Предел

Мягкий свет пробивался сквозь окна, занавешенные белыми шторами в мелкий цветочек. Небольшой домик на острове встретил нас тишиной. Гостиная переходила в кухню с потертым деревянным столом и камином в углу. Вдоль стены — мягкий диван. В глубине дома — спальня и небольшая ванная. Вместе с нами вошли несколько рабочих из деревни, молча внесли сумки и аккуратно поставили всё у стены. Лесли шла с двумя женщинами следом, опустив взгляд. Они бесшумно, как мышки, протёрли пыль, сменили постельное бельё, поправили шторы, взбили подушки на диване. — Вам что-нибудь сделать из еды? — негромко спросила Лесли, не поднимая глаз. — Не стоит. Можешь идти. Спасибо, — ответила я спокойно. Мы остались втроём. Я, Джоэл и сын у меня на руках. Повисла лёгкая неловкость. Джоэл смотрел на меня пристально, с заметной настороженностью. — Мне надо помыться… — сказала я. — Я побуду с сыном. Прими ванну… — предложил он, но я покачала головой. — Нет, — резко ответила. — Я возьму его с собой. Мы не расстаёмся, — я опустила взгляд на маленькое, красивое личико в изгибе своей руки. — Я так привыкла. Он сжал губы и свёл брови. Молча кивнул. — Это не потому что я не доверяю тебе… — начала я, но он перебил. — Я понимаю, Селена. На всё нужно время. Я долго стояла под душем, наслаждаясь ароматом мыла, которое взяла из корзинки с вещами — розмарин и что-то сладкое, будто апельсиновая кожура. Рядом — новый станок, новая зубная щётка и натуральная паста с мятой и чем-то терпким, похожим на куркуму. Когда у тебя есть всё, ты не думаешь об этом. Принимаешь за должное. Но стоит один раз потерять (или не один раз) — и всё это начинаешь ценить ещё сильнее. Я надела халат, помыла сына в тазике с нежной пенкой и аккуратно запеленала его в чистое и, когда вышла в гостиную, живот заурчал. Пахло чем-то… о, нет. Не может быть! Джоэл стоял у плиты. Повернулся, держа за рукоять сковороду. — Яичница, — выдохнула я почти благоговейно. — Та самая? С перцем? — Да, — кивнул он. — Та самая. — И с солью? В этом вопросе было всё моё восхищение и восторг. Потому что соль — это не просто вкус. Как и сахар. Это мерило нормальной жизни. Если в доме есть соль — значит, он живой, в нём готовят. Значит, в нём едят не ради выживания. Я не держала в руках ни того, ни другого… с тех пор как закончилась моя прошлая жизнь. Джексонвилль казался уже почти мифом. — Конечно, — серьёзно ответил Джоэл. И в этом "конечно" прозвучало нечто большее — он обещал: соли в моей жизни будет столько, сколько я захочу. Как и всего остального. Он выложил яичницу на тарелку и поставил на стол. Видя, что я чуть замялась, приподнял бровь: — Присаживайся. Я опустилась на стул с мягкой подушкой. Джоэл поставил передо мной кружку с чаем, в котором плавали ароматные листочки. Я отпила — смородина. Упоительно вкусный. Такой я пила в Джексонвилле. Дома. Джоэл всё помнил. Он сел напротив, с… — Кофе, — сказала я, глядя на нелепую кружку с совой в его руке. — Да. Я взяла вилку и попробовала кусочек яичницы. Прикрыла глаза — это был вкус дома. На тарелке лежали ещё тонко нарезанные овощи и немного зелени. Я съела всё. Вытерла губы салфеткой, провела рукой по влажным коротким волосам, убирая их с лица. Джоэл всё так же смотрел на меня и на ребёнка. Пространство между нами стало хрупким. Буря улеглась — и наступила странная тишина. Тёплый ветер ударил в парус, и корабль медленно вошёл в гавань. Остался только покой. И вдруг нужно заново учиться жить. Пришло смятение — со звенящей, тонкой паузой. Такой, в которой не знаешь, как дышать, но всё равно дышишь. — Мне нужно покормить ребёнка… Джоэл поставил кружку на стол и едва заметно напрягся. — Я сделаю это на диване, сейчас… — я встала, прошла по комнате и села, устроившись на мягких подушках. Приспустила халат, обнажая грудь, и приложила малыша. Джоэл смотрел на нас, откинувшись на спинку стула. Его взгляд был пристальный. Собственнический. Мы оба молчали. Потом он тихо сказал: — Селена… это одно из самых… нет, это самое красивое зрелище из всех, что я когда-либо видел в своей жизни, — его голос звучал глухо. Он чуть склонил голову вбок. Я улыбнулась, поглаживая головку сына. — Волосы заметно отросли. Шевелюра будет ещё та. Совсем тёмненькие… Как у тебя. Джоэл тоже улыбнулся. Сдержанно, с горечью. — Возьми, — он протянул мне полотенце. Я знала зачем. Сын наелся и, как все младенцы, мог срыгнуть. Но вместо этого он только зевнул пухлым ртом и начал засыпать. Я поправила халат. — Если хочешь… можешь взять его. Он крепче спит, когда его качают. Что-то изменилось во взгляде Джоэла. Он отвёл глаза, и на лице проскочил целый калейдоскоп эмоций. Он встал и начал расстёгивать рубашку. — Я грязный, так что… Стянул с себя рубашку, и у меня перехватило дыхание. Я застыла, не в силах отвести взгляд от его обнажённого тела. Кажется, даже приоткрыла рот. Он, будто не замечая, подошёл, осторожно взял сына у меня с рук и прижал к себе. Сосредоточил внимание на ребёнке. У Джоэла и раньше было много шрамов. Каждый из них был исцелован и залюблен мной. Но то, что я видела сейчас… это было сплошное поле. Вымученный рельеф на бронзовой коже. Новые порезы — и тонкие, как будто царапали иглой, и широкие. Одни — ещё красные, другие уже затянувшиеся, сероватые. Но один — особенно жуткий: длинный, пересекал грудь по диагонали, словно его подцепили чем-то ржавым и провели до мяса. Он до сих пор казался болезненным, будто кожа там никогда не заживала. А его нога? Он хромает. Экзоскелет помогает двигаться, но я знаю — колено болит. Просто он не говорит. Просто живёт с этим — как и со всем остальным. На груди, ближе к плечу — круглый шрам с рваными краями. В него стреляли. Нет… его прострелили. Я встала с дивана. Ноги дрожали. Он стоял, укачивая нашего сына, а я едва удерживалась, чтобы не разрыдаться. Всё это время я была занята собой. Доказать, что не предавала. Боролась за то, чтобы быть выслушанной. Доказать, что люблю... Доказать, доказать... Но я никогда не боролась за то, чтобы узнать что было с ним. Какие груды ада он волок за спиной? Сколько боли и одиночества он вытерпел? — Джоэл… — мой голос едва выше шёпота. Он встречает мой взгляд — и замирает. Всё понимает. Осторожно укладывает сына в колыбель. Я тут же подхожу к нему и провожу дрожащими, холодными пальцами по его груди. Всё смазывается у меня перед глазами. — О-о-о… — вырывается из груди, а вместе с этим — слёзы. Я не смогла сдержаться. Да и зачем? — Сколько ран… — шепчу. — Джоэл… я… Я даже не спросила… Шрамы… Через что ты прошёл… Он мягко перехватывает мои руки и прижимает их к груди, чуть выше сердца. Другой рукой — подушечкой большого пальца — утирает слёзы с моих щёк. — Сколько у тебя шрамов под кожей, где их не видно? — прошептала я хрипло. — Всё, что пережито — осталось в прошлом. — Осталось ли? — Да. — И оно не потянет нас вниз, в пропасть? — Оно уже там. На самом её дне. А я удержу нас над ним своими руками. — Столько боли... — По-настоящему больно — это видеть твои слёзы. Я моргнула раз, другой — слёзы потекли по щекам, и он сцеловал их своими губами. Его пальцы развязали пояс халата, он отвёл полы и приспустил ткань с плеча, обнажая меня. Мурашки прошли по телу. Джоэл, нахмурившись, осторожно коснулся моей руки — именно того места, где когда-то обломки прогнившей древесины вспороли кожу до мяса. — Я бы забрал это себе, если бы мог, — его пальцы вычерчивали края зажившей раны, скользнули ниже, вдоль предплечья, к моей кисти. — Я бы не отдала. — А я бы и не спросил. Он поднёс мои пальцы к губам и поцеловал безымянный, у колечка. Шрам над ним был несравним с тем, что было на его истерзанном теле. И вдруг всё моё нутро рухнуло вниз, сорвалось с обрыва, потому что я чётко увидела его сильное запястье. Без часов. А там, где раньше они были, — выпуклый, едва затянувшийся шрам, как от ожога. — Где они? — с выдохом, вцепившись в его руку, чуть выше шрама, чувствуя, как внутри всё прожигает. Он не отвечал. Я подняла на него взгляд и мне захотелось закричать. Заплакать. Взвыть. Но я стиснула зубы, закусила губу — от боли утраты, от ярости на тех, кто отнял у нас так много. — Часы уничтожены… — сухо, с надрывом, так, что внутри у меня всё переворачивается. — Их больше нет. Я должен был заранее подумать об этом, снять их. Уберечь. Но не сделал этого… Я знала, о чём он думает. Он снова винил себя. Всё ещё считал себя плохим отцом. И уничтоженные часы ему были подтверждением. Он опустил руку в карман джинс и достал оттуда кольцо. — Я снял только его, — сказал и надел на безымянный палец. — И тем самым спас. Я нежно обхватила его лицо руками, заглядывая в глаза: — Ты прекрасный отец, Джоэл. И будешь самым лучшим, самым любящим отцом для нашего сына. Он зажмурился и покачал головой. — Нет… — Посмотри на меня. Он сглотнул, медленно открыл глаза — но взгляд отвёл. — Моя гордость за тебя — священна, — сказала я спокойно, уверенно, ловя его взгляд и не отпуская. — Потому что ты из тех мужчин, что защищают свою семью. Тех, кто не молчит, когда страшно, и не отступает, когда больно. Ты сделаешь всё ради нас. Я горжусь тем, что ты мой. А я — твоя. — Сара — это наша семья, — мягко продолжила я. — Девочка, которая незримо присутствует в нашей жизни. В каждом луче света. Она — наш ангел. Глаза Джоэла наполнились слезами. Пальцы на моей талии сжались. — Пусть часов больше нет, — прошептала я. — Но Сара — есть. И будет. Я провела пальцами по его щеке. — Когда мы вернёмся домой, я найду самого лучшего, самого искусного художника. И если его не окажется поблизости — я найду его где угодно и привезу к нам. Он напишет портрет по фотографии. Красивую картину, с которой на нас будут смотреть её глаза, столь похожие на твои. Он не выдержал. Повернул лицо в сторону, будто прятался. Сделал резкий вдох — как делают мужчины, когда сдерживаться уже невозможно. Да и не нужно было рядом со мной. И это не слабость. Это был он — настоящий. Живой. Ранимый. Отец. Мужчина, который чувствует. — Школа, в которую пойдёт наш сын, будет носить имя Сары Миллер. И все дети, которые будут в неё ходить, будут каждый день видеть на портрете красивую девочку, которая станет символом. Образом всех детей, которых уже нет с нами. Но чья любовь, чья жизнь — продолжается в нас. В каждом шаге вперёд. В каждом выборе не сдаться. Она будет напоминанием — нежным и светлым — о том, за что мы держимся в этом мире. О том, ради чего мы живём. Наш сын будет очень гордиться Сарой и помнить её. Джоэл не ответил. Только закрыл глаза. Я поднялась на носочки и обняла его за сильные, широкие плечи. Его лоб лёг ко мне на плечо. Руки крепко обвили мою талию. И в этой тишине я чувствовала всё — всю его боль, всю его нежность, и то, как глубоко он, наконец, начал дышать.

***

Мы оба учились заново быть вместе. В маленьком домике, пропитанном запахом дерева, где сквозь окна мягко падали солнечные лучи, разливаясь золотыми пятнами по полу. Снаружи пение птиц, и в этом звучании было много жизни. Мы учились гавани — той самой, о которой мечтают в разгар шторма, когда кажется, что от жизни остались одни щепки, и трудно поверить, что буря действительно позади. Иногда Джоэл внезапно притягивал меня к себе, прижимал к стене или к деревянной стойке у раковины, просто чтобы поцеловать — молча, будто всё ещё не до конца верил, что я рядом. Как и его сын, к которому он относился с невероятной нежностью и благоговением. Потом мы с Джоэлом стали принимать душ вместе. Это тоже стало ритуалом. Вода стекала по стеклянным стенкам, скрывая нас за запотевшим стеклом, где всё начиналось с прикосновений и заканчивалось не водой. Пар был повсюду — и от горячей воды, и от наших тел. И всегда, когда я кормила сына, он был рядом и смотрел на меня, как смотрят на божество, как на иконы смотрят.

***

Мы были на улице, стояли на террасе под навесом. Маленький Джоэл лежал в коляске — голенький, укрытый лёгким одеяльцем. День выдался жаркий. К нашему дому прибилась лесная синичка. Сначала она осторожно стучала клювиком в окно, а потом начала ждать у крыльца каждый раз, когда я выходила из дома. Я подкармливала её — бросала крошки, немного крупы. И сейчас она сама подлетела, села мне на ладонь, взяла зерно и исчезла в зелёной тени деревьев. Я высыпала оставшуюся крупу на деревянный перила — пусть прилетает позже. Отряхнула руки и, прищурившись на солнце, отошла в тень. — У меня весь нос в веснушках, — сказала я, глядя на Джоэла. Он стоял, прислонившись к дверному косяку. Белая футболка подчёркивала бронзовый оттенок загорелой кожи. Края рукавов облегали сильные бицепсы. Он смотрел на меня с лёгкой улыбкой на губах. — Раньше у меня их не было. Наверное, это после родов организм как-то перестроился, вот и пошли пигментные пятна и всё такое… Я подошла к нему, обняла за талию, прижалась. Под тканью футболки чувствовалось тепло его тела. Он улыбнулся, завёл руку за мою шею, в волосы — он всегда любил, когда они были распущены. — Не называй их так, Птичка, — тихо сказал он и поцеловал меня в нос. — Это. Мои. Веснушки. Я спрятала лицо у него на груди. Он тихо рассмеялся, провёл рукой по моим волосам, поцеловал в макушку и крепче прижал к себе. Вот бы всегда стоять так… — Помнишь наш первый поцелуй? У того разрушенного мотеля? — спросил он, не отрывая подбородка от моей макушки. — Как я могу забыть? — я подняла взгляд. Его густые волосы заметно отросли, серебро проскальзывало шире, безвозвратно отвоёвывая у черноты каждую прядь. И мне нестерпимо дорого всё это — его возраст, его тяжёлый взгляд, эти нити седины, которые я хотела целовать так же, как и каждую шрамированную линию на его теле. Лёгкий ветер скользнул по нам, и его непослушная волнистая прядь упала ему на лоб. — Ты безумно красивый мужчина, — сказала я вслух, не отводя взгляда. — Не говори глупостей. — Я всегда буду любоваться тобой. Он усмехнулся уголком губ, как-то по-хитрому. — Пойдём со мной. — Куда? — Тут рядом. Он потянул меня за собой вниз, с крыльца, по тропинке, к деревьям, чьи кроны отбрасывают густую тень. — Поможешь закрыть мой гештальт. — Каким образом? — я едва поспевала за его широкими шагами, уже предвкушая, к чему он клонит. — Сейчас узнаешь. Я растерялась. Я просто растерялась, когда он бесцеремонно прижал меня к стволу дерева и задрал моё ситцевое платье. — В ту ночь, у мотеля, когда я поймал тебя в лесу, я до одури хотел прижать тебя вот так. К дереву. И отыметь. Вжимает в себя грубо, стягивает трусики вниз и я чувствую животом его возбуждение. Никогда не перестану наслаждаться именно этим ощущением его желания меня. К нему нельзя привыкнуть… насытиться. Я точно не смогу. — Ты был весь в крови… — И ты испугалась? — Очень. Я думала, ты хотел меня убить. Он резко остановился, запрокинул голову и рассмеялся. А затем посмотрел мне в глаза и серьёзно произнёс: — Убить — нет. Оттрахать до полусмерти — да. — Почти одно и то же. — Мой маленький Птенчик, который тогда ещё не стал Птичкой, просто перепутал мужскую агрессию с похотью. — Я была совсем неопытной. Ты меня всему научил. Горячие губы нашли точку у шеи и жадно припали. Господи, ведь это так естественно — быть с ним, быть его, заниматься любовью, видеть эту страсть в его глазах, голодный блеск, которым он обжигает губы, скулы, чувствовать жар его тела. И он передаётся мне, заставляя выгибаться навстречу. — Я сделал из тебя женщину. — Да… — прошептала я, касаясь пальцами его щеки. — Чью? — Твою. — Мою, — произнёс это слово, обхватив своими губами мою нижнюю губу. "— Я из-за тебя следопыта убил! Лучшего, блять! А ты и мизинца его не стоила, дрянь бесполезная! — прорычал мне в лицо. — Вот именно! Не стоила! Я — никто! Бесполезная! Вот и отдал бы меня ему! — оголенными от страха нервами прокричала ему в лицо. Слышу, как дыхание учащается и взгляд его глубже становится, страшнее. И вдруг он сделал то, чего я никак не ожидала. Он поцеловал меня." И поцелуем, безжалостным, диким. Я отвечаю ему с той же одержимостью, с той же первобытной страстью, что вспыхивала в чёрных озёрах его глаз. Скользнул ладонью по ткани трусиков, слегка надавливая, и застонать ему в губы, ощущая, какая я влажная. Он целовал меня так, будто я сейчас была его воздухом. Я тянулась к нему, выгибаясь, но сильные руки прижали меня к шершавому стволу дерева, не давая пошевелиться. Он стянул лямки моего платья, и тёплое солнце коснулось обнажённой кожи. Терзает губами соски, доводит до исступления наглыми пальцами внизу. Абсолютное бессилие перед ним. А затем снова яростным поцелуем в губы. Я вцеплялась в его волосы, то притягивая ближе, то отталкивая, захлёбываясь стонами, с закрытыми глазами, отдаваясь этому сумасшествию. Обхватил меня за талию и насадил на себя изуверски медленно, и я застонала, вонзая пальцы в его плечи, чувствуя, как внизу живота всё взрывает яркой вспышкой удовольствия. Мои волосы цеплялись за кору дерева, он двигался — ритмично, то глубоко и с надрывом, то медленно и нежно. Солнце палило в решето через тени листвы, но его прикосновения обжигали сильнее.

***

— Я боюсь, Джоэл… Я панически боюсь, — прошептала я, глядя на тёмную гладь воды. Ночь почти опустилась, и всё вокруг казалось зыбким, не до конца реальным. Я обернулась — и сразу ощутила родной, тёплый запах. Сильные руки обняли меня и крепко прижали. Я уткнулась в его грудь. — Чего ты боишься? — Что всё это... ещё не конец. Он молчал несколько мгновений, а потом тихо, но уверенно произнёс: — Не конец. Но всё будет иначе. Нас ждёт долгая и счастливая жизнь. Я прослежу за этим. Мы так и стояли, пока его футболка не намокла от моих слёз. — Я очень этого хочу, — прошептала я, подняв на него взгляд. — Она уже началась, — ответил он и склонился к моему лицу, мягко коснувшись губами моих губ. Я всхлипнула и глубоко вздохнула. — Ну же, маленькая. Скажи… что тревожит? — А если Шут объявятся? Придёт за нами? Его взгляд потемнел, стал холодным. Но объятия он не ослабил. Напротив — крепче прижал к себе. — Он испепелён. Забудь это имя, — сказал жёстко. — Не произноси его больше никогда, — затем он медленно, едва касаясь, провёл пальцами по моему лбу, между бровями, как будто стирая тревогу. Потом он гладил меня по мокрым щекам, целовал глаза, руки, волосы и обещал: — С тобой и с моим сыном ничего не случится. Я не позволю. — С нами… — поправила я. — С нами ничего не должно случиться. — Мы справимся. — Я люблю тебя. Он внимательно посмотрел мне в глаза. Его ладони сжали мою талию, прошлись по спине, и он тихо сказал: — Я до сих пор поражаюсь тому, как идеально ты подходишь моим рукам. Насколько правильно помещаешься в моих объятиях. Так, словно ты есть часть меня. Та самая часть, без которой невозможно ощутить себя целым. И это не преувеличение. Он наклонился и поцеловал меня в висок. — Ты, моя Селена Миллер, стала той частью, без которой я функционировать так и не смог. Я прижалась щекой к его груди — Мы всегда будем одной частью. Без швов. — Конечно. Сейчас, когда у меня есть ты и мой сын, я вгрызусь в вас, как никогда.

***

Я помешивала морс из свежих ягод в стеклянном графине — сегодня с берега привезли свежую еду, и в доме пахло сладкой земляникой, персиками, мятой и тёплым хлебом. Джоэл был в душе, и я не присоединилась к нашему привычному ритуалу, потому что решила приготовить ему небольшой сюрприз — “ужин по-быстрому” из салата и запечённой курицы (заранее очищенной и подготовленной для нас, с меня требовалось лишь посолить, поперчить и закинуть в духовку). Повар из меня никакой — я растеряла все навыки, и я провозилась с овощами и этим несчастным морсом куда дольше, чем рассчитывала. До курицы дело даже не дошло. Сюрприза не будет. Ложка тихо звякала о стекло, пока я не услышала шаги за спиной. Джоэл вышел из ванной, с белым полотенцем, небрежно обмотанным на бёдрах. Ложка выскользнула из моих пальцев и потанула в графине. Я не отводила глаз от него. Влажное тело, сильные мышцы, натянутые под кожей. Волосы зачёсаны назад, как он всегда делал после душа, с вьющихся кончиков стекают капли воды. Его взгляд скользнул по комнате и, как всегда, остановился на мне и на сыне. Он всегда контролировал где мы находимся. — Как успехи? — спросил он, с ленивой улыбкой, приподняв бровь. — Ужасно. Я отвыкла от нормальной кухни. — Ну и к чёрту её. Лучше бы пошла со мной в душ. Я бы сам тебя накормил. — Обожаю, когда ты это делаешь, — промурлыкала я. — Но мне важно создать тебе уют. Я знаю, как ты любишь, когда я готовлю. — Мне всё равно, что это будет. Дело ведь не в блюде. А в тебе. Ты и есть мой уют и мой дом. Он сделал паузу, прищурился. — Хотя, кроме тех бутербродов. Вот их — не повторяй. Мы оба рассмеялись. — Тогда тебя чуть не стошнило от их вкуса, — напомнила я. — Да. — Это было по неопытности. Мы только начинали жить вместе. И, давай вспомним, в совершенно иной социальной роли. Но теперь я прокачалась. — Жена — звучит, как повышение. — Так что никаких ужастиков с бутербродами, — кивнула я. — Однозначно. Он достал сигарету из пачки, поднёс к губам. — Выйду покурю. — Не уходи, — сказала, медленно пройдясь по его телу взглядом, чувствуя, как внутри расползается жар от вида. Он не раздумывая вытащил сигарету изо рта, без слов кинул её на стол. Я не выдержала и бросилась к нему. Он поймал меня в воздухе, руки сомкнулись на моих бёдрах, и мы вцепились друг в друга. Наши губы встретились в укусах. И мы уже были в спальне, на кровати. Я стянула полотенце с его бёдер, и села на него сверху. Стянула платье через голову. Джоэл впивается в меня голодными поцелуями, мнёт обеими руками груди. Раздвинула колени шире, ощущая, как его руки скользят по моим бёдрам, поглаживая кожу горячими ладонями, сжимая с нетерпением, с силой, от которой по позвоночнику пробежала судорожная дрожь. Я провела пальцами по его твёрдому животу, касаясь напряжённых мышц, чувствуя, как они вздрагивают под моей ладонью, а потом, чуть приподнявшись, провела по члену. — Бляяять… Девочка… — прорычал Джоэл, выгнувшись. Пальцы скользят по гладкой, пульсирующей головке, прежде чем обхватила его ладонью и направила к себе. Его губы разомкнулись в беззвучном выдохе, лицо исказилось словно в гримасе боли. Я медленно опустилась, принимая его в себя, сантиметр за сантиметром, растягиваясь, заполняясь, ощущая каждую жилку, каждую пульсацию, пока его член не утонул во мне до конца, пока мы не слились полностью, до последнего дрожащего сантиметра. — Селенааа, — сквозь сжатые зубы. Я замерла на секунду, ловя этот момент, пока он не сжал мои бёдра так сильно, что я не выдержала и начала двигаться. — Двигайся. Сейчас. И приподняв руками, начинает осатанело насаживать на себя так глубоко, что из груди вырвался сдавленный, полубезумный стон. — Дааа… Быстреее… двигайсяяя, Селенаа! Меня затопило, захлестнуло целиком, и я уже не могла думать, не могла контролировать себя, могла только двигаться, извиваться, искать этот отчаянный, исступлённый ритм. Я прыгала на нём как сумасшедшая, слыша как он рычит мне в унисон, сжимая мои бедра до синяков. Он рванул меня к себе, забирая контроль и это накрыло нас обоих. Он упирается на здоровую ногу. Его бёдра бьются в мои, издавая громкие шлепки влажных тел. Бьются и бьются. Моя тяжёлая грудь подскакивает от каждого удара. Наклоняет к себе и впивается губами в мой сосок. Кусает и на его губах появляются белые капли молока и он слизывает их с животным рыком. — Чёёёрт… — выдыхаю, прижимая его голову к себе, впиваясь пальцами в волосы. — Это... возбуждает. Засосал сосок с жадным стоном, сжимая грудь — и отрывается не сразу, проводит языком по губам, пробуя на вкус. — Мы ненормальные, — прошептала я, запыхавшись. — Не хочу быть нормальным, — сдавленно, уткнувшись вспотевшим лбом мне между грудей. И я его сильнее к себе прижала. Он схватил меня за бёдра и с силой рванул меня вниз, на свой большой член. Раз насадил, два, три…. Чувствую, как внутри брызгает его сперма, и я задрожала, сжимаясь от наслаждения так болезненно, что низ живота свело судорогой, что стон превратился в сорванный протяжный вскрик. Мы оба пытались отдышаться воздухом, который был наполнен нами до краёв. Слышалось только тяжёлое, сбитое дыхание, стук дико бьющихся сердец и… ничего больше. — Воробушек… — я приподняла голову — Мы точно его разбудили. Он сейчас заплачет. — Мой мальчик не будет вредничать. — Джоэл выдохнул и провёл ладонью по моей спине, — Он знает, что папа очень соскучился по маме. И ему нужно хорошенько её отлюбить, поэтому он нам не мешает. Я подалась вперёд, соприкоснувшись с его губами в коротком, влажном поцелуе, прежде чем перекатиться на спину, растянувшись на простынях. И тут же ощутила, как из меня вытекает его горячее семя. Его спермы всегда так много. Джоэл повернул голову, лениво, с прищуром, скользнув по мне взглядом. — Что такое? — Ты кончаешь в меня. — И планирую продолжать это делать. — Он усмехнулся, но взгляд оставался цепким. — А что? — У меня овуляция. Его тело напряглось. Ровно на секунду. А потом он резко приподнялся, словно внутри его что-то щёлкнуло. Одна рука подняла мои бёдра, другая нащупала подушки, быстро, уверенно, подкладывая их под меня, приподнимая ноги выше. — Что ты делаешь? — я растерянно моргнула, но губы уже начинали тянуться в улыбке. — Надо чтоб стекло глубже. — Ты хочешь ещё ребёнка? Он замер на несколько секунд. Сосредоточенный взгляд скользнул по стене; брови сведены, будто он что-то просчитывал или спорил сам с собой. Затем медленно лёг на спину, сжал пальцами переносицу и тяжело выдохнул сквозь сжатые губы. — Я эгоист, Селена. Всего, что касается тебя… я такой эгоист. Конечно, я хочу ещё ребёнка. Детей. — Когда мы вернёмся в город, Джоэла проверит Док, — он говорил спокойно, но в его голосе звучит уловимый оттенок глубокого беспокойства. Её нельзя было не заметить, если знаешь Джоэла. — Хорошо. — Но ты же знаешь, что с ним всё в порядке, да? — спросил с напряжением, сомнением, тщательно скрытым, но всё же проскальзывающем в голосе. Его взгляд метнулся ко мне. — Ты ведь это чувствуешь, Селена? — Я знаю это. Он здоров. Наш малыш в порядке. Он повернулся ко мне на бок, и я сама накрыла свой живот его большой, защищающей ладонью. Он посмотрел на живот задумчиво. — Я неоднократно узнавал у Дока все возможные последствия… — он не сказал от чего. Мы не произносили это слово. Оно отсутствовало в нашем лексиконе. — И ещё до того, как мы решились, я проследил, чтобы в городе появилась вся аппаратура для ведения даже самой сложной беременности. А после в больнице начали формировать отдельный блок — с генетическим направлением. — Это… звучит правильно. Я понимаю, зачем ты всё это делал… — начала я, — но ты же знаешь, что для… — Послушай меня. Это важно, — мягко перебил он. Он наклонился надо мной, тёплые пальцы скользнули к моим волосам, подцепили золотой локон и перебрали его с какой-то задумчивой нежностью. — В нашем случае риск наследственных заболеваний составляет около шести-девяти процентов. Для сравнения: в неродственной паре — два-три. То есть, да, он возрастает, но это не приговор. Это не сто. Если в семье не было тяжёлых генетических болезней — а, насколько я знаю, у нас их не было, — то дети могут рождаться здоровыми. И я верю, как и ты, Джоэл именно такой и есть… Он молчал, всё также перебирая мой локон. — Я правда ещё хочу ребёнка. — тихо добавил он. — Я не видел, как ты носила нашего сына. Я упустил это, — произнёс с едкой горечью. Я медленно провела пальцами по его волосам. Он поднял на меня долгий, слишком пронзительный взгляд. — Ты увидишь меня беременной, — пообещала я. Он выдохнул, облегчённо прикрыв глаза. Провёл ладонью по моему животу, медленно, сосредоточенно. Джоэл склонился ближе, его дыхание обожгло мне кожу. — Я просто дико мечтаю об этом. Сказать почему? — Да. — Я не просто хочу видеть тебя с моим ребёнком. Я хочу, чтобы каждый твой вздох, каждое движение, каждый новый изгиб твоего тела принадлежал мне. Хочу быть причиной твоей слабости, твоей усталости, твоих новых форм. Его ладонь опустилась на живот. Пальцы сжались чуть сильнее. — Я хочу, чтобы ты знала, что внутри тебя растёт часть меня. Чтобы ты просыпалась утром и первой твоей мыслью был не просто ребёнок, а то, что он мой. Он сглотнул, его зрачки расширены. — Я хочу, чтобы, когда он толкнётся, ты в первую очередь искала мою руку. Чтобы я был первым, кто это почувствует. Слушаю его, кажется, что даже сердце замерло. — Я хочу быть в тебе до конца. Заполнить тебя, забрать тебя, чтобы ты никогда не могла сказать, где кончаешься ты и где начинаюсь я. Он посмотрел вниз, на свою ладонь на моём животе. — У тебя есть моё обещание. У нас будет ещё ребёнок. — Я взяла его за подбородок, повернула лицо к себе, заставляя посмотреть мне в глаза. А в них отражалась я. Вся, без остатка. — Надеюсь, в следующий раз это будет девочка. Джоэл глухо застонал, пальцами в мои волосы, приподнёс к губам локоны и поцеловал их — почти благоговейно. А затем его губы сорвались в мои. Я тут же запустила его язык внутрь, ощущая, как он сливается с моим, как двигается, глубоко, тараня дёсна, не оставляя места воздуху.

***

Пальцы Джоэла неторопливо скользили по моей спине, вызывая лёгкую дрожь. Мы лежали на кровати, прижавшись друг к другу. Из открытого окна тянуло прохладным ветерком, остужая разгорячённую кожу, принося с собой запах прелой воды и сладковато-терпкий аромат шиповника — почти неотличимый от розы. — Мм… Как вкусно пахнет, — пробормотала я, не открывая глаз. Джоэл приник к изгибу шеи, щекоча меня щетиной. Его губы коснулись кожи, у мочки уха, и он втянул носом воздух: — Да. Тобой. — Да нет же, — улыбнулась я, всё ещё не открывая глаз. — Я про… Ещё одним жадным поцелуем в шею, не дав мне договорить. — Я чувствую только тебя. Пахнет вкусно до одури моей девочкой. За окном в ночном небе мерцали звёзды. Я молчала какое-то время, прежде чем сказать: — Джоэл… Позволь мне увидеть Томми. Его пальцы замерли на моей спине. — Хорошо.

***

Я подошла к полупустому шкафчику в гостиной. Пальцы скользнули по старым корешкам, остановились на одной книге. Я вытянула её, сдула пыль. На обложке — потрёпанный том: Стивен Кинг. Оно. — Будешь читать? — спросил Джоэл, усаживаясь в кресло. — Нет, — тихо сказала я. — Никогда больше не открою ужасы. Нет желания бояться выдуманных монстров. Я помолчала, потом добавила: — Даже с собой её не возьму. Дома и так достаточно книг. Ты ведь… ничего с ними не сделал? — Нет. После твоей пропажи я там не появлялся, — он положил свою большую ладонь на укрытого одеяльцем сына, спящего в колыбели рядом. — Мм… Нет, всё же возьму Кинга. Отнесу в школьную библиотеку, — сказала, убирая книгу назад. Я села рядом с ним на пол, уронила голову ему на бедро. Он наклонился и провёл рукой по моим волосам. — Пока Джоэл ещё совсем младенец — у меня есть немного времени. А потом… потом, может, будет уже не до книг. — Потом будут сбитые коленки, простуженные носы и сломанные игрушки, — усмехнулся он. — А если пойдёт в меня, ещё и драки во дворе, разбитые губы и приключения на задницу. — Надеюсь, он будет весь в тебя.