Драгоценность

—Знаешь, Кацуки, драгоценные и хрупкие вещи требуют особого обращения, — произносит Киришима, перехватывая алое, крученое полотно верёвки, натягивая, — Как ты, например. Эйджиро улыбается, слыша громкое возмущённое мычание, лишь сильнее натягивает веревку, пока возмущение не сменяется стоном. —Ты — моя драгоценность, Кацуки, — в ответ слышится тихий вздох, — Я хочу, чтобы ты понял, как я к тебе отношусь. Верёвка переплетается и, немного обжигая кожу под мощной грудью, продолжает оплетать мускулистое тело с помощью грубых рук. —Да… — Эйджиро немного отодвигается от связанного тела, — надо было снять брюки и рубашку, — в ответ слышится лишь возмущенное сопение, — О, у тебя слюни потекли, придётся в стирку закидывать точно… Прости, я сам постираю и поглажу твою форму, потому что это моя вина, хорошо? Бакуго пытается недовольно нахмурить брови, но ничего не получается, кроме тонкого стона, когда Киришима поправляет верёвку. Та невыносимо давит где-то между ног, в нескольких особо чувствительных местах, в одном из которых Эйджиро завязал узел. Это давление заставляет возбуждение усилиться в несколько раз. Но ослабление давления облегчения не приносит: хочется стиснуть зубы, что мешает сделать расширитель для рта, из-за него на грудь текут слюни. Бакуго думает о том, как отвратительно выглядит сейчас. Связанный, полуголый, с насильно открытым ртом, высунутым языком, с которого течёт слюна… Возбуждение Кацуки растёт с новой силой. Хочется поёрзать, почувствовать, как тугие верёвки впиваются в кожу. Он не может удержаться и слегка качает бёдрами и ведёт плечами… А потом замирает на середине движения со стоном в горле,прикрывает слипшимися от влаги светлыми ресницами алые глаза, сводит брови. Киришима сидит и ловит каждое движение, каждое изменение в выражении лица, каждое движение ресниц. Ему кажется, что он может даже уловить лёгкий восторг Бакуго, что сидит перед ним вот так, полностью открытый и доверившийся. От этих мыслей у Эйджиро в груди что-то растёт и вот-вот взорвётся от того, как мало это тело для таких больших чувств. Кацуки хмурит брови и жмурит глаза, понимая, что уже не справляется с тем ощущением эйфории и восторга, что он получает сейчас. Перед глазами плывёт, а внутри будто вибрирует от переполняющих эмоций и возбуждения. Каждая клеточка трепещет, будто по венам течёт чистый эндорфин. В замутненном сознании лишь одно: "Смотри на меня!". Бакуго ни единого раза за вечер не уловил мысли взорвать верёвку или Эйджиро. Он обещал Кацуки безопасность и тот доверился ему. Доверился полностью и без остатка. И сейчас Кацуки думает о том, чем же он заслужил рядом с собой Киришиму. И о том, как же всё же невыносимо давят и трут эти верёвки.