Жестокость

Леви нравятся высокие люди. Это неудивительно — многим нравится компенсировать то, чего нет у них самих. С этим пунктом он вполне согласен и с завистью смотрит на Эрвина, который может дотянуться рукой до низких потолков штаб-квартиры. За Эрвином он наблюдает уже давно — сам не знает зачем, но и тот его хмурого взгляда, кажется, не замечает. Леви нравится уверенность в себе, лидерские качества и высокий уровень интеллекта. Он не хочет ничего решать сам, потому что не видит будущего дальше лезвия своего клинка. В будущем, может, и есть надежда, но только разглядеть её за него должен кто-то другой. Леви — пессимист. Громкие разговоры и бессмысленные празднования с воплями, вином и улыбками, проходящие в разведкорпусе с пугающей регулярностью, его раздражают так же сильно, как неуместные шутки случайных разведчиков перед экспедициями, на которых те после погибают. Сам он никогда не пьёт. Ему для отвращения достаточно одного лишь взгляда на алкоголь. Пить мерзкую горькую жидкость ради временного помутнения рассудка кажется ему безмерно глупым. Эрвин, в отличие от него, алкоголем не брезгует и может пропустить пару рюмок во время какого-нибудь важного праздника. Эрвин может улыбаться, шутить и вести себя как самый обычный человек, являясь при этом настоящим демоном, которого Леви когда-то пообещал убить. Эрвин — гений, одержимый до мозга костей, готовый пойти на всё ради достижения собственной цели. Леви это тоже нравится: в самом нём такого стержня нет — он скорее плывёт по течению. Леви, по всей видимости, нравится кто-то совсем на него похожий. В это он не может поверить, поражается, с какого чёрта Эрвин Смит соответствует всем его вкусовым предпочтениям, и неосознанно тянется ближе, без сомнений выполняя его приказы за стенами. А за стенами кроме боли ничего нет — только бессмысленное повторение одних и тех же действий, словно по инерции. Крики, смерти, звук лезвия, впивающегося в затылок титану, пересчёт погибших, возвращение обратно и беспокойные люди с их воплями. Идиотам из разведкорпуса не сидится внутри стен, разведкорпусу нужны только налоги работающих граждан и трупы молодых кадетов. Леви на эти лозунги всё равно — он слышал вещи гораздо похуже. После экспедиции все прибывают в общую штаб-квартиру, большинство сидит с угрюмыми лицами, несмотря на успех основной миссии, кто-то переговаривается тихим шёпотом, Ханджи громко радуется тому, что её сегодня чуть не сожрал титан, а Эрвин молча читает что-то с листа бумаги, не обращая никакого внимания ни на всё это, ни на то, что Леви уже давно за ним наблюдает. У Леви внутри что-то горит. Будто какая-то неведомая болезнь, начавшая проявлять свои симптомы в самый неподходящий момент. Ему этот пожар совсем не нужен — ему скоро снова туда, за стены, где только смерть, крики и звуки лезвий. У Эрвина на лице дрожащий свет от лампы, и в пересечении теней он выглядит ещё более уставшим, чем обычно. Леви это кажется неправильным. Леви хочется вырвать у него лист бумаги с отчётом о последней миссии, скомкать его в руках и выбросить в окно. Он думает, что совсем не понимает Эрвина. Леви любит чистоту и грубо отчитывает подчинённых за любую оплошность. Больше у него ничего нет — только полупустая комната с дешёвой мебелью и одиночество под маской равнодушия. Случайные мысли о будущем, в котором хоть кто-то из них выживет, обсуждения предстоящих миссий и тренировки его не впечатляют. Ему на все эти формальности и пустые обещания уже давно плевать, потому что он прекрасно знает, что в конце не останется ничего. Эрвин совсем не такой. Эрвин любит разговоры о победе, но разрешает ему прогуливать важные собрания и сдаётся во время споров, уступая, даже когда знает, что он не прав. Леви это напускное дружелюбие не нравится: он хочет жестокости. Потому что жестокость — это честно. Потому что он и сам знает, что его жизнь не имеет ценности в бесконечном потоке смертей. Он не особенный и не избранный, он — сломанный инструмент, бесполезный в других делах, но необходимый для грязной работы. Леви на сто процентов состоит из насилия, отвращения и скрытой глубоко внутри боли — избранных и особенных не делают из такого материала. Леви хочет жестокости, потому что не знает ничего другого. Он сидит в общем корпусе дольше обычного, угрюмо смотрит на силуэты постепенно уходящих разведчиков и бессмысленно считает секунды, наблюдая за Эрвином, который его совершенно не замечает. Эрвин, кажется, сидел бы тут вечно и вечно читал бы свой отчёт красными от усталости глазами. Леви это почему-то раздражает, и он уже хочет действовать, когда лампа на столе вдруг гаснет, и Эрвин дёргается от неожиданности, словно просыпаясь от сна. — Леви? — спрашивает он, замечая его, и, наконец, встаёт со стула, откладывая бумаги в сторону и морщась от боли в мышцах. — Сколько времени? — Глубокая ночь, — коротко отвечает он, не шевелясь. — Надоело сидеть на одном месте? — А тебе? — Эрвин вымученно улыбается и проходит мимо него, направляясь к выходу. — Или ты всё ещё ждёшь шанса меня убить? Леви хочется что-то ответить, но он почему-то не находит слов и уходит к себе, думая, что безмерно устал. А через день у него начинается странная лихорадка и головокружение. Он встаёт посреди ночи в сонном состоянии, бормочет что-то в бессвязном бреду, выходит куда-то, закрывая за собой дверь, и вдруг обнаруживает себя на пороге у комнаты Эрвина. Эрвин не выглядит удивлённым — Эрвин всегда просчитывает всё наперёд и знает все возможные исходы происходящих событий. Леви это раздражает, но ещё больше его раздражает собственная внезапная болезнь. — Опять читаешь допоздна? — спрашивает он с порога, не найдя лучших слов, и понимает, что его голос почему-то хрипит. — Заполняю отчёты, — Эрвин кивает и отходит в сторону, пропуская его внутрь помещения. Леви слегка шатает от головокружения, но странная лихорадка сходит на нет и всё быстро теряет смысл, когда он думает, что понятия не имеет, зачем сюда пришёл. Эрвин стоит рядом, скрестив руки на груди, и прекрасно всё понимает в отличие от него самого. У Эрвина на лице лёгкая улыбка и выражение полной уверенности, и Леви думает, что всё-таки убьёт этого ублюдка хотя бы за это, заносит кулак для удара — и даже не удивляется, когда оказывается прижатым к стене с заломанными над головой руками. Эрвин всё всегда просчитывает наперёд, Эрвина невозможно победить в честном бою, потому что он — чёртов демон, у Эрвина мягкие нежные губы и наглые руки, проникающие под одежду. Леви сдаваться не собирается — он с детства знает, как за себя постоять, только вот это совсем не похоже на то, что он видел в детстве, потому что он сам отвечает на поцелуй, тихо стонет от каждого касания, позволяет толкнуть себя на кровать и снять одежду. А приятное чувство внутри живота всё нарастает, кожа горит от нежных прикосновений — и он не знает, что это такое, потому что он знает только боль, кровь, обдолбанных клиентов матери и блеск лезвия ножа в руке. Леви понятия не имеет, что с ним происходит, и всё равно срывается на стоны, цепляется за широкие плечи, изгибается до хруста костей в спине и шепчет какую-то чушь во время оргазма. У Леви всё совсем не в порядке, потому что он хочет остаться. — Отличный вид, — Эрвин смеётся, смотря на него сверху вниз. — Интересно, кто-то ещё видел это твоё выражение лица? — Я тебе слишком много позволил, — беззлобно бормочет Леви, думая, что выглядит как идиот с разлохмаченной причёской, и отворачивается, пряча лицо в подушках. — И вообще, забудь, что между нами только что было. Нам это не нужно. — Значит, никто, — Эрвин кивает, игнорируя его последние слова, и сквозь болезненный сон Леви слышит, как он одевается и выходит из комнаты, мягко захлопнув за собой дверь. Эрвин, кажется, не спит никогда. На следующее утро Леви убеждает себя, что ничего этого не помнит. Бормочет что-то вроде «чёртова работа», выходя на улицу из чужого дома, громко кричит на подчинённых и случайно разбивает чашку во время обеда. Он будто сам не свой — это на него не похоже. Это вообще не похоже ни на одного здорового человека. Ханджи замечает его состояние, даёт какие-то таблетки от беспокойных снов — он тут же выбрасывает их в мусор и идёт на тренировочную площадку, чтобы снять наваждение. На тренировочной площадке его раньше никто не видел, и первогодки так очевидно напряжены, что ему даже становится смешно. Эрвин относится к нему так же, как и всегда, словно забыв, что между ними было — Леви хотел именно этого, но странное чувство внутри только нарастает, и он злится от собственной беспомощности. На следующей экспедиции не меняется ровным счётом ничего, и даже его скверное состояние воспринимается теперь как должное. Он до сих пор не видит причин, симптомы не похожи ни на одну известную ему болезнь, и никакие лекарства не могут заполнить тянущее чувство пустоты внизу живота. Если раньше он горел — то теперь он тонет. Вечер проходит в каком-то бреду, он зачем-то стоит на ступеньках штаб-квартиры, слушая шум дождя, не может пошевелиться и даже не дёргается от неожиданности, когда слышит звук открывающейся двери. — Леви? — Эрвин выходит из помещения, хмурится, замечая его, и подходит ближе. — Почему ты стоишь под дождём? — Потерял ключ от своей комнаты, — отвечает он и не узнаёт собственный голос. Эрвин молчит несколько секунд, и Леви ощущает на себе его внимательный взгляд. Эрвин, кажется, и понятия не имел, что Леви на самом деле настолько сложный. — Ну и что с тобой делать? — он тяжело вздыхает, кладёт руку ему на локоть и тянет за собой. — Что хочешь, — тихо отвечает Леви, не поднимая глаз, и молча идёт за ним. Эрвин приводит его в свой дом, толкает на стул, вытирает мокрые волосы полотенцем, а Леви смотрит в пол, не в силах шевельнуться, и думает, что совсем пропал из-за всех этих прикосновений, так не похожих на жестокость, с которой он знаком. Леви тепло, и он хочет, чтобы так продолжалось всегда. Леви очевидно болен, и эта болезнь не лечится. Очередная экспедиция проходит так же, как все предыдущие, и он видит в этой закономерности странное предзнаменование. А потом у него снова случается лихорадка во сне, он снова бесцельно шатается по пустым коридорам и каким-то образом снова оказывается на пороге комнаты Эрвина. А Эрвин снова устало улыбается, снова впускает его и терпеливо ждёт, пока он пройдёт внутрь, как-то умудрившись не навернуться по пути — в его странном состоянии это и правда кажется удивительным. — Никому не рассказывай, что я тут, — хрипло шепчет Леви, пряча лицо у него в плече. — Это секрет? — шёпотом передразнивает Эрвин, накрывая их обоих одеялом и поправляя подушку. Леви не отвечает, думая, что он и сам не знает ответа. Эрвин читает какую-то книгу и перебирает его волосы свободной рукой — Леви не понимает, зачем, но почему-то чувствует себя спокойно. Он выдыхает в чужое плечо, кладёт руку поперёк груди Эрвина и думает, что это — не жестокость, а что-то другое. А на следующее утро он снова не хочет ничего помнить. Потому что думает, что этой закономерности придёт конец, если в нём самом что-то изменится: миссии перестанут заканчиваться успешно, он перестанет возвращаться в холодную комнату, кричать на кадетов и проверять УПМ на исправность. Он не хочет таких изменений, потому что не знает, что с ними делать. У Леви всё и так странно: сносные сны вместо долгих кошмаров и связные мысли в голове вместо пустоты. Бессмысленные разговоры о будущем уже не надоедают, он реже прогуливает собрания и чаще ночует не у себя. У Леви всё странно из-за Эрвина. — Какого чёрта ты опять разбросал свои бумаги по комнате? — спрашивает он с обидой в голосе, поднимая стопки листов с пола. — Говорил же окно закрывать от сквозняка. — Прости, не заметил, — рассеянно отвечает Эрвин, не отрываясь от письменной работы, и Леви его прощает. — У тебя на клинках кнопка заедает, — говорит он неделю спустя, проверяя УПМ. — Надо поменять. Эрвин удивлённо приподнимает бровь. — Не думаю, что из-за такой незначительной проблемы стоит… — Нет, надо поменять, — он заметно повышает голос, и Эрвин сдаётся. — Заткни свою пасть, урод, — говорит Леви какому-то аристократу, посмевшему обвинять действия Эрвина как главнокомандующего разведкорпуса, и его никто не останавливает, потому что рядом стоит сам Эрвин. — Эй, ты чего руки распускаешь, мы не на свидании, — говорит Леви на их свидании и слышит, как Эрвин тихо смеётся, сильнее сжимая его талию. Леви его не останавливает и не пытается — Эрвину можно всё. Эрвин шутит про его рост и не получает удар ногой, забывает убрать чашку в общей столовой и остаётся без выговора, Эрвин незаметно гладит его по ноге во время собрания и слушает его стоны по ночам, прекрасно зная, что это исключительно его привилегия. У Эрвина вся спина в царапинах и вся шея в укусах, и Леви думает, что это — высшее проявление «жестокости», которой он так хотел. А потом всё происходит так быстро, что он не успевает дышать между сменяющими друг друга событиями. Всё вертится перед глазами, словно сумасшедший калейдоскоп, в котором кто-то кричит, погибает, плачет, титаны сменяются новыми титанами из проклятого сто четвёртого корпуса, а кровь заливает глаза — и чья именно, уже не имеет значения. Мир будто сходит с ума, и в этой мясорубке безумия его снова заставляют принимать решения и сделать выбор — а он ведь никогда не хотел ничего решать… И после этого больше ничего не происходит. Вокруг что-то говорят оставшиеся в живых разведчики, Ханджи зачем-то пытается шутить — видимо, чтобы не кричать от ужаса, Эрен Йегер молча сидит с до жути спокойным лицом, Эрен сможет показать своему другу море и весь мир, выложенный дорогой из трупов разведчиков. Эрен получил свои ответы в подвале, с Эреном что-то не так, но Леви на это уже плевать, потому что море похоже на огромную лужу из крови, а Звероподобный всё ещё жив. Они возвращаются обратно за стены, и их даже встречают бурными овациями те самые беспокойные люди. Им на прежние разногласия уже плевать — разведкорпус вернул свободу работающим гражданам, которым не сиделось внутри стен и которые исправно платили налоги, разведкорпус одержал победу, от разведкорпуса ничего не осталось, кроме кровавых ошмётков и пепла. У него в ушах всё ещё стоит звон, и звуки от этого кажутся приглушёнными, будто он находится где-то далеко и слышит сквозь толстые стены. Может, это на самом деле правильно. Может, его здесь на самом деле нет. Следующие пару дней проходят в таком же сумасшедшем темпе, власти устраивают экстренные собрания, все празднуют победу разведкорпуса кроме них самих, и вот он уже снова сидит в общей, теперь уже пустой, столовой и считает секунды, думая с какой-то рассеянностью, что с точностью повторяет то, что постоянно делал раньше. Только во всём этом больше нет никакого смысла. А потом он возвращается в свою холодную комнату и долго смотрит в одну точку перед собой. Перед сном Леви впервые в жизни выпивает алкоголь — давится, глотая, лишь бы допить до конца. Горькая жидкость обжигает внутренности, отдаёт ноющей болью в висках и остаётся комом в горле и дрожью в руках с непривычки. Он этого и хотел — потому что эти ощущения похожи на его странную лихорадку в прошлом, от которой сны путаются с реальностью, а реальность превращается в кадры замедленной съёмки, которые забываешь наутро. Засыпая, Леви думает, что весь сегодняшний день — один сплошной дурной сон. А на следующее утро он помнит всё.