Кружева

      Шехзаде изучал документы из казначейства. Он во второй раз прочитывал лист, но никак не мог сосредоточиться. Все его мысли были не здесь, а далеко… В Стамбуле… Мустафа вздохнул и, тряхнув головой, вновь обратился к документу. Но ему, похоже, так и не удастся поработать. Вглядываясь в текст, он не понимал написанного, будто все слова были на неизвестном языке. Буквы плясали перед его глазами, уплывали к краю, словно поддразнивали, не давая ему понять текст.       Стук в дверь прервал мысли шехзаде.       — Да! — ответил Мустафа и отложил документ в сторону.       В покоях появился Ташлыджалы Яхья-бей.       — Шехзаде, — поклонился он, — у меня важные вести.       — Говори.       — Мы нашли Аббаса-агу. Он был в порту. Очевидно, пытался сбежать. Мы успели в последний момент, когда он уже опустил лодку на воду.       — Прекрасно, Ташлыджалы. Пойдем допросим его, — ответил Мустафа.       Шехзаде и его сподвижник вышли на мраморное крыльцо дворца. У подножия широкой лестницы стояли два стражника и держали за руки Аббаса-агу. Его одежда из домотканого сукна была порвана возле рукава, седые волосы взъерошены, а черные, как уголья, глаза горели ненавистью. Мустафа подошел к торговцу и оглядел его сверху вниз.       — Аббас-ага, — проговорил шехзаде, — ты подозреваешься в покушении на мою жизнь. Признаешь свою вину?       — Нет! — возразил торговец.       — Если ты невиновен, почему пытался сбежать? Из-за тебя едва не погиб мой брат! — гневно воскликнул Мустафа.       — Да плевать я хотел и на вас, и на вашего брата! — выкрикнул торговец. — И ваш век недолгим будет. И ты, и твои братья, и султан Сулейман — все вы когда-нибудь сдохнете!       — Замолчи, нечестивец! — прошипел Мустафа, схватив агу за воротник кафтана. — Как ты смеешь оскорблять повелителя и его семью?! Нет числа твоим преступлениям! Ты обманом заставил Елену стать твоей невестой, притеснял ее родных, намеренно обесценивал их труд! Едва не стал причиной гибели шехзаде! И ты еще смеешь указывать на нас?!       С этими словами Мустафа выхватил из-за пояса кинжал и вонзил его в живот Аббаса-аги. Лицо торговца искривилось от боли, он рухнул на изумрудно-зеленую траву, освещенную ярким солнцем, и затих. Навсегда.       Мустафа вытащил окровавленный кинжал и вложил его в ножны. Взглянув на Аббаса еще раз, он круто развернулся и отправился во дворец.

***

      Белый пар, вздымавшийся над серебряной тарелкой с тушеной бараниной, уже давно исчез вместе с ароматом душистой зелени, но Азур не заметила этого. Она смотрела в одну точку и даже не думала притрагиваться к блюду.       — Госпожа, почему вы ничего не едите? Вы не заболели? — над ее ухом прозвучал голос великого визиря.       Азур взглянула в его светло-карие глаза и покачала головой:       — Нет, Ибрагим-паша. Я не голодна.       — Так не годится, Азур, — проговорила Хатидже Султан. — Возьми и съешь это.       Тонкая изящная рука госпожи протянула Азур позолоченную тарелочку с изюмом.       — Он из белого винограда. Ты ведь любишь его, — добавила Хатидже.       Азур взяла в руку янтарную капельку изюма и вздохнула.       Покрутив ее между пальцами, она положила изюм в тарелочку и обратилась к султану, сидевшему за противоположным краем стола:       — Повелитель, позвольте мне идти.       — Куда ты, Азур? — удивился шехзаде Мехмед. — Посиди здесь, с нами.       — У госпожи и паши прекрасный сад. Я хочу пройтись, — ответила девушка.       — Ты можешь идти, — кивнул падишах.       Азур поклонилась и, оставив госпожей, шехзаде, пашу и повелителя продолжать обед, вышла из столовой.       — Михримах, что случилось с Азур? — спросила Хюррем Султан, взглянув на дочь.       Принцесса пожала плечами:       — Не знаю, матушка. С самого отъезда из Манисы она стала другой. Молчит и ходит печальная… Может, это из-за того случая с Мехмедом? Повелитель, — Михримах повернулась к отцу, — позволите мне пойти за ней?       — Я тоже этим опечален, — вздохнул Сулейман. — Иди, Михримах.       Принцесса поклонилась и вышла из комнаты.       Азур стояла возле куста акаций и смотрела на мраморные статуи трех греческих богов, украшавших сад, рассеянно поправляя на плечах соболиную накидку.       Голос Михримах вывел ее из раздумья:       — Повелитель очень обеспокоен твоим состоянием, — произнесла она, остановившись рядом. — И не только он. Азур, в чем дело? С самого отъезда из Манисы мы не видели твоей улыбки.       — Не говори о Манисе, Михримах, — попросила молодая госпожа.       — Почему? Вы не поладили с Махидевран Султан? Или с Мустафой?       — Да, с ним, — солгала Азур, посмотрев в пустые глазницы статуи Геракла.       — Из-за чего же?       — Ничего серьезного, — Азур улыбнулась и посмотрела на сестру, — не стоит говорить об этом… Скажи, изюм еще остался?       — За столом Селим и Баязед. Ты знаешь, что они тоже любят его. Я не уверена, — ответила Михримах.       — Нужно выяснить, — улыбнулась Азур и направилась во дворец.       Михримах последовала за ней.       На этот раз молодая госпожа не была так печальна. Все хотят видеть ее улыбку? Пусть будет так. О том, что творится в ее душе, никто не должен знать… И даже догадываться никто не должен!       Азур стыдилась саму себя за то, что держала на сердце. Как это могло случиться? Как она могла влюбиться в него? Или же… ей показалось? Азур говорила себе, убеждала, что эти чувства — лишь плод ее воображения…       Лишь воображение… Но как же перестать думать о нем? Как прекратить тонуть в омуте его карих глаз? Сгорать от мыслей в огне каждую ночь? Слышать во сне его шепот?       Кто даст ответы? Кто поможет ей? Увы, никто. И никому она не сможет доверить то, что хранит ее сердце. Ни сестре Михримах, ни отцу в письмах, посылаемых далеко, ни даже Гюльфем-хатун, с которой они стали близки почти, как родные, с тех пор, как Азур поселилась во дворце Топкапы. Она сама должна забыть о нем. Выбросить эти мысли из головы, развеять их по ветру, отдать темным водам Босфора, чтобы они унесли их далеко в синее море. Эти чувства принесут страдания и ей, и шехзаде. Он никогда не поймет ее, если узнает…

***

      Елена шла в покои шехзаде Мустафы с малышкой на руках. Как только стражники доложили о ней и открыли двери, Елена вошла в покои и замерла в приветственном поклоне.       — Елена, Нергисшах, — улыбнулся шехзаде.       Встав из-за стола, он подошел к гречанке и поцеловал ее в лоб. Улыбнувшись, шехзаде взял дочь на руки и поцеловал ее в мягкую щечку.       — Нергисшах, мой милый ангел, — произнес Мустафа.       Елена с нежностью взглянула на него и тихо спросила:       — Я слышала, что Аббас-ага мертв. Это правда?       — Да, — кивнул шехзаде, проведя рукой по темным кудряшкам дочери. — Больше этот негодяй не доставит нам неприятностей.       — Я так счастлива, Мустафа, — произнесла Елена, обняв его за плечи. — Знаешь, когда я оказалась в гареме, то и представить себе не могла, что обрету здесь такую радость и такой покой. Но ты рядом, и наша милая дочка с нами. Ты даровал мне надежду, шехзаде. Я очень счастлива с тобой, — Елена подняла голову и взглянула на Мустафу сиявшими от радости глазами.       Шехзаде мягко улыбнулся и поцеловал Елену в макушку. Может, и она даст ему надежду и вернет потерянный покой его сердцу?