Красный свет

Федор любил тишину. Изредка она разбавлялась музыкой: виниловыми пластинками, игрой на виолончели и разговорами, которые хоть и не очень любились, но были терпимыми им ввиду их необходимости — ни с кем, кроме крайне деловых родителей и учителей, Достоевский и не говорил. Но в какой-то момент это изменилось и его дом стал шумным благодаря лишь одному человеку. Сверстнику, если быть более точным. Николай Гоголь гостил у Достоевских вместе с Марией и Василием и, признать честно, совместные уезды их родителей настораживали, но ещё больше напрягал оставшийся с ним в одном доме Гоголь. Только со временем это прижилось. К Достоевским приезжали исправно раз в несколько месяцев, задерживались на пару недель в течение нескольких лет — времени более чем достаточно, чтобы привыкнуть, но вот привыкнуть уже к Гоголю достаточно сложно. — Сходим в сад, Федь? И Федя раньше все никак не мог оставить мысль, что не его оставили на попечение парню, на года три старше его, а ему — уже взрослого ребенка, потому что Николая всё время тянуло разбить какую-либо вазу, свои колени и что-то да устроить. Николай был слишком шумным Для Фёдора, слишком активным, и он все время думал: «Откуда в тебе столько?». Откуда столько жизни, радости, дурачества, которых Федор не мог себе позволить с сознательного возраста; почему Гоголь выглядит таким счастливым от полной ерунды? Нет, ты не можешь. Приторное притворство, в это нельзя верить. Не получается. У тебя такие же родители, использующие тебя для своего дела. Разница лишь в том, что Федор ещё слишком не надёжен для этого, а тебя просвещать в свои планы не боятся. Ты никогда не был свободен и не станешь, как бы не стремился к своей бессмысленной мечте. Ты не наивен и не глуп, но безрассуден, думая, что сможешь что-то изменить здесь. Тебе следует бежать отсюда, пока здесь все не догнило. Оборви все связи — разве не это свобода, о которой ты мечтаешь? Что тебя держит здесь? — Тебе снятся кошмары? Гоголь болтает ногами, хотя они легка шаркают о песок, стоит их опустить чуть ниже. Федор молчит с пару секунд. Думает, стоит ли продолжать эту тему, но по итогу безразлично бросает: — Да. Коля поперхнулся апельсиновым соком, переводит взгляд чистых голубых глаз на с виду хрупкую фигуру Достоевского. Открывает рот, но так и не говорит ничего; поджимает губы, смотря в сторону, и молчит куда гораздо больше, и Федору интересно: спросит или нет? Небо над ними чистое, солнце — яркое, как каждая улыбка Гоголь, но только та всегда лживая. Федор отчего-то хочет ее увидеть в присутствии других людей, и когда замечает себя за подобными мыслями, присматривается внимательнее к Коле. — А... были? Тепло. Даже мерзливому телу с вечно холодными руками. Парень мысленно выдыхает, и поворачивает голову к собеседнику. — А у тебя их не было? Кошмары... это лишь паразитические твари, кормящиеся внутренними демонами. Достоевский их никогда не боялся, зная, что в них таится что-то родное. Страшное, но близкое к тебе — и это было ужасней всего. Просто тени. Им не выгодно что-либо с тобой делать, и они всегда бесследно уходят, когда кормится больше нечем. Говорить о них не принято, потому что у всех нормальных детей кошмаров нет и быть не может. Достоевский и вовсе думал, как это иронично: у сына священников несколько лет жила тварь с его стол, пока Федор не решил, что холодная голова — лучший выбор. Эмоции мешают, потому что не стабильны. Их можно учесть, но это не отменяет их эффекта. Но с Гоголем было даже уютно; они знают друг друга столько времени, и Федор ещё ни разу с ним не сомневался в себе. С Колей было хорошо. Именно поэтому он разговаривает с ним на любые темы, не говоря о том, что с другими лицами Федор даже не перекидывается лишними репликами. — Не помню. Блондин пожимает плечами, делает очередной глоток сока, но прежде, чем он успеет перевести тему, Федор бьёт своим словом. — У меня они были по пояс. Каждую ночь смотрели на меня в поиске очередного страха и слабости, пока я не научился контролировать себя даже в одиночестве. Гоголь выглядит отчасти растерянным, сконфуженным, но любопытство в нем преобладает больше, чем желание поговорить о чем-то другом, что и не удивительно; Федор не раскрывался и никогда не выговаривался, а здесь предпочел поведать о столь спорной теме. На это и была поставлена ставка. Речь шла не о Николае, во-первых, и во-вторых, о Федоре. — Как они выглядели? Темная, объемная фигура, сотканная из мрака собственной комнаты, дверь которой всегда служила спасением от окружающего мира. Жаль, что так лишь казалось, и у Федора все это время не было ни жалкого клока собственного пространства, предоставляющего бы возможность насладиться уединением. — Бесформенные. Полагаю, они все имеют разную форму, в зависимости от того, к кому пришли. У меня... было целое множество маленьких и скользких тварей, объединенных в одно огромное мерзкое нечто. Кошмары... могут долгие годы сидеть в темном углу. Всю жизнь наслаждаться страхами и сомнениями, если человек не достаточно силен для отпора. Самый безобидный демон. Живёт себе спокойно рядом, даже не грозит убить тебя во сне. Разве что Красные луны могли это исправить, но таких явлений слишком долго не было, чтобы проверить это. Федору как-то доводилось пережить такую ночь, когда вся нечисть сходит с ума от невыносимой жажды крови и плоти. — А мне мерещились птицы со сломанными крыльями. — У тебя и не было крыльев. Тебе их никто сломать не может. Светлые брови сводятся к переносице, но почти сразу расслабляется, и Коля хохочет, обрадованный то ли грубым замечанием, то ли сложной поддержкой. Достоевский всегда считал, что исключительно ты можешь определить свою судьбу. Потому что никакого плана у Бога нет, если Бог мертв. Федор считал себя похожим с Гоголем в том, что судьба их не завидна, и считал схожими в том, что в дальнейшем они могут ее исправить. ...На самом деле, он бы не отказался вместе с ним идти вперёд плечом к плечу. Страдай Гоголь кошмарами дальше, то ему бы также докучали не способные летать пернатые, но ради Федора он добровольно загнал себя в клетку, из которой всеми силами ранее пытался выбраться. А все достаточно просто: однажды он увидел несвободного мальчика, даже не представляющего, что такое небо. Этот мальчик до сих пор неоднозначен. Кажется, что с возрастом он стал и вовсе сложней, запутанней, а Николай до сих пор не понимает, что на уме у этого будущего епископа, потому что он куда хитрее и безжалостней, чем кажется с виду. Частые болезни и хрупкость — лишь обманка, как и безразличие в тусклых глазах, но Гоголю жуть как хочется увидеть, на что способен этот подросток. Ну а ты, Федя, страдаешь кучей разных мыслей, образующих цельного монстра? Прямо как Франкенштейна! А есть птицы, не способные летать. Гоголь часто об этом думал, и о том, что есть летающие не-птицы. Николай лезет с объятиями со словами: «Ты бываешь таким милым!», хотя в этот момент лицо Федора мертвее гниющего трупа, но он не вырывается из тесного кольца рук, едва недовольно косится и берется ладонью за замок из пальцев, чтобы отцепить их от себя и переплести со своими. Это неправильно; Гоголь не должен целовать его ни в скулы, ни в щеку, ни под ухо, но ему спокойно, несмотря на то, что их дружеские отношения это подразумевать не могли. Федор прикрывает глаза; выглядит воодушевленным, довольным и счастливым. Удивительно, как многое может изменить лишь один надоедливый человек, но Федор думает, что обязательно разберётся с учебой, с работой в церкви и особенно со своими мутными родителями, что не допустит их большего вмешательства в свою жизнь, чтобы смочь насладиться ей сполна потом. ...Конечно, так думать было глупо, но Достоевский не оставлял надежды, что рано или поздно уйти отсюда. Не просто уйти, увести Гоголя под руку из этого проклятого и ненавистного места и не возвращаться сюда. Естественно, все изменилось. Красный свет неприятно жёг кожу, и приходилось бежать уже в дом, так иронично ставший крепостью и единственным спасением. Земля вокруг фединого дома освящена, однако несмотря на скудное число нечисти, значительную часть это не способно остановить. Эта ночь ничем не отличалась от других. Никто в дверь не скребся и окна не выбивал, но самое страшное было в том, что самое ужасное происходило в другом месте и никто об этом не знал. Именно пропущенные события не давали пазлу сложиться в цельную картину, и долгие годы Федор будет даже не знать, что именно доломало его. Ночь с алым полным диском на небе они провели в настороженности. Слуги и персонал успели уйти, Достоевские и Гоголе в это время находились в очередном разъезде, поэтому они были одни. Гоголь ни разу не застал подобное явление, однако был очень наслышан о нем, а ещё его отчасти нервировал топор в руках непривычно дерганного Федора. Отбиваться пришлось разве что от внутренних демонов, но лично Гоголя преследовали мысли о своем друге. Уже слишком долгое время, чтобы пытаться как-то избавиться от них, но жалеть о чем-то уже бессмысленно: Коля обещал свободу. Федор, абсолютно не тактильный и не ласковый человек, едва ли не пихается, когда его трогают, что уж говорить об объятиях, но в кольце рук блондина он спокоен, позволяя делать с собой все, что только взбредет в голову, и такая доверчивость до жути трогает постоянного гостя. — Все будет хорошо, — черные волосы пахнут травяным шампунем, привезенным из города Николаем специально для исхудалого подростка, и Гоголь рад, что они больше не пахнут едким малом. — Все будет хорошо. Ты слышишь? Сомнения пожирают изнутри и отчаяние разрывает начасти, и Федор очень хочет верить в это, ощущая себя беспомощным и неспособным собрать себя обратно воедино, не говоря уже о том, чтобы что-то начать предпринимать, и он думает, что вот-вот выдохнется. Федор боится, что его тело и разум скует паралич, если он позволит себе выдохнуть, и в такие уязвимые моменты Коля всегда раздражает тем, что приходится всегда как раз не кстати, но благодарность вызывала вину перед ним и надежду на поддержку. Он цепляется за теплые, живые ладони. Гоголь был прав в своих наблюдениях: Федор находился не в своем характере, до ужаса боясь потерять единственного своего близкого человека. Первого, с кем можно позволить себе быть свободнее, с кем было не так серо, уныло и веселее, с кем можно было... узнать много нового. — Я здоров слухом, — брови сводятся к переносице, давая Федору недовольный и хмурый вид. Достоевский был вынужден держать холодную маску на лице задолго до знакомства с Николаем, и тому безумно жаль, несмотря на то, что ничем и никак, собственно, помочь не мог. Когда видишь такие же проблемы у других, всегда ведёшь себя иначе, но Гоголь не раз подмечал их полярность при сильной схожести. В тонкой фигуре нельзя было себя видеть. Узнать — запросто, и от этого по началу было так неловко, хотя Коля все время раньше думал, что Федя — отшибленный психопат, не способный на человеческие эмоции. Коля отчасти завидовал, мечтал все время хотел от них избавиться, пока не обрёл в вечно больном подростке возможность подарить их кому-то. Если Федору было все равно, то Гоголь мог творить все, что ему вздумается, верно? Это так странно. Достоевский переплетает пальцы, и этот трогательный жест просит о единении и неразрывности, хотя ему уже мысленно клялись ни за что его не оставить. — Не знал, что ты умеешь бояться, — хватка холодит. Если Федор всегда теряет в своей температуре, то Гоголь, теряя нервы, страдал от жара в своем теле. — Обычно ты слишком умный для этого. — Статистически, попадись нам кто-нибудь, и мы со стопроцентной вероятностью не выживем. Коля усмехается. — Ты не договариваешь, Феденька. Фиолетовые глаза едва ли не растерянные, напуганные и собранные одновременно: даже сейчас в них было видно, как паренёк усердно думает над чем-то эту долю секунды. Обычно этого не видно, но в этот момент они слишком хорошо открыты. — Да, потому что слабых нет рядом, никто поблизости не умирал. Гоголь поднимает брови, сдерживает вопрос: «А тебе откуда-то знать?», вовремя поджав губы, и кивком соглашается. Под красной луной неспокойные мертвецы обретали силу восстать, и после нее либо подали, не имея достаточной ненависти и неудовлетворения жизни, либо продолжали бродить. А никакие зомби, вроде бы, сад ещё не топтали. Будет прискорбно, если он испортится, там растут красивые клумбы и кусты. Улыбка расплывается на румяном лице. Гоголь не раскроет прямо чужих переживаний, но Федор и без того знает, что о его небольшом секрете осведомлены. — Да кому нужна такая глушь, в которой вы живёте? Ему молчат о том, что ради церкови рядом сюда приезжают хоть из Москвы и самого востока, веря в их Архангельское благословение. Но нечисть ест всех, независимо от того, кто решил отметить тебя. Ни ангел, ни бог не уберегут от смерти. В прошлую луну перед Федором загрызли гувернантку, и это красноречиво дало понять Федор понял, что жизнь ошибок не прощает. Но крайней мере, у него нет поводов и настоящих причин думать, что все не будет хорошо: парень утыкается в плечо, лелея мысль, что все обязательно заладится хоть как-то. Необязательно, чтобы было прекрасно. Просто... хоть как-то. Гоголь умер двадцать первого февраля в возрасте девятнадцати лет.