Предел

Прежде одиночество было безликим, и он никогда не думал, что хоть один человек, войдя в его жизнь, мог бы принести ему исцеление. Теперь у одиночества было имя: Мэгги, Мэгги, Мэгги, Мэгги, … Колин Маккалоу «Поющие в терновнике»

***

Я откинулся на спинку дивана и смотрел, как Элли ласково проверяет ребёнка своей женщины. Их ребёнка. — Джей, не суй в рот ладью! — Элли отобрала шахматную фигурку у мальчика и поцеловала его в щёку. — У вас растет будущий гроссмейстер. — И будущий футболист! Этот ребёнок даже в кроватку с мячом ложится. Элли лучезарно улыбнулась Дине и прижала её к себе за талию. Да похер с женщиной она или с кем, хоть с котопсом, лишь бы улыбалась своей искренней улыбкой и была счастлива. Элли достаточно горя хлебнула, чтобы теперь жить спокойно и вдали со своей семьёй. И за это мирное небо над её головой я всем глотку перегрызу. Джей подполз к ногам Птенчика и ухватился за подол её платья. Она мягко ему улыбнулась, и у меня сердце сжалось. — Хочешь ко мне на ручки? Малой угукает и кулачки к ней тянет. Девчонка посадила его к себе на колени и пощекотала его за живот, а он заливисто засмеялся. У меня не было семьи. Моей семьи. Мне этого всегда не хватало. У Элли была своя женщина и ребёнок, у меня же был только я сам. Не скажу, что из‑за этого я стенал или рвал на себе волосы, но, глядя на Птенчика с Джеем, вдруг понял, что хотел бы видеть такую картину каждый день: мою женщину и моего ребёнка у неё на руках. Если бы это была Птенчик? Какой бы стала моя жизнь рядом с ней? Было бы привычным взять её за руку или молча смотреть кино, перебирая её волосы, чувствуя, как она засыпает? Относить её в спальню, а самому возвращаться в кабинет и продолжать работать, пока среди ночи она не придёт и не заберётся ко мне на колени — отгораживая меня от бумаг и обволакивая своим сонным запахом и теплотой тела… — Джоэл, ты как? — Что? — не сразу понял, кто и о чём меня спрашивает. — Я спросил, всё ли окей? За стены часто выезжаешь. — Работы много, Док. Док Ли был близок к Дине и Элли: лечащий врач их ребёнка и просто друг, поэтому и присутствовал сегодня на семейном вечере. — Селена, порез больше не болит? Какой порез, блять? Чего я не знаю? Я подался вперёд и впился взглядом в Дока. — Нет, всё отлично. Затянулось почти, — моя девочка подняла указательный палец. На фаланге я увидел лёгкое покраснение. — Откуда порез? — спрашиваю у неё, и чувствую, как у самого желваки играют от напряжения. — Готовить училась, — улыбается и Джея на руках качает. Я откинулся на диван, стараясь расслабиться. Драгмар хорошо на неё влияет. Мне не терпится отправить Птенчика к плите, чтоб свои навыки продемонстрировала. Желательно голой. Задержал взгляд на её пальце. Это я должен был подуть на порез, обработать и заклеить его пластырем. А перед этим слизать её кровь. — А что с твоими руками? — Элли вдруг приподняла бровь и посмотрела на мои сбитые кулаки, затем снова подняла на меня глаза. — Ничего особенного. На самокате по улице катался и упал. Элли расхохоталась. — Ты задница, Джоэл! Тихушник! — Не забивай голову лишним, мелкая. Я потрепал её по затылку и поцеловал в лоб. Птенчик сказала, что у неё замерзли ноги, и попросила у Дины тёплые носки. А я пожирал глазами её маленькие стопы, когда она натягивала эти носки. Долбаные шерстяные подонки, надо бы их сжечь за то, что касались её ног, а я нет. Смотрел, как Птенчик держит Джея на руках, и понимал, что плавлюсь от собственных мыслей. Я очень хочу ребёнка. Всегда хотел. Если бы она родила мне сына, каким бы он был? С золотистыми кудряшками и её вздёрнутым носиком? Да, блять. И с заячьей губой. Или какие еще бывают генетические дефекты от прямого кровосмешения… Резко встал и направился к выходу. — Джоэл, ты куда? — окликнула меня Дина. — Выйду подышу. Мне нужно было проветрить голову, прежде чем это желание выжжет меня дотла. — Только недолго, за стол скоро садиться. Вышел на веранду, глубоко вдыхая прохладный воздух. Сжал руками перила и вытянул голову вниз, растягивая напряжённую шею. До Падения в моей жизни была женщина, с которой я всерьёз пытался создать семью. Она мне нравилась — насколько вообще может нравиться женщина такому, как я, чьи опыт ограничивался проститутками и шлюхами. Анна — милая, молчаливая, миниатюрная, крашеная блондинка, с пышным телом и роскошным задом. Я лишил её девственности на заднем сиденье своего пикапа, прямо перед тем, как уйти служить в армию. Потом она писала мне слезливые письма, клялась в вечной любви. Работа в армии по контракту хоть и приносила неплохие деньги, но постоянное отсутствие почти не оставляло мне времени на нормальную «гражданскую» жизнь. А значит, не было времени и на мою будущую семью — жену и детей, о которых я всерьёз мечтал. Не знаю, откуда во мне взялся этот сентиментальный порыв. Наверное, насмотрелся на сослуживцев, которых по возвращении обнимали жёны, и мне хотелось того же: чтобы меня дома ждала женщина. Чтоб ждала, уют создавала и детей моих под сердцем носила. Это желание никуда не ушло, даже когда я повзрослел. Назначил дату свадьбы с Анной. Хотел, чтоб по правильному всё было. Между короткими контрактами я успевал трахать её чётко и исправно, а, возвращаясь в горячие точки, ждал от неё новостей, что она наконец забеременела. Мне до дрожи хотелось ребёнка. Но в какой‑то момент я решил осесть и открыть свою небольшую строительную фирму. Вкалывал сутками — и бизнес пошёл в гору. Я хотел, чтобы у будущей матери моих детей было всё: стабильность, деньги, возможности. Анна, мечтавшая стать врачом, не могла позволить себе учёбу — я оплатил ей один из лучших университетов. «Ученье — свет», как говорится. Перемены в ней. я не сразу заметил. Слишком много сил уходило на фирму, и меня часто не бывало дома. Вскоре она стала холодной в постели, ложилась, раздвигала ноги и всё. Я особо не страдал: если я хотел, чтобы подо мной стонали и выли, то я мог пойти к шлюхам. А Анна оставалась для меня тем человеком, с кем я собирался завести детей. Я думал, что ей просто тяжело с учёбой и новой жизнью. И тут в один день она является вся в слезах и сквозь всхлипы говорит, что беременна и хочет сделать аборт, потому что не знает, кто отец. Оказалось, она трахалась с однокурсником в том самом университете, куда я её отправил. Подавил желание убить её на месте, решил подождать результаты на отцовство, который показал, что ребенок мой. Её любовника я переехал колесом пикапа. До сих пор помню с каким хрустом переломился его череп. Задействовал старые связи из армии, провернул всё тихо. Тело не нашли. Никакого покаяния я не испытывал. А невесте своей недоделанной, дал понять, что я скорее привяжу её к батарее, чем дам убить моего ребенка. Я сказал, что буду заталкивать ей в рот еду и заливать насильно воду — но она доносит и родит. А там пусть катится на все четыре стороны. Авансом жизнь ей подарил. Измену, можно сказать, проглотил за рождение моего ребенка. Говорят, что мужчины принимают только тех детей, чьих матерей они когда-то любили. Это не так. Я любил свою дочь намного сильнее, чем ненавидел женщину, которая её родила. Сара… При мысли о ней у меня в горле встал ком, и там, где у людей имеется сердце, стянуло раскаленным железом из-за попытки вдохнуть полной грудью. Моя девочка… если б не Падение, если б не все эти перемены… Я выдохнул, сжал перила сильнее и посмотрел на тёмные улицы. Нужно было успокоиться, пока никто не заметил, как меня трясёт изнутри. Потянуло до боли знакомым и желанным ароматом. Я повернул голову и с шумом втянул в себя воздух. Из дома ко мне вышла моя… Птенчик. — Джоэл, я спросить хотела. Красивая… Настолько красивая, что сводит скулы от желания схватить её в охапку, приподнять, обхватив под бёдра, впечатывая её в себя. Хотелось жадно изучать руками её тело под платьем, любоваться медовым водопадом волос. — Спрашивай. — Это правда, что я могу иметь что захочу? Я запутался во взгляде зелёных глаз, растворился в них, потерялся настолько, что даже дыхание сбилось. — Правда. Ей стоило лишь намекнуть, и я бы достал для неё что угодно: хоть параплан, хоть розового пони, хоть джакузи с пузырьками. Каждая прихоть, каждое желание — щелчок, и оно у неё уже есть. — У тебя есть банка краски? Дуновение ветра смахнуло золотистый локон с её плеча, оголив хрупкую ключицу. Я сильнее сжал перила. — Я просто не знаю, где её взять. Ойсин платит мне тушёнкой, — она прикусила губу, и от этого я чуть не взвыл. — Но мне нужна зелёная, чтобы нарисовать ирландский трилистник. Посмотри, пожалуйста, если есть. Уже тогда я мог положить к её ногам весь мир… или то, что от него осталось. За одно только «пожалуйста» слетевшее с этих розовых губ, я бы залез в чрево самому Сатане. А моя девочка смущенно мнёт платье и просит достать банку вшивой краски, даже не подозревая о власти, которую имела надо мной. — Краска будет. — Спасибо. Она повернулась, собираясь уйти, но я остановил её: — Подойди ко мне. Она не ожидала услышать это от меня. Я сам не ожидал. Первый шаг ко мне сделала нерешительно. Затем второй, третий… И я стиснул зубы, чтобы не поддаться порыву сократить это расстояние и прижать её к себе. Достал маленькую бархатную коробочку из заднего кармана и протянул ей. Словно боясь обжечься, она нерешительно взяла её тонкими пальцами с моей ладони. — Что это? — Открой. Она приоткрыла коробочку, и в её глазах вспыхнуло удивление. В последнем дозоре, когда мы ехали между кордонами, я заметил покосившуюся вывеску «Cartier» возле бывшего молла и приказал взводу остановиться. Внутри торгового центра оказалось полно заражённых, и нам понадобилось время, чтобы всех отстрелять. Когда пулями снесли стеклянную дверь у входа, я прижал к стене парочку щелкунов, а осколки витрины вошли мне в ногу и бедро. Позже я сам вынимал их щипцами и заливал раны водкой. Но оно того стоило. Потому что сейчас смотрел в сияющие глаза девчонки и радовался сам. — Какое красивое… — она смущённо подняла на меня взгляд. Она надела кольцо на безымянный палец, и оно село как влитое. Я знал, что подойдёт. После Падения драгоценности не имели прежней цены, но мне хотелось подарить ей что-то особенное, изысканное и редкое — такое же, как она сама. На кольце птичка из белого золота с бриллиантами в крыльях переливалась в полумраке. Моя девочка любовалась им, а я любовался ей. — Никто и никогда мне такого не дарил… Спасибо, Джоэл. Только она произносила моё имя именно так. Джо-Эл. — Не за что. Иди в дом, тут прохладно. Пожирал её удаляющуюся фигуру взглядом, запечатляя момент. Совсем скоро, когда ради неё я буду идти по головам, оставляя за собой пепелище из трупов, в моём сознании она навсегда останется в этом белом хлопковом платье и с синими лентами в волосах. Я стоял, задрав голову вверх пытаясь увидеть небо, но темнота всё сгущалась. После ярко‑сиреневой вспышки молнии и раската грома наступила такая тишина, что слышались лишь капли дождя и шорох лис, рыскующих в темноте. Воздух был свежим, но внутри меня кипела ядовитая ненависть к самому себе — потому что я не умел проигрывать. Никогда не знал, что это такое. С крыши срывались большие капли, звонко разбиваясь о лужи, словно аплодируя моему поражению. Поражению перед НЕЙ. Что не так со мной? Почему я не могу выбросить тебя из головы? Почему ты мне голову кружишь? Сжимать до хруста в своих объятиях… Как же я простужен тобой, маленькая. Имя твоё вспыхивает молнией, яркими вспышками перед глазами. С…е…л…е…н…а… Стена, которую я возводил, начинает рушиться. От одного твоего имени в моей голове, кирпичи её крошатся в пыль. Оно разносит стену как мортиры. Я прокручиваю его в голове: «Селена… Селена… Селена…» Оно вбивается ржавыми гвоздями прямо в сердце. Я вспоминаю твой запах каждый день и каждую ночь. Хотя я так и не вкусил тебя по-настоящему… Моя Ахиллесова пята. Моя девочка. Моё проклятие. Моя племянница. Я проиграл тебе. Давно проиграл. Ты сильнее меня. Сильнее моего рассудка. И если я признаю эту зависимость, для меня это конец. Точка невозврата. И я просто скоро сорвусь. Осталось не долго.