Холодно

Акито злобно цокает языком и зажимает боковую кнопку вновь зависшего телефона. Каждый раз когда он просто хочет отдохнуть всё идёт не по плану. Всё меняется так невыносимо резко, что кажется, это происходит специально ему на зло. Этим шумным вечером ему было как назло просто отвратительно одиноко. Сквозняк из открытой форточки раздражал, хотя изначально он создавался для исключительного удовольствия и удовлетворения мазохистских наклонностей. Этим отвратительно холодным вечером, переполненным громкими голосами отца и Эны, Акито чувслвовал себя лишним. Он понимал что отцу никогда не будет до него дела, он направит все свои надежды на осуществление мечты "сделать идеального ребёнка" только на Эну, и даже не подумает о втором своём чаде. Он уже привык, он уже знает что ничего не поменяется. Он всегда останется один, один одинешенек в этом холодном, отвратительно холодном ,шумном вечере. Шинономе громко хлопает окном и опускает ручку вниз. Его взгляд устремлён в пол, а рукав длинной толстовки задран выше локтя. Ничего не помогает, ничего не работает. Всё что раньше делало его счастливым теперь только раздражает. Лезвие падает на пол а Акито тихо садится следом. Он медленно опускается впиваясь пальцами в рыжие волосы. Он тянет, тянет во все стороны , как будто все его проблемы, загоны, противные особенности резко собрались именно на рыжеватой макушке, и если сильно потянуть, то каждое из вышеперечисленного волшебным образом исчезнет. Взгяд падает на колени. О да, это его личный дневник. На его коленях можно прочитать каждую неудачу и каждый вечер, когда грязные фантазии и желание прикосновений переполняли все границы. Иногда реки выходят из берегов , а дети убегают из родительского дома. Убегают как можно дальше, что бы не видеть противные лица старших, не слушать их голоса и не думать о том, что их внимания добится невозможно. Именно таким вечером Акито первый раз опустился на колени перед мужчиной. Он даже не помнит его имени. Он делал это только ради того, что бы насолить родителям, которые лишали его возможности быть любимым. "Они меня не ценят! Они не понимают! "Но только поймёт ли мужчина из переулка? Поймёт ли он что то кроме того, что после хорошей работы нужно сунуть рыжему подростку купюру в карман джинсовой куртки? Акито смотрит выше. На бёдра. Здесь тоже без историй не обойтись, да и он не пытался их избежать. Каждый раз когда он голодал по прикосновениям неизвестных извращенцев, он вспоминал былое самостоятельно, чередуя жёсткие сминания шлепками, а позже тушил об кожу сигареты. Их ему покупали те же мужчины. Он всегда получал подарки и деньги, но не этого он искал. Он искал внимания. Он исках прикосновений, которые сотрут с него это не стираемое клеймо вечно одинокого, брошеного ребёнка. Он не любит сигареты. Он не любит электронки. Он любит внимание. Он хочет быть замеченым. Уткнувшись лицом в колени, Акито шипел от боли и плакал. Он больше не стесняется. Он больше не стесняется царапать пол отросшими ногтями. Он больше не стесняется мочить солёными каплями стертую об асфальт кожу, покрытую синяками и порезами. Он больше не видит смысла скрывать своей нужды. Пускай каждый знает как он ничтожен . Как он одинок и как чертовски голоден. Он хочет внимания и любви. Он хочет быть замеченым. Однозначно. *** Долгие истерики явно не влияют на положение. Он по прежнему один, вот только теперь на часах 4:02 утра, а за окном взошла луна. Она не полная, а убывющая, и даже если бы Акито заметил это, он не принял бы это как знак или что то вроде того. Шинономе снова утыкается лицом в те самые подушки, которые он обычно кладёт под поясницу,когда снова оставляет на внутренних сторонах бедер алые линии. Эти линии заставляли его жить дальше, и возможно эти линии и вели его к белой полосе. Но это только по его мнению. Одеяло заботливо укрывало изрезанные плечи а толстовка задиралась, открывая грудь. Акито нежно водил руками от сосков к бёдрам, и обратно. Поглаживая плечи, он крепко обнимал себя, проводя руками по шее и ключицам, паралельно шепча ласковые слова. Он так хотел что бы руки были чужими. Он так хотел что бы рядом был кто то другой. Подушечки пальцев пробегаются к животу и разминают талию, оставляя нежные поглаживая и на этих царапинах . С каждым разом он спускался всё ближе к бёдрам, он растирал кожу, и тихо плакал. Тихо плакал от своей же ничтожности. Он шептал что когда нибудь, такой драгоценный мальчик ,как он будет в надёжных руках, он шептал о том, что его полюбят и оценят по достоинству, но сам же не верил своим словам. От того и плакал, что отец явно был прав. Каждый кто давал ему надежду, оставлял его, бросал на произвол судьбы и делал снова одиноким. Как только ему удавалось отойти от этих холодных вечеров как можно дальше, его рывком кидали обратно, буквально швыряли. Настолько безжалостно, что можно было разреветься. Сейчас же, он гладит свои бёдра, обнимает сам себя, и чувствует это мерзкое тепло. Своё тепло, горящего бешеным тактильным голодом сердца. На часах уже 4:42 и Акито засыпает. Такие практики как эта всегда убаюкивали его. Завтра утром он снова проснётся, и испытывая ужасное отвращение к опухшему от слез лицу в зеркале, отправится в школу.Лишь бы не видеть отца.