старые раны

      Впервые я увидел тебя сентябрьским вечером, когда ты устало выбирал кусочек торта и долго не мог решить: черничный или клубничный. Я бы на твоём месте не брал ни один из них, потому что они доживали свои последние часы, но ты меня не спросил, да и я бы не сказал тебе этого. Зато ты жадно смотрел на меня, убирающего маленькие таблички с информацией об акции на русском и английском, протирающего кончик паровика от скопившейся грязи, а я чувствовал твой взгляд на своей спине, на своей руке, плавными движениями моющей трубку, и усмехался. Ты наконец подал голос, высокий и неуверенный: — Извините, можно мне черничный чизкейк?       Я повернулся к витрине и, наклонившись, принялся упаковывать кусочек десерта в коробку белого цвета. Ты ожидаемо воскликнул: — А… Я имел ввиду целый.       Я поднялся с упакованным кусочком чизкейка в руке и ласково улыбнулся, ловя твой растерянный взгляд. — Молодой человек, время видели? Откуда я вам целый торт достану?       Я поставил перед тобой коробочку и, опершись на прилавок расставленными руками, чуть подался вперёд, немного склонил голову в бок. Осматривал тебя, совсем юного и внешне невинного. Я видел, как до тебя постепенно доходит осознание моего ответа и ты приоткрываешь губы, чтобы проговорить тихое «А-а…» и снова замолчать, уставив на меня растерянный взгляд. Я вообще не знал, почему ответил тебе так резко, мне вообще-то хотелось с тобой заигрывать, но в пекарню зашла другая гостья. Я едва заметно сменил характер взгляда и спросил: — Хотите, я соберу вам целый торт из оставшихся кусочков?       Этим вопросом я отвлек тебя от рассматривания моей руки и заставил поднять на меня взгляд. — Да, давайте.       Ты, наверное, не догадывался, что предложил я тебе это, потому что не хотел списывать непроданные тортики. Когда кусочки образовали в твоей коробке полноценный торт, я и посчитал его тебе как полноценный, хотя ты вряд ли заметил, что за отдельные куски вышло бы дороже. Ты оплатил свой заказ, неловко обращаясь с деньгами, не разбираясь, где какая купюра и разглядывая номинал. Я пожелал тебе приятного вечера и обратился к девушке в очереди с той же самой улыбкой, которую видел ты по отношению к себе, и краем глаза заметил на твоём лице разочарование. Когда я подал гостье её готовый капучино, я увидел, как ты стоишь у крыльца моей пекарни и куришь. Глупый, иди скорее домой, у тебя тортики не охлаждаются. Испортятся. Неужели ты их не ценишь?       Потом ты начал приходить каждый вечер и пробовать все виды кофе и десертов, которые только у меня есть. Нет, сначала ты пришел на следующее утро и застал на прилавке Влада, а не меня, расстроился и заказал самую маленькую порцию чёрного кофе, оглянулся и вышел вместе с напитком. Редко вообще здесь, в Австралии, берут чёрный кофе: слишком жарко для него даже в сентябре. Откуда я знаю, что делал ты? Я наблюдал за тобой из офиса по камерам. Не то чтобы мне нравится в них часто смотреть, всего лишь захотелось отдохнуть от бумаг именно тогда, когда в пекарню зашёл ты. Хорошего ты обо мне мнения — думаешь, я закрыл вчера пекарню в девять вечера, а сегодня в девять утра уже за прилавком. Хотя ты был прав. Я здесь практически живу, с утра — в офисе, потом выхожу к людям, а после закрытия опять ухожу в офис. И, как бы сильно я ни уставал, это моё дело, моя пекарня и я её люблю. Хоть иногда и хочется от усталости просто не приходить, не открывать, никому ничего не продавать, я всё равно шёл, открывал, продавал. Я знал точно, что работаю на будущее.       Я ждал тебя тем вечером, но ты не пришёл, может, не хотел до конца топить свою гордость. Зато потом ты попал в длинную пятничную очередь и потратил это время, конечно, на рассматривание меня. Я опять чувствовал этот твой взгляд, упрямый и скользящий, — ты отводил его каждый раз, когда я поворачивался лицом к гостям. С ними я говорил на английском — несмотря на то, что пекарню я открывал с упором на иммигрантов, таких как ты, я и мои коллеги, она стала пользоваться популярностью у всех живущих в пределах этого района Мельбурна. Конечно, это из-за качества кофейных зёрен и технологии приготовления, из-за всегда свежего хлеба и натуральных десертов; играла роль близость к центру. Такой растущий успех позволил я отметил тем, что стал варить соусы для кофе. Один из них я по твоей просьбе добавил тебе в латте, когда дошла твоя очередь. Я люблю эти соусы: они издают очень приятный запах, когда я добавляю их на дно стакана или чашки, и, если хоть одна капля при этом попадает на мою руку, я потом ещё долго пахну чем-то сладким или, может, ореховым. Сейчас я протягивал тебе напиток с добавлением мяты, и моя рука, которой я всегда будто бы случайно слишком открыто касался твоей, вызывая на твоём лице восторг, теперь тоже пахла ей.       По вечерам ты брал всегда разные напитки и пирожные, устраивался за почти единственный столик и долго, поедая свой скудный ужин, смотрел за мной. Как-то ты даже рискнул остаться здесь до закрытия, но не смог ничего ответить на моё усталое «Пекарня закрывается, прошу гостей покинуть зал» и покорно вышел, традиционно закуривая у крыльца. Ты, наверное, ждал меня, но, когда через десять минут вместо меня вышла Вика, погасившая свет и закурившая, ты, видимо, сдался. А зря: мне осталось закрыть денежный ящик, заполнить бланк списания, закрыть отчёт за вечернюю смену, и я бы уже шёл домой, передав ключи ночному пекарю, который и перебил твоё желание ждать.       Однажды я решил почитать книгу отзывов и предложений, к которой редко притрагивался, потому что и без чужого мнения знал, что булки по моему рецепту получаются исключительно вкусные, а высший сорт кофе, приготовленный в кофемашине последней модели, привезённой из Европы, — просто не может быть плохим. Отзывы в основном были на английском, что вновь подтверждало моё замечание о том, что пекарня продолжает выходить за рамки недорогой булочной для мигрантов. А вот и русский отзыв — последний, по всей видимости, твой. Ты хвалил не выпечку, не напитки и даже не меня, чему я удивился. Ты восхвалял музыку, которая здесь играет. Конечно, она тебе нравится, иначе бы тебе не нравился я. Странно, ты не оставил ни своего имени, ни номера телефона, будто боялся, что это увидит кто-то, кроме меня, горе-любовник. Я равнодушно вздохнул: ты куда более нерешительный, чем мне казалось. Тяжело тебе будет.       Я закрыл книгу и поставил её на место. Ты, как всегда, был за столом у окна и, закончив с ужином, прятался за газетой. Я уверен, что прятался прятался: ты подглядывал за тем, как я читаю твою рукопись, и точно не умел читать по-английски. А ещё ты стал мне надоедать своими гляделками: ты всё-таки не в музей приходишь, а в пекарню и очень долго занимаешь один из и без тебя немногочисленных столиков. Я планировал, что ты расколешься намного быстрее и я как можно раньше покончу с этим, отошью тебя самым дерзким способом, но ты, видимо, совсем боялся сделать первый шаг. Хотя бы приносишь деньги в кассу.       Так было, пока я не произвёл перестановку кадров: Вадим, второй ночник, пожаловался, что ему не хватает зарплаты, чтобы выплатить долг за машину. У него была увеличенная ставка за ночные часы и работал он через неделю с Викой. Я хоть и понимал, что деньги, ему нужные, не появятся из воздуха, но всё же пошёл на уступок и в те недели, когда у него не было ночных смен, стал ставить вечерние — вместо себя. Так я перестал появляться в зале, переместился в офис и видел тебя лишь на камерах — и ухмылялся, наблюдая, как в первые несколько дней ты неизменно садишься за место, успевшее стать твоим, то и дело поглядывая, не выйду ли я, и уныло помешиваешь давно растворившийся сахар в напитке, а потом и вовсе — приходишь только за небольшим пирожным и спешишь покинуть пекарню. Я уже не видел тебя курящим около нашего крыльца, благодаря чему ты освободил мои мысли по дороге в небольшую квартиру в трёхэтажке, откуда я так мечтал съехать. Я вновь шёл по тёмным улицам к трамвайной остановке и от неё, закуривая и размышляя, что бы ещё сделать для пекарни, и твоё красивое лицо меня не волновало.