Третье чувство

— Вот ты где! Удивительно звонко и громко. Ярко, шумно, навязчиво, приторно и горько одновременно — как всегда, когда Кэсин появлялся. Как всегда, когда Кэсин наваливался на его плечи, утыкаясь, как запомнилось, ужасно холодным носом в шею, ведя тонкие полосы льда от самых ключиц. И всегда это превращалось в удивительно нежное: — Красивые, — почему-то шепчет, касается их губами, прижимаясь к слоям одежды, и блаженно прикрывает глаза, — А-Сюй, ты такой холодный! Не замёрз? — Ты чего не спишь? — Спрашивает мягко, но и вопрос чужой игнорирует, без стыда и совести кривя уголок губ. От неожиданного нападения пришлось упереться ладонью в близстоящее дерево, но Цзышу, почему-то, все равно улыбается. Почему-то все равно накрывает чужие ладони своей свободной. Но чувствует, также почему-то, совершенно одно и тоже. — А ты? — Кэсин не теряется, конечно же. В ребяческом дурачестве продолжает отвечать вопросом на вопрос, хитро щуря глаза и уже укладываясь на подставленном плече щекой. Он сплетает пальцы, прячет худощавую руку в двух своих, бережно ведя новые линии — тянет, как мягкие нити, как хлопковые цветы и нежные шелка. Вэнь всегда старался быть нежен, но в подобные моменты в каждое свое касание вкладывал все-все скопившееся, ощущаемое, несказанное. Каждое чистейшее признание, только без единого слова. — Просто не спится. Да и погода такая хорошая, — Но Цзышу оплетают лозы. Неторопливо, словно хитрые змеи, оплетают запястье и ладонь, держат уверенно и вырваться точно не дадут. Под пальцами, под всей десяткой не мягкая кожа — древесная кора, ободранные стебли, скользкая чешуя. Под ними холодный ветер, выплаканные слезы, исполненная месть и реки вина. Под ними что-то одно, единое, все на свете в себя впитавшее. Чем иначе объяснить очевидное отсутствие в ощущениях разности? Он и не может, потому что прекрасно знает все верные ответы, — А вот ты, когда я уходил, казалось, третий сон видишь. — Я и видел! — Хвастается с лету, опомнившись. В объятиях сжимает крепче и снова кожей трётся. Та радость, что в нем самом плещется волнами, на выходе оказывается не иначе, чем электричеством, и подпитываясь, подпитываясь, подпитываясь, проскальзывая в расстоянии меж ними и его отсутствие — оно Цзышу жалит, — Я видел. И там… Там все были, веришь? Я так рад, А-Сюй. Цзышу молчит. Сердце дробит камни, зубы стискивают плоть, лёгкие ловят воздух, горло делает тяжёлый глоток. Цзышу улыбается, даже если Кэсин этого совсем не видит. — Даже отец. И совсем не хромой, как обычно, и мама так смотрела, и… И даже твой наставник! У него такая улыбка! Я и забыл, как он улыбался, А-Сюй. Я, правда, до этого почти и не запомнил, а тут… Теперь понимаю, как вы все так сильно к нему привязались… Ах, там даже ты был! Резвая рука щипает за бок — щипает пальцами, спицами, клешнями, когтями, ножами, чем угодно. Чем-то таким же единым, что по коже расходится не иначе, как короткой волной удивительной боли. Цзышу недовольно кряхтит, но не посмеет сказать и единого слова. Чжоу хочется плакать, даже если Кэсин не видит. — Половину сна за тобой гнался, неугомонный. То там промелькнешь, то здесь, за тобой не угнаться. Но ты и там такой красивый был. Такой, почти как в жизни. Я не мог дать тебе уйти! — Шутит, веселится, дурачится, смеётся совсем-совсем беззлобно, накрывает ладонью грудь. Где-то ближе к сердцу, где-то там, где должно биться сердце. А оно и впрямь! Да так легко, как, Цзышу кажется, никогда ещё в жизни не билось. Оно лишилось железных оков, а теперь продолжает сбрасывать с себя одно за другим чувства, — Только схватил тебя за руку, а ты сразу ушел. Я все думал: «За что ты так жестоко со мной? Вредничаешь совсем как Гу Сян!» Проснулся, а тебя и впрямь нет рядом. Как же мне спать без тебя, А-Сюй? С губ так не срывается ни единого звука. Ни одного ответа на чужой вопрос, ни одного комментария, ни одного подтверждения или опровержения. У Цзышу нет ничего, чем он мог бы сотрясти воздух. А он тяжёлый, он серный и гадкий, смолой оседает на едва ли дышащих лёгких, горечью ножей где-то в груди и обломками стекла где-то в горле. Сколь давно бы Чжоу не прекратил ощущать вкус крови — ее текстуру он потерял лишь сегодня. И абсолютно в этом уверен. — А погода и впрямь замечательная, — Сам Вэнь и продолжает. Его улыбку Цзышу слышит даже в голосе, от того и не нуждается в том, чтобы видеть лица. Чжоу все кажется, что он больше вовсе не может на него смотреть, — Хочешь, завтра вместе сходим встретить гостей? Бэйюань и У Си все же в город ушли ночевать, а нам все равно нужно купить ещё оправу для нового полотна. Только оденешься теплее! А ещё, они мне проболтались, что постараются привести сюда старика! Ты рад, А-Сюй? Тишина. Звонкая, громкая, шумящая, полная скрежета и свиста. Мужчина не может ее терпеть, мертвец не может ее нарушить. — Ты злишься, А-Сюй? Спрашивает в лоб. Поджимает губы и вытягивается, стараясь заглянуть в лицо. Цзышу же его отворачивает, как будто невзначай прикрывает рот длинным рукавом. Как будто даже смеётся в него, меж делом касаясь ткани губами. Мерзкое алое пятно само собой расплывается по белоснежным нитям. Грязно. — Глупый Вэнь, — отрезает как будто бы слишком серьезно. Но, обернувшись, все же старается улыбнуться, прежде несколько тяжёлых глотков сделав. Ненавистная кровь теперь ничем не отлична от любимого вина, — Разве я могу не злиться? Ты же и сам раздетым вышел, так что же мне указываешь? И сводит все к шутке, кривя уголки губ. Ужасной, несмешной, глупой, неудачной и просто гадкой. Если вы вдруг не знали, юмор — тоже чувство, способное отмереть и отсохнуть, раз и навсегда отвалиться, оставив после себя лишь горечь неловкости и тяжесть момента. Кэсин даже не смеётся — несколько раз щелкает языком, а после тянется коснуться губами заледеневшего лба. — Тебя, кажется, совсем продуло. Мы точно идём в дом, — И теплейшей кистью сжимает чужую, тянет за собой навязчиво. Словно бы и не рукой. Она ведь совсем как веревки, цепи, кандалы и путы, разницы опять никакой. Цзышу врезается пятками в землю и тихо смеётся. — Дай мне ещё постоять. Пять минут и я сам вернусь, идёт? — Поджимает губы. А ещё, почему-то, считает ужасно важным всё-таки сказать, — Я рад. Правда за тебя рад. Цзышу заверяет, осмеливаясь легонько хлопнуть своей ладонью по чужой. Тыльная сторона кисти удивительно сильно напоминает сталь, шерсть, древесину и пух одновременно. Но Кэсин не глупый, Кэсин почти все понимает. Кэсин думает, что для него, для Цзышу, это какой-то важный момент, что ему, возможно, просто хочется побыть одному. Вэнь, вечно скрывавшийся и молчащий о важном, мешать не смеет, удаляясь обратно с учтивым кивком и напоминанием, что через пять минут он снова выйдет за ним. И уходит с улыбкой, мысль наверняка лелея: Цзышу тоже за него рад. Вместе с чужим телом за воротами скрывается и надёжная опора. Цзышу больше не держат, а самому ему держаться просто напросто не за что. Он не иначе, как сваливается плечом на массивный ствол дерева, впивается в кору пальцами. Совсем как в воду, в песок и в дым, все теряя с миром всякую связь. Она надоедливо медленно рвется, подобно струнам и тетиве в ничего не умеющих рука. Она щелкает и трещит, всеми звуками мира ведя отсчёт до финальной, итоговой, абсолютно пустой точки. Коленями он впивается в землю, языком — в нёбо, каплями крови — в холодную землю. Цзышу понимает, как жестоко поступает. Он ищет тепла, он, уже вернувшись, сует руки под чужой теплый бок, жмется к широкой спине и медленно, медленно, отвратительно медленно дышит. Цзышу так ужасно хочется тепла, хочется хоть чего-то похожего. Ну почему из всего потерянного, почему из уже почти отсутствующего осязания исключением стал лишь этот мерзкий холод? От него трясется каждая косточка, жилка и вена, трясется бытие и сознание. Трясутся и пальцы, все крепче на светлых одеждах сжимаемые. Кэсин что-то говорит, Кэсин, кажется, даже над чем-то своим беззлобно смеётся, не торопясь обернуться. Чжоу ещё не отказал слух, но он, почему-то, совсем сказанного не слышит. Лишь тихо, неразборчиво, но как будто согласно мычит. Он впервые в жизни поддается. Позволяет холодным ветрам касаться век, замёрзшей воде омывать запястья и кисти, а ледяным иголочкам пронизывать тело, стежок за стежком, сантиметр за сантиметром. В каждой из них — ниточка. В каждой из ниточек — страх. Цзышу думает, что чувствовать, на самом деле, не так уж и плохо. Чувствовать хотя бы холод и страх. Цзышу думает, что не хотел бы такого конца. И что утром перепуганный Кэсин наверняка обругает его. Цзышу знает, что не умрет сегодня. Но Цзышу так боится. И так хочет спать.