня пригласил. — По-моему, я не лучший подарочек, чтобы мною довольствоваться, но попробую этим вечером побыть таковым, — смеётся парень, но для Арсения всё именно так и есть. Лучшего подарка на Новый год, чем празднование его вместе с Антоном, он бы себе не мог представить. Именно эта квартира и именно этот человек сейчас кажутся тем, без чего его вечер, да и вообще жизнь продолжились бы чередой чёрных полос без конца. Звук у телевизора они таки включают, и Лепс начинает тянуть «Рюмку водки на столе», пока у них самих на столе только лимонад, Арсений заграбастал себе все бутерброды с салями, заедая ими салат из крабовых палочек, в котором на первое место во вкусе выходит кукуруза с салатом, а не сурими, и он вполне доволен подобным положением дел. Впервые за долгое время ему правда хорошо и легко. Может быть, хочется напроситься на объятия, но это такие мелочи, что на них внимания можно не обращать. На часах нет ещё двенадцати, а они переползают на пол, но не из-за распития детского шампанского, а потому что Антон настаивает на раскрытии монструозной коробки, из которой на ковёр вываливаются десятки прозрачных пакетиков, кажущихся просто массой серых крохотных кирпичиков с редкими вкраплениями зелёного. Стоит увидеть инструкцию, больше похожую по толщине на сборник рассказов, как глаза разбегаются от непонимания, как с ней обращаться и как не растерять в таком случае все детали, Шастун же лишь смеётся, говоря, что это всё на самом деле просто, если всё будет оставаться на своих местах, а заодно на всякий случай не пылесосить квартиру в течение всех тех дней, пока происходит процесс полноценной застройки, в результате которой должна получиться копия парижского чуда света. У Антона оказывается в наличии и клеёнка, и коробочки, чтобы разложить детальки по своим местам и начать сборку, от которой Арсений напрочь отказывается, предпочтя оставаться зрителем, наблюдающим за увлечённым Антоном, который выбирает нужные по форме блоки, глазами бегает в их поисках, а ещё ловко и поразительно быстро цепляет их друг с другом, из-за чего прямо на глазах формируется непонятная конструкция, которая в итоге перестаёт быть Попову интересна. Всё его внимание приковано к рукам и тому факту, что он осознаёт — ни на одной из них нет перчаток. Они обнажены полностью, от аккуратных длинных пальцев до запястий, на одном из которых висит браслет «Uno de 50», из-за которого в голове проскальзывают идеи для будущих подарков. Однако то, из-за чего сердце выходит из-под контроля, начиная мешаться под рёбрами, — ладони. Ничем не прикрытые, их хочется взять в собственные, к щеке приложить, а ещё — рассмотреть детально. Каждую линию жизни на левой, каждый рельеф на правой. И пусть несовпадение с собственным окажется болезненным, Арсу хочется этой близости больше всего. — Антон, — привлекает он к себе внимание пары тёмных глаз, блестящих разноцветными огнями, включённой на ёлочке гирлянды. — Да? — спрашивает тот, замирая с конструктором в руках, походя, однако, не на великовозрастного ребёнка, а скорее на человека, которого застали в процессе создания шедевра искусства. — Тогда, по телефону, я сказал, что меня… — прерывается он, чтобы вновь найти силы для разговора о себе, — к тебе влечёт. И, может быть, это будет слишком самонадеянно, но я хотел бы знать, есть ли у тебя кто-то? Или мне… не стоит на что-либо надеяться? — отводит он взгляд в сторону, вновь пытаясь сбежать уже заранее, потому начинает быстрее дальше фразы произносить, лишь боковым зрением замечая откладывающего всё в сторону Антона. — Понимаю, что отношения не с родственными душами почти никому не нужны, но если ты её ещё не встретил, то я бы хотел быть с тобой хотя бы до того времени. Блять, я же даже не знаю, могут ли тебе нравиться парни, я ведь всё мог совсем не так понять, вот же дерьмо… — Арсений, — зовёт его Антон и прикасается аккуратно к колену, покрытому шершавой джинсовой тканью. — Под влечением ты всё же имеешь в виду дружбу или влюблённость? — серьёзно спрашивает он, заставляя Арсения замолчать и посмотреть в ответ чуть растерянно. — Не дружбу, но насчёт влюблённости… я понятия не имею, — признаётся тот, с трепетом наблюдая за тем, как к его скрытой перчаткой ладони тянется другая, оголённая. — Понятно, — кивает скорее себе парень, — позволишь? Арсений лишь кивает, потому как во рту тут же сохнет, но не от утреннего похмелья. Просто ему слишком хочется, чтобы Шастун перчатку снял. А тот это и делает, аккуратно, нежно, точно знает, что там куча кровавых корочек, вечно срывающихся из-за подвижности руки. Держит правой с тыльной стороны, а левой вокруг метки осторожно пальцем ведёт, вырисовывая очертания вокруг. По телу волны тока бегут, вызывающие в груди короткое замыкание, от которого дыхание становится шумным и прерывистым, давящим внутри ощутимый вздох. — За всю жизнь ты был в отношениях только с родственной душой, я угадал? — спрашивает тот, заглядывая Арсу прямо в душу, сидя так близко, что никакого личного пространства и в помине не остаётся. Только лишь единое общее, одно на двоих, и остаётся надеяться на то, что оно не разобьётся. — А как иначе… — вздыхает он, чувствуя — иначе происходит прямо сейчас. Его руку лишь держат, обводя метку, но не соприкасаясь с ней, а Арс тает, точно Снегурочка, прыгающая через костёр. Готов вот-вот в облачко пара превратиться и исчезнуть, чувствуя нечто, в чём нет безумной страсти, когда, соединив ладони, вы хотите друг друга с такой силой, что почти на месте готовы сорвать одежду. Больше похоже на жидкое счастье, которое в вену вливают капельницей дозированно, чтобы чувствовать крылья за спиной, но не улететь в нирвану. — К примеру, вот так, — убирает Антон правую руку и тут же раскрывая её рядом с Арсовой. — Можно с родственной душой встретиться всего лишь пару раз в детстве, а после узнать, что она умерла от порока сердца. Перед Арсением широкая, красивая ладонь, без колец и перчаток, с длинными чуть розоватыми пальцами, а ещё — идеально ровная, без рельефов, впадинок, выступов и углублений. Только лишь с несколькими белыми пятнами по центру, там, где у всех метка располагается, если, конечно, её не удалили, или, как в его случае — не заросла. Он не замечает, как сам по чужой ладони начинает большим пальцем аккуратно проводить, пока его мозг пытается понять, как так возможно и откуда в жизни такого хорошего человека ещё в самом его зачатке случилась подобная несправедливость, как смерть родственной души. Детям операций не делают зачастую, гормоны так ещё не играют, чтобы страдали без близости. Их метки зарастают постепенно, с использованием тех самых кремов, которые в арсенале Попова имеются. В итоге те растут дальше, не чувствуя боли расставания с родственной душой, только с человеком или другом. Только вот… — А я ещё жаловался на одиночество, — хмурится Арсений, вспоминая всю свою рефлексию, но руку Антона не отпускает, наоборот, берёт её в обе собственные ладони, как самое ценное, что есть в этом мире, и вместе с тем рассматривает его лицо, на котором нет боли или утраты, что кажется необъяснимым, пока Шастун не продолжает свою речь почти шёпотом, интимно близко, отчего его голос прямо в душу проникает, будоража каждый её уголок. — Я рос с мыслью, что останусь один, что у меня не будет родственной души. Только, вот, не то чтобы я убивался по этому поводу. В конце концов, моя мама с отцом разошлась. Я, можно сказать, в однополой семье рос: мать и бабушка, — усмехается тот, но Арсению не весело, и он знает — Антону на самом деле тоже. Просто травмирующий опыт либо со слезами вспоминаешь, либо с усмешкой. — Стрёмно было, когда все себе кого-то находить стали, а ты смотрел на них со стороны и думал: «ну и ладно, ну и больно оно мне надо», — в жизни ведь не только соулы есть. Потому как-то вот научился сам по себе жить, сам себя развлекать, и, знаешь, жизнь стала куда проще, когда это в полной мере осознал. Но вот несколько лет назад на фестиваль в Москву ездил, и там актёр, который Малфоя играл, давал интервью, и он сказал очень мудрую вещь, что-то типа «одиноким людям легче быть одинокими вместе». И тогда стало ясно, что вообще-то в мире не только я вот такой вот наполовинку искалеченный, — цепляется он за левую руку Арсения, пока правая накрывает сверху тепло и приятно. — Таких ведь в мире много, стоит просто в группы ВК залезть, Телеграм каналы, если порыться, то даже в настройках Тиндера можно откопать настройку «одиночек». — Так ты, получается, был в отношениях, но не с родственной душой? Для Арса это кажется чем-то на грани реальности. Потому как он сам даже не пытался нырнуть так глубоко в особенности собственного текущего положения. Не думал, что можно попытаться найти себе кого-то ещё упорным копанием по сайтам знакомств, которые пользуются дурной славной, так как почти никто старается не заниматься сексом не со своим соулом, это ведь моветон, и если подобное происходит, то скрывается тщательно, чтобы не только родственная душа не узнала, но и кто-либо ещё. Но среди тех, кто вторых половинок не имеет, это нормально, обыденно и беззастенчиво говорящий о том Шастун тому подтверждение. — Не то чтобы у меня правда получалось с кем-либо сойтись. Тут ведь и физиология не подталкивает, а найти того, кто нравится по внешности и характеру, сложно. Даже если тебе без разницы, в какой команде играть, и вариантов оттого словно бы должно быть в два раза больше. — То есть ты хочешь сказать, что я тебе могу понравиться? — с надеждой спрашивает Попов, слыша, с телевизора больше не доносится бормотание песен под ритмичную музыку. — Арс, ты мне уже давно нравишься, может быть, даже больше, чем нравишься, и всё, на что я могу надеяться, так это на твою взаимность. Понимаю, что тебе сложно разобраться в себе после стольких лет отношений с родственной душой, но если ты согласишься, то я хотел бы быть одиноким с тобой, вместе. В один момент Арсений всё отпускает. И страхи, и тревоги, и сомнения. Одной лишь фразы хватило для того, чтобы вздохнуть с облегчением. Потому как Антон перед ним не гонит, не пытается ускользнуть или, извинившись, сказать нет. Он сам приглашает его вступить в то, что казалось больше невозможным — не просто отношения, а в совместную попытку вырастить из притяжения нечто куда большее. Семя симпатии уже посажено, и Арс верит, что оно прорастёт, и там дальше станет ясно, какие именно плоды оно даст. А пока… — Антон, можно тебя кое-о чём попросить? — Если что, Арс, ради тебя я только на административку пока готов, но не на уголовку, так что выбирай с умом. Они оба с шутки пару секунд смеются, потому как сейчас можно и плакать, и смеяться, наслаждаться жизнью, а вместе с тем и тем самым потерянным чудом, которое никто из них с детства в этом празднике не видел. А сегодня оно нашлось в двух сломанных половинках, которые друг другу не предназначены, подходят не идеально, но они друг у друга углы лишние случайно стесали, и, может быть, внутри получившейся фигуры остались пустоты, они всё равно друг к другу идеально прилегают, как пара кирпичиков лего. — Поцелуешь меня? Арс не спрашивает позволения сделать это сам — не уверен, каково это будет целовать не родственную душу, а кого-то другого. Ему кажется, что может что-то напутать, или же сам случайно сбежать, однако все сомнения стираются, стоит сперва почувствовать рядом тёплое щекочущее дыхание, увидеть пару тёмных глаз с расширенными зрачками, заполняющими собой почти всю радужку. Чужие ресницы щекочут щёки, и Арсений прикрывает веки, чувствуя на своих обкусанных и обветренных губах чужие, едва-едва прикасающиеся, скорее щекочущие крыльями бабочки. Уже от этого в груди заржавевшие механизмы ломаются, скрипят и плачут, но с них спадает оцепенение. Ощущения, подобные хрустящим костям, даже если те приносят боль, она всё равно приятная. Потому он поддаётся вперёд всего на пару сантиметров, показывая: «можно чуть больше, пожалуйста». Потому к целомудренным прикосновениям добавляется аккуратно облизывающий сперва нижнюю, а после верхнюю губу язык, на что Арсений рвано выдыхает носом и на секунду отстраняется, чтобы увидеть Антона с его порозовевшей под толстовкой шеей и горящими кончиками ушей, прикрытыми русыми волосами, до которых дотрагивается аккуратно, нежно, чтобы наконец понять, какие они на ощупь — мягкие. После проводит ладонью по бритой утром щеке, которая тут же к нему льнёт, пока зелёные глаза ему в душу заглядывают. В них утонуть хочется, но вместо этого Арсений сжимает свободной рукой чужую, не чувствуя на ней метки, но ощущая в полной мере то, как хорошо не телу, а сердцу, и вновь подтягивается к Шастуну, уже сам его губы аккуратно покусывая, пока тот не отстраняется на мгновение, лишь только чтобы оставить лёгкий поцелуй в уголке рта, лизнуть самым кончиком языка, пройтись по подбородку, чуть зубами приятно задевая, так, что у Попова появляется желание всему быть обласканным так, как никогда в его жизни не было. Поцелуи спускаются на шею, отчего вздохи становятся более прерывистыми, каждый нерв в теле точно наружу выполз и теперь сам воздух делает им больно. Сперва хочется стонать от удовольствия, когда Антон проходится по сонной артерии, ползёт лёгкими, но мокрыми поцелуями без засосов по ключицам, направляясь к яремной впадине. Одна рука впивается в его ладонь, а вторая держит за плечо, Шастун увлечён процессом. Арсений ему нравится, он ведь красивый, умный, чудесный, а сейчас такой нежный в его руках, что хочется касаться его везде, почувствовать всем своим телом, однако вместо того, чтобы продолжать дальше, более смело с намёками на продолжение вечера в другой плоскости, он себя одёргивает, чувствуя — Попова потрясывает мелкой дрожью, и тот не просто держится за него, а практически впивается, оставляя синяки. «Чёрт», — отстраняется, понимая — для Арса, не имевшего раньше дела ни с кем, кроме родственной души, это всё слишком. — На сегодня, думаю, хватит, — аккуратно проводит по оголённым предплечьям, чувствуя, как мужчина расслабляется, хотя и дышит до сих пор прерывисто. — Прости, я как-то… — дёргает Арсений головой в сторону, явно стараясь стряхнуть с себя появившиеся неприятные ощущения. — Не извиняйся, — фыркает Шастун, раскрывая объятия, — вместо этого можем пообниматься. Или пособирать лего, как хочешь. Неудивительно, что уже через пару мгновений Попов оказывается в коконе из чужих рук и ног, с антоновым подбородком у себя на плече. Так его метка не беспокоит, ему хорошо от объятий, от ощущения окружающего тепла, пропитывающего его собственное тело от головы до пят. Может быть, рука с меткой нащупывает только лишь гладкую ладонь, но её хватает, чтобы получить тягучее чувство, наполняющее сердце довольствием, благодаря которому всю новогоднюю ночь они сидят почти слипшись друг с другом. Куранты уже пробили, а по телевизору вновь идёт череда артистов российской эстрады, не попадающих под фонограмму. Раз в полчаса Антон не удерживается и всё же клюёт его поцелуями то в щёку, то в макушку, то в плечо, и если сперва Арсений от них вздрагивает, то часам к двум привыкает и ловит каждый с блаженным удовольствием, которое ему Шастун дарит, явно не собираясь в ближайшее время прекращать. И под временем имеется в виду не отрезок до наступления утренних сумерек или же даже окончания праздников. Они оба надеются, что у него, точно у геометрического луча, будет лишь начало, не имеющее конца.

***

— Арс, скажи, что это делает в пакетах с сувенирами? — Семёнычу определённо одиноко среди остальных невзрачных магнитов. — Так ты для этого штопор-вагину решил купить? Чтобы члену на холодильнике не было одиноко? — Именно, ему нужен друг. Как думаешь, имя Даздраперма подойдёт? — Ты ужасен, — кидает Антон на кровать пакет с кучей барахла, накупленного в туристических магазинчиках Мюнхена, из которого им следует уезжать уже послезавтра. К сожалению, Стас не позволил им уехать даже в неоплачиваемый отпуск дольше, чем на полторы недели. Тиран — ничего не скажешь, но зато деньги они таки отпускные получили, они, кстати, не были лишними, пока Арс лежал в клинике, а Антон то и делал, что притаскивал к нему всевозможный «очень крутой» хлам, к которому оба пристрастились. — Но ты первым начал, — кидает в него подушку Арс, зная, что вообще-то ему точно не прилетит, у него операция прошла всего четыре дня назад, он из клиники под расписку свалил, потому как уехать на Пасху в Германию и всё время провести в может быть и аккуратных, но всё же стерильных стенах не хотелось бы, тем более вынуждая Антона к нему ходить из отеля каждый день. Тот, конечно, и рад был, только ведь всё равно хотелось провести как можно больше времени вместе. В конце концов в отпуск ездить они могут себе позволить не так часто. Спасает лишь то, что на работу теперь ездят вместе, да и уезжают с неё тоже, а там ужинают, лего собирают, проекты обсуждают и спать ложатся, всё вместе. Правда, конструктор в ближайший месяц не пособираешь, а подпись на документы на работе придётся электронную ставить. Зато теперь он ощущает себя свободным человеком, не скованным никакими оковами. Хотя те ещё с Нового года начали разрушаться. Медленно и постепенно, когда они начали с Антоном встречаться, строить отношения кирпичик за кирпичиком, разрушая всё то, что из прошлого пыталось их нагнать и сломать. Не удалось. Они в этой борьбе победителями вышли и могут наслаждаться свободой, при которой дышится легче, а тело больше боль не пронзает при поцелуях, которых было много за прошедшие месяцы, но их было недостаточно. — Скажи, вот это твоё шмотьё куда собирать? — раскрывает Шастун шкаф, в котором практически все лежащие там вещи являются новенькими арсеньевскими футболками и толстовками, которые тот успел накупить всего лишь за вчерашний день по пути из клиники. Как оказалось, утолить страсть к необычным надписям и принтам в целом одной лишь покупкой невозможно. Тот за вчера решил восстановить все упущенные дни разом. Ответ сразу не следует, Попов думает несколько секунд, продолжая валяться на кровати распаренный после душа, в котором провёл не один десяток минут, и смотрит на Антона, который продолжает беспокойно мельтешить по номеру, словно курица-наседка, но без чётких указаний что и куда сделать ничего не может, потому как сборами у них обычно Арс заведует, но сейчас ему вроде как отдых нужен, хотя сам не понимает — почему. Вроде бы чувствует себя отлично, только рука чуть саднит при сжатии, но оно и понятно, коже сперва срастись нужно. — Антон, — обращается он, садясь на кровать в отельном махровом халате, — может, отвлечёшься от сборов? Нам вылетать не завтра. — Не хочу потом перед самым выездом что-нибудь забыть и опоздать из-за этого на самолёт, — вздыхает тот, плюхаясь рядом в простой чёрной майке и трусах с бананами, которые Арс ему на двадцать третье февраля по приколу подарил, а этот дурак так и носит, заверяя, что они теперь его любимые. — Главное, себя не забыть и паспорта с телефонами, остальное — мелочи, — ложится тот ему головой на острые коленки, чтобы больше не бегал, а на месте уже замер. — Да я как-то волнуюсь, что ли, — признаётся он, бегая уже взглядом по комнате, потому Арсений к его щеке левую руку прислоняет и реакции ждёт, она в таких ситуациях всегда одна. Антон на него взгляд переводит, и тот кажется завороженным, будто бы у Попова касание волшебное, заставляющее у Шастуна все мысли из головы разом выбивать и оставлять там только самое нужное, важное и придающее спокойствие — его самого. — Чего волнуешься? Всё ведь наоборот теперь должно быть замечательно, — спрашивает он, проводя ладонью по колючей щеке, которую хочется мириадами поцелуев усыпать, только если из такого положения попытается подняться, чужие ноги своими локтями пришибёт, и вся романтика разом испарится, а именно её Попов и ловит весь вечер с таким усердием. — Честно? — задаёт тот глупый вопрос, заливаясь по шею краской. — Ты ждёшь того, что я отвечу: «Нет, Антон, жду от тебя первоклассный пиздёж». Конечно же, честно, — фыркает у него на коленях, чувствуя, как парень начинает нервно перебирать его растрёпанные после душа волосы. — В общем, как бы сказать… — вздыхает тот, и ответить уже хочется «прямо!», как суть наконец пробирается наружу. — Просто мы же с тобой уже четвёртый месяц вместе, и… блин, ну ты сделал себе операцию, и я не могу перестать думать о том, что мы могли бы позволить себе больше, чем взаимная дрочка и минет, но не хочу показаться озабоченным придурком, который после того, как его парень только из больнички выписался, только о возможном сексе и думает, — признаётся Шастун, обводя взглядом комнату, а после заглядывая в хитрющие голубые глаза. «Ну ведь лис же», — понимает он, и это подтверждается уже следующей фразой Попова. — То есть ты ждал того момента, когда это всё можно будет на меня спихнуть? — Я просто жду, когда ты готов будешь и подходящий момент будет, а то я иногда вспоминаю, как тебе херово было из-за всего остального, так как-то страхово становится. Теперь-то Арс понимает, почему Антон пытался весь вечер себя чем-то занять. Во все те разы, до того, как метку удалить, секс был приятным, однако не только утомительным, но и болезненным занятием, как и откровенные поцелуи в самом начале отношений. Арсению было приятно во все те разы, но скорее от факта происходящего, от того, что тела близко, и Антону нравится его щупать, лапать, вылизывать, быть буквально везде, отдавая свои чувства, которые Попов принимал с радостью. Только вот вместе с оргазмом тело каждый раз отвергало близость, и в те разы скорее Шастуна приходилось успокаивать и заверять, что он не делает ничего плохого, и он этого сам хочет. А сейчас, когда есть возможность стать ещё ближе физически, тот продолжает бояться, как бы не сделать хуже, хотя метка удалена, и теперь возможность диссонанса отпала безвозвратно. Арсений теперь настолько сломанный, насколько и Антон. Самостоятельная деталька, которая может и без другой обойтись, только вот вместе куда приятнее. — Я ведь тоже этого хочу, Шаст. Тебя хочу, — произносит он, вставая с чужих колен и, опираясь на одну руку, ближе припадает. — Хочу знать, каково не просто трахаться, а заниматься любовью, — произносит он, видя, как с каждым словом у Антона грудь заходится чаще, а взгляд из нервного становится более спокойным, глубоким и готовым на всё, что только попросят. — Тем более сегодня я готовился к подобному исходу, так что, если есть желание — смазка в боковом отделении чемодана. Всего пара секунд, и Антон уже в другой части номера роется во всех трёх боковых отделениях чемодана с таким сосредоточенным лицом, что это вызывает у Арса улыбку, но вместе с тем — предвкушающую дрожь в коленках. Готовиться по статьям в интернете и стрёмным видеороликам было не больно приятно, но вот сейчас это не ощущается чем-то страшным, хотя безусловно необычным. — Подожди, а презервативы? — спрашивает тот, доставая ещё даже ни разу не открытый флакончик с прозрачной густой жидкостью без запаха. — Мы же оба чистые, — этот факт они на всякий случай проверили ещё зимой и результатами удивлены не были. — Бля, а если я там случайно… — Если ты в меня кончишь, то мне придётся ещё сорок минут провести в душе, отмываясь, но более значимых последствий не предвидится, — ставит Арсений точку в разговоре заодно с пометкой о том, что в следующий раз для спокойствия Шастуна им всё же надо будет их купить. Начинать действие сейчас кажется чуть неловким, потому первое, за что они берутся, это поцелуи. Больше не целомудренные и осторожные, как в первый раз, теперь Арсений не боится заползти под чёрную майку ладонью, чувствуя приятное тепло чужого тела, пока Антон занимается тем, что кусает его губы, заставляя те покраснеть и опухнуть, лижет их снаружи и внутри, оставляя порой за собой тонкие влажные ниточки, обрываемые новыми поцелуями, в которых порой иногда проскальзывает рваное дыхание, влажные звуки и редкие, но нестерпимые стоны удовольствия, когда Шастун за ухом целует и к чувствительной шее переходит, не стесняясь ту кусать аккуратно, а после вампиром присасываться, оставляя крохотные красные пятнышки, которые после зализывает нежно и берётся за следующие. — Всё нормально? — спрашивает тот на всякий случай, отвлекаясь, чтобы и с себя футболку стянуть, под которой оказывается плоский, но мягкий живот без пресса, такой щупательный, что Арс не может отказать себе в удовольствии пробежаться по чужим едва ощутимым бочкам к куда более явным рёбрам, отчего Антон его руку перехватывает и в глаза заглядывает, ожидая ответа на вопрос. — Как никогда, — отвечает Арс, сам уже к чужим губам припадая, чтобы прикусить требовательно. Ему не хочется, чтобы происходящее заканчивалось ни на секунду. Так легко он себя никогда не чувствовал. Он не просто хочет ближе Антона, он хочет заняться с ним сексом, любовью, чем бы то ни было, ощущая на себе его руки, чувствуя кожу кожей, а кроме того — ощущать себя тем, кого любят. Он подобное только с ним испытывал, но сейчас кое-что совсем иначе. Боли нет. Поцелуи не заставляют трястись, а пальцы, пробегающие по торсу, сжимающие бока и спускающиеся ниже к ягодицам, не бьют током, от которого в итоге начинают мышцы болеть. Всё идеально и хочется продолжения. Антон вновь отвлекается, в этот раз, чтобы открыть флакончик, отбросить запечатывавшую его прозрачную шуршащую плёнку в сторону, с тихим щелчком открыть тот и выдавить совсем немного смазки себе на пальцы, медленно ту между ними растирая. Арс в этот момент не знает, куда деваться, начиная ёрзать по кровати, но тут же получает пояснение: — Не сейчас, тебе для начала надо бы расслабиться, хорошо? — спрашивает Шастун так, будто бы Попов может быть против, и уже спустя несколько секунд прикасается скользкой рукой к его члену, выуживая из Арсения удовлетворённый стон. Тот двигает одним запястьем, пока другое, на котором лишь пара пальцев измазана в смазке, сперва ползёт по рельефу мышц наверх, обводя впадинку пупка, выше, вызывая разлетающиеся стайки мурашек, заставляющие выгибаться вперёд, желая получить больше ласк, а после доходит до соска, начиная тот потирать и чуть сжимать. Парень обводит его взглядом любования перед тем, как присосаться ко второму, отчего у Попова вырывается удовлетворённое шипение, и он вплетает левую ладонь тому в волосы, мягкие, ещё влажные, пахнущие отельным шампунем и бальзамом. Жмурит глаза на несколько мгновений, чтобы те вновь открыть, обнаруживая в них снопы искр, а вместе с тем снизу-вверх смотрящего Шастуна, извивающего свой язык то вокруг припухшего соска, то волнами мажа поверх, пока всему этому зрелищу аккомпанирует влажный хлюпающий звук медленно проходящего по стволу кулака. — Антон, давай… давай не будем сейчас доводить до конца, — вздыхает тот, прося остановиться. Ещё пара минут в подобном темпе, и он бы точно кончил, так и не приступив к главному. — Ладно, — убирает тот ладонь от члена и аккуратно проводит другой по бедру, чуть надавливая и разминая мышцы, словно бы в массаже, — хочешь на животе или на спине? — спрашивает тот, не прекращая своих движений. — У меня особо не было возможности приноровиться, потому, наверное, правильнее было сначала, ну… — Арс, тих-тих, я понимаю, что тебя сперва следует подготовить, так сказать, до конца, ты ведь это имеешь в виду? Так как, на спине или на животе хочешь? Как по мне, второе удобнее, но исходи из того, как тебе самому комфортнее, — смотрит тот уверенно, и Арсений тому на слово верит. — Тогда давай на животе, — оглядывается он по сторонам, но Антон раньше успевает одну из подушек выхватить и ему подложить. Быть в столь открытой позе весьма смущает, хотя они практически такую же уже практиковали, когда Шастун его вылизывал, заставляя скулить от удовольствия с примесью боли. В этот раз же чутка иначе. Сперва у него по спине бегут тёплые сильные руки, разминая мышцы, словно бы Антон хочет его всего сперва мягким сделать, точно тесто, из которого позже начнут лепить незнамо что. После касания переходят на бёдра, по ложбинке, от чего мурашки идут, но пока ещё приятные. — Это очевидно, конечно, но постарайся не напрягаться, иначе ничего не получится, а тебе ещё заранее всё возможное принятие анального секса отобьёт, — сзади слышится, как вновь открывается флакончик лубриканта, за чем следует череда влажных звуков. — Уж как-нибудь постараюсь, — фыркает в подушку Арс, ощущая, как в отместку его чуть за ягодицу сжали, но тут же хватку расслабили, просто те раздвигая. — Не ёрничай, я серьёзно. О грядущих неприятных ощущениях Попов догадывался ещё на том этапе, когда делал себе клизму, и теперь правда старается расслабиться, принимая первый палец Антона, обильно смазанный смазкой. Даже одной фаланги хватило для того, чтобы начать чувствовать себя неуютно. Он пыхтит в подушку, стараясь не ёрзать и не издавать звуков, которые могли бы смутить Шастуна, из-за чего тот бы решил свернуть всё происходящее до лучших времён, которые так просто не наступят при отсутствии первого раза. Тот целует его в поясницу и ягодицы, нежно, любя, стараясь расслабить по максимуму, продвигает фалангу аккуратно и медленно высовывает, стараясь ловить арсеньевские реакции, каждая из которых им намеренно глушится. Но когда мужчина заметно стихает, решает добавить второй, не пожалев на то смазки, которая в бледном свете ламп блестит, а заодно разносит по комнате пошлые звуки, от которых у Антона давно стоит, но вместо того, чтобы к себе прикоснуться, просит Арса чуть приподняться на подрагивающих ногах и начинает медленно проводить рукой по начавшему опадать члену. Растяжка дело не из приятных в первые разы, потому он старается сделать всё от себя возможное, чтобы сделать её как можно менее дискомфортной. Но удаётся это лишь тогда, когда средним пальцем таки находит простату, заставляя Попова вздрогнуть от неожиданности, которая в итоге оказывается приятной. Когда входит третий палец, тот уже начинает иногда постанывать от удовольствия, а не дискомфорта, и расслабляется больше не натужно, а естественно, принимая в себя длинные фаланги с желанием получить больше. — Давай сейчас на спине, — просит тот, когда чувствует, что Шастун вынул те до конца, не собираясь возвращать. Честно сказать, ему хочется видеть Антона глаза в глаза, чтобы перед ним были не белые отельные простыни, а любимый человек, в своё время вытянувший из омута чёрных мыслей и вернувший в реальность, которая вместе с ним стала такой яркой, какой за все его почти сорок лет не была. Они держатся за руки, когда Шастун нависает над ним, входя медленно и осторожно, но всё равно видит, как у Попова по лицу следы боли пробегают, которые тот сцеловать старается, заодно шёпотом приговаривая: — Арс, ты такой молодец, — поцелуй в шею. — Ты ведь знаешь, как я тебя люблю, — обведённый языком кадык. — Ты такой красивый, — губы касаются самого уголка зажмуренных глаз, где скапливается влага, когда наконец входит на всю длину и замирает, давая привыкнуть, но продолжая шептать всевозможные нежности, каждая из которых Арсению в сердце лезет и там остаётся цветком на страницах гербария. Ему хорошо от переполняющих его эмоций, чистых, незамутнённых, от которых крыша, кажется, начинает течь, но это всего лишь пара слезинок, о которых Шастун так беспокоится, что тому приходится сказать: «всё хорошо», — и тот начинает двигаться, явно себя сдерживая, чтобы не доставить боли, только лишь всевозможное наслаждение, попадая по простате головкой члена, сжимая свои руки на Арсовых, одну на такой же гладкой ладони, а другую на запястье, стараясь не тревожить наложенные швы под бинтами. Ему хорошо от ощущения себя на правильной позиции, будучи тем, кто принимает преподнесённые ему чувства и отдаёт своё сполна. Ему не нужно пытаться на одной лишь страсти вбивать родственную душу в матрас кровати, стараясь всеми силами довести девушку до оргазма, быть в активной позиции, которая его не удовлетворяла до конца. Ему нравится, как сейчас, когда Антон наращивает темп медленно, обращаясь с ним умело и сдержанно, сам получая удовольствие от стонов, дыхания, ритмичных шлепков кожа о кожу и пробирающего тела наслаждения. Арс чувствует себя моллюском, избавившимся от одиноких створок, погруженного в море удовольствия, о котором он когда-то не смел мечтать, а теперь оно стало реальностью. Член Арсения с каждым толчком ударяется о живот с аккуратным прессом, и сам предчувствуя скорый оргазм, Антон начинает тому дрочить, слыша, как мужчина издаёт ничем несдерживаемые стоны, чуть прикрыв голубые глаза веерами длинных чёрных ресниц, похожих на ювелирную работу искуснейших мастеров, которая случайно попала в его руки, но теперь он Арса точно не отпустит. Слишком привязался к тому, кого в первый раз увидел на скучном форуме и только лишь отметил его красоту, а теперь же знает, каковы вселенные, сокрытые туманами порой смутных мыслей. Арс под ним издаёт громкий полустон-полувскрик, выгибаясь всем телом и прижимаясь к Антону каждым клочком разгорячённой кожи, покрытой фейерверками родинок, сжимаясь на его члене. Липкая сперма скользит между их телами, когда Антон продолжает совершать толчки, чувствуя, что и он через несколько секунд до пика дойдёт, потому перестаёт выбивать из Арсения мелкий скулёж, выходя из него и начиная дрочить рукой ствол, пока головкой задевает кожу у того на животе, и целует с каждым рваным выдохом малиновые опухшие губы, лениво ему отвечающие после оргазма, и сам кончает тому на живот, оставляя протяжный стон у Попова над самым ухом, пробирающий всё до самого сердца и заставляющий прижать к себе как можно ближе русую взмокшую макушку, которую не может оставить без очередного поцелуя, оседающего щекоткой на его щеках. Они лежат так с полминуты. Потные, липкие, тяжело дышащие, но вместе с тем — счастливые до полнейшей пустоты в голове, благодаря которой касания продолжают быть главным способом коммуникации. Пальцы Антона на его щеках, ладонь Арсения в его волосах. Больше сейчас ничего и не надо. Не совпали изначально, подобрали друг друга по остаточному принципу, обтесались о камни судьбы и стали теми, кто есть сейчас. — Арс, мы ведь не одиночки больше? — Этой ночью всё было точно по любви, — усмехается тот, получая приятный прикус мочки уха в отместку за то, что слишком хорошо знает их шутки. Одиночки или же нет, значения больше не имеет. Главное то, что некогда искалеченные половинки друг друга больше не оставят.