Никакого утешения, верно?

Никакого утешения, верно? Лололошка уже не слушает, что говорят люди, стоящие перед ним в ряд, покуда их лица сказали ему слишком много, намного больше, чем ему самому хочется знать сейчас. Этот страх и омерзение он уже где-то видел, только не мог вспомнить где именно. Возможно, это чувство шло из того времени, которое Ло благополучно забыл, хотя смутные образы прошлого иногда мелькали перед глазами обрывками, что невозможно собрать во едино, сложить, как пазл. Тяжело даже предположить было ли его прошлое хорошим, либо плохим. Вот все «друзья» (стоит ли их вообще так называть? Имеет ли он на это право?) расходятся, едва ли не роняя тапки по пути по своим крайне важным, и, конечно, не требующим отлагательств делам. Может, их «дела» и правда так важны, Лололошке ли судить? Их шаги уносятся прочь слишком быстро, теряясь вдалеке. Избранный не издаёт ни звука, застыв в холодном оцепенении, но он тоже не хочет долго здесь стоять, потому решив направиться хоть куда-то, лишь бы подальше, дабы не думать о лишнем, он делает первый шаг. Вскоре он обнаруживает себя достаточно далеко от Поэны, но, если присмотреться, то город всё ещё можно увидеть за тяжёлыми зарослями грубых деревьев. Даже странно, что никто не напал на контрабандиста, учитывая, что агрессивных тварей вокруг было слишком много в последнее время. — Эх, жизнь моя — жестянка, — он садится на синее бревно с громким вздохом, честно, не помнил о том, откуда знает эту фразу, но она показалась ему самой подходящей. Мысль о том, что его могут убить местные зверьки совсем не тревожит уставший разум, будто собственная безопасность не очень важна. Грубая рука медленно снимает солнцезащитные очки, держа их за душку и цепляя их за край толстовки в сложенном состоянии. Он пару раз моргает, привыкая к новому виденью мира: теперь всё слепяще яркое и такое сюрреалистичное. Даже странно, что Ло раньше это не замечал. Пальцы зарываются в кудрявые волосы и немного их распрямляют, наводя ещё больший беспорядок, так похожий на птичье гнездо. Пару прядей лезут в глаза, от чего приходится через силу их убрать. То, что он делал в этой чёртовой башне Фарагонды, сводило его с ума одной мыслью о продолжении. Незнакомый ранее кошмар всё ещё скрёбся в сознании, напоминая, что и у него, мальчика на побегушках и самого хорошего пёсика во всех мирах, есть предел в сложности заданий. Нет, убить дракона или свергнуть кого-нибудь вполне выполнимо, но побеждать чужие страхи — увольте без оклада, да поскорее. У него достаточно своих кошмаров, преследующих его не только во сне, но и на яву. Например: его память — очень страшная штука, едва ли такое можно пожелать врагу. Вся эта недосказанность собственного разума! Лололошка закрывает глаза, и перед взглядом мелькают цветные пятна, танцуя под веками хаотичными движениями. Уши заполняет неприятный свист, медленно стихающий, оставивший только кромешную тишину за собой, словно его и не было. Тьма в сознании постепенно наполняется отдалёнными голосами, что становятся всё ближе и ближе; они почти кричат ему, когда Ло испуганно широко открывает глаза, стирая пот со лба тыльной стороной руки. Похоже, он перенервничал, и искра истощилась так, что галлюцинации вернулись. Это очень плохо. Контрабандист оглядывается по сторонам в поисках теней, но не замечает ничего на них похожего. Вокруг только местные растения, мерцающие во тьме ярким светом. Он вздыхает, сводя брови к переносице, и поднимается с места, намереваясь вернуться в невозможный город, Поэну. Ему явно стоит ещё подумать об этом, но после спасения мироходцев из лап башни. А может, чуть позже, но он обязательно подумает, верно? По крайней мере, Ло попытается себе пообещать, что он не забудет об этой просьбе самому себе.