старые раны

      Через несколько дней ты уволился с прошлой работы в какой-то ремонтной организации и, счастливый, нёс мне документы, словно не для трудоустройства, а для свадьбы. Не менее счастливый, завалился без стука в офис, и я обозлился на Влада, который обещал предупредить о твоём приходе. Он должен был позвать меня, чтобы я к тебе вышел и провёл… Но ты уже сидел в офисе и глупо улыбался и жадно следил за моей работой. Я собирал пакет заявлений для твоего оформления.       Когда я получил в руки твой беларуский паспорт, я не смог поверить своим глазам, я не думал, что в когда-то снова встречу что-нибудь, напоминающее мне о моих первых двадцати годах жизни. А я сильно хотел их забыть: жизнь настоящая мне нравилась больше. Взрослая, тёплая и до некоторого времени абсолютно свободная, хоть и крутится вокруг небольшой пекарни. — Ты и правда не шутил про Минск, Егор Бортник? — я посмотрел на тебя с полуулыбкой, приподняв бровь. — А ты мне не так представился.       Я переносил твои паспортные данные в документ, подтверждающий моё предложение работы для получения тобой нормальной, легальной рабочей визы, и не смог не выразить своего удивления. — Это долго рассказывать, я думаю, тебе неинтересно. Все зовут меня Лёвой, без исключений… — И тебе, стало быть, не нравится, когда тебя зовут иначе. — Да, только не надо… — я услышал нотку обиды в твоём голосе. — Да я не собирался. Я знаю, каково это.       Я вернулся к документам и вновь ощутил на себе этот твой пронзительный взгляд, который мучил меня несколько недель за прилавком. Неужели ты теперь всю жизнь будешь на меня так смотреть? Нет, какую жизнь… Каждую смену. Запереть бы тебя в этом офисе, чтобы весь день занимался бумажками и на глаза не попадался. А потом отпереть и проверить, как хорошо ты справился с работой… Да, было бы неплохо. Помимо заявлений, я сразу напечатал договор, имеющий право вступить в силу, когда ты получишь визу, и протянул тебе его на подпись. Ты начал в него всматриваться. Я думал, не станешь. — А что значит «В период действия настоящего Договора Работник обязуется: …7. Добросовестно выполнять все сексуальные прихоти администрации… 8. Не предпринимать никаких действий, которые могут причинить моральный вред администрации во время выполнения п. 7…» и «…Компания имеет право: …5. Требовать от Работника выполнения сексуальных прихотей в порядке, установленным администрацией (безграничном)…» и так далее… Я же даже не в стрипушнике, ты не оху… — А ты не похож на человека, который будет читать договор, — я готов был рассмеяться от всей души, глядя на твоё растерянное лицо, но сдержал свои порывы и улыбнулся. — Держи нормальный и не разговаривай так со мной, я ещё пока помню твой смущённый взгляд из-под газеты.       Весь этот цирк ради твоего смущения. — Ой, а ты что, прямо в паспорте записан как Шура? — задал дурацкий вопрос ты, снова увлеченный договором. — А что за фамилия у тебя… Бии? Какая-то неправильная пчела…       Я заметно нахмурился. Блядь, так и знал, что допросов не избежать, поэтому не хотел брать на работу никого, кроме своих друзей, с которыми всё давно уже обговорено. Ну я же деликатно пошутил про твое имя и забыл, зачем ты про моё начинаешь? — На английском это читается как Бидаблай, если ты заметил, так называется пекарня. А на русском это Би Два.       Я хотел строго добавить: «Не спрашивай», но ты смотрел на меня такими удивлёнными глазами… Стало ясно, что от объяснений не отвертеться. Они начались после моего глубоко обречённого вздоха. — Я в юношестве занимался в театре. Так сокращённо назывался спектакль, который мне не суждено было поставить. Больше ничего сказать не могу. Давай, подписывай уже и иди относи своё приглашение и договор в Иммиграционный центр. Как одобрят — со всеми бумагами на инструктаж придёшь, а сейчас ты отнимаешь у меня лишнее время.       Дальше мне стало всё равно на то, как ты испугался, как неловко укладывал свои документы в сумку и как поспешно выходил из офиса. Посмотреть, как ты покидаешь пекарню, я даже не собирался. Прозвенел будильник, оповещающий: пора печь булки.       В день обучения ты пришёл ожидаемо раньше, чтобы взять свой традиционный набор. В этот раз следил ещё настойчивее — и не просто за мной, а за моей работой с кофемашиной, с кассой; вряд ли тебе это поможет. Наконец, когда у типичных офисных работников закончился обед и наступили часы, в которые мы с трудом закрываем и десять заказов, я подозвал тебя к себе и вручил фартук. Всё-таки отправить тебя за прилавок казалось менее страшной идеей. Ты примерно знаешь английские цифры, а на случай, если ты не сможешь озвучить гостю сумму, существует экран, на который эта сумма выводится; названия кофе и пирожных ты тоже знаешь, а если что, ценники на прилавке написаны на двух языках, как и инструкция по приготовлению напитков, приклеенная к боку кофемашины; здороваться и строить самую милую мордашку ты тоже умел. Я искренне не представлял, что ты можешь сделать не так. Оставалось самое сложное: научить тебя варить кофе и взбивать молоко.       Я рассказывал бы тебе не один десяток минут, каким трудом я достал эту кофемашину последней модели прямиком из Италии, что у меня был выбор: взять инновационную, автоматическую, но я решил делать ставки на качество и взял за те же классическую Симонелли, общем, хвастался бы и дальше, если бы в пекарню не зашёл гость. — Давай, прими заказ.       Ты поздоровался с мужчиной по-английски и заметно повеселел, когда он ответил тебе по-русски и заказал морковный торт и чёрный кофе. Для первого раза повезло. Чтобы не тратить много времени и вернуться к обучению, кофе я налил сам, а ты быстро упаковал торт в коробочку. Я уже был почти доволен, но пришло время класть деньги в кассу и отсчитывать сдачу. Тут-то ты и сломался. Я надеялся, что ты запомнишь хоть что-то из моего рассказа, как работает эта машина, но я, видимо, был о тебе слишком высокого мнения. И с какой же силой я держал себя в руках, чтобы не подвинуть тебя и не встать за кассу самому, чтобы вместо тебя не нажать на нужные кнопки, которых было ничтожно мало, — я лишь подсказывал их названия и местоположения тебе через плечо, виновато улыбаясь гостю. Потом мы вернулись к кофемашине и я уже на практике объяснял тебе, как где и что работает, обслуживая клиентку, заказавшую целых три вида кофе. Сперва я вспенил молоко сам, показывая тебе, как это делается, а потом передал питчер тебе в руки. Наблюдая, я сперва кивал тому, как ты отмеряешь нужное количество молока, сверяясь с инструкцией, но, когда дело дошло до вспенивания и по всей пекарне раздался неприятный скрипяще-шипящий звук, я подошёл к тебе вплотную и строго произнёс: — Неправильно, — я накрыл твою руку своей и быстро поместил питчер в правильное положение. — Нужно держать трубку левее, чтобы головка была видна и молоко двигалось против часовой.       Я выдал смягчающую усмешку и отпустил твои дрожащие руки, чтобы понаблюдать за тем, как ты усваиваешь информацию. У тебя под моим руководством всё же получилось сделать что-то вроде пенки, и ты аккуратно завершил напиток; последний кофе мы так же делали вместе, я тоже направлял тебя. — Я знаю, это сложно. Научишься.       По твоим невинным глазам я понимал, что ты ни хуя не запомнил. И на следующий раз тоже. И где кнопки на кассе находятся ты тоже не запомнил. Мне иногда казалось, что ты помнишь только, как настраивать твой этот прилипчивый взгляд.       Когда гостей вновь поубавилось, я отвёл тебя из зоны видимости для посетителей и подошёл так близко, оставляя между нами лишь пространство для выдоха, стараясь внешним флиртом смягчить грубый упрёк. — Я вот всё хотел спросить, а каким образом ты, объективно ничего не умея, смог заработать на австралийскую визу и на билеты сюда? — я жадно и с прищуром осматривал твоё лицо. — Я очень долго работал на шинном заводе, а потом ещё продал самое дорогое, что у меня было, — ты закончил с мягкой и загадочной улыбкой, показывающей, что ты не против рассказать побольше о том, что тебе там дорого, но моё внимание привлекло вообще не это. — На каком ещё шинном заводе? — я старался выдерживать безразличие. — Бобруйском… — Да хоть на Лидском, я просто не представляю, как ты, такой хрупкий и… и… никчёмный, работал на заводе, — я соврал, отворачиваясь. Глупое оправдание: ты не так уж мал и слаб, и вряд ли мне сейчас поверил. Нет, это уже бред какой-то… Я заметил, как моё сердце стало биться чаще, а губа пустила кровь оттуда, куда я её укусил. Нет, Лёва, меня уже не забавляют эти совпадения. Что делать с тобой?..       Целую неделю мы работали с тобой вместе: я принимал заказы и упаковывал торты, а ты учился варить кофе. У тебя даже начало хорошо получаться, но я не очень-то тебя хвалил, скорее предпочитал выдерживать между похвалами длительную паузу и дарить их после смены в виде коротких немногочисленных поцелуев, чтобы ты к ним не привык и получал от них большее удовольствие. Кажется, это работало: когда я оставлял тебя одного и отходил в офис, иногда поглядывал за тобой по камерам, а когда возвращался, ты радостно рассказывал о своих новых свершениях. Ты ведь не знаешь, что ради того, чтобы устроить тебя сюда, мне пришлось переставить почти всех своих работников: я всё же планировал найти менеджера, а не продавца-бариста без опыта с нулевым английским и такой же математикой. Из действующей команды я больше всех доверял Вике по прозвищу Победа: она стала моей первой близкой подругой в Австралии и даже согласна была сыграть фиктивную свадьбу для паспорта, чтобы проще было открыть бизнес, но по работе, которую я стабильно посещал до открытия пекарни, его получить оказалось проще. Она согласилась и разделить со мной половину администраторской работы, в частности закрывать пекарню вечером, заполнять отчёты за смену, чек-листы и прочие никому не нужные бумаги. Так я повысил её до ассистента директора. Нас с тобой, как бы это ужасно ни звучало, я поставил в утро, потому что заставлять миниатюрную Вику принимать по утрам поставки я не захотел, а тебя оставлять совсем без моего присмотра — себе дороже. Да и Вика бы не смогла работать в утро: она училась в консерватории. Единственная в нашей компании с высшим образованием, она решила поступить в аспирантуру — так она и переехала в Мельбурн из Украины. По вечерам с Викой работал Влад, он же — Окунь, а Вадим Белахов был единственным ночником; тогда же я начал кампанию по поиску ему напарника. У меня самые отчаянные друзья. Они ни слова не сказали, хотя я бы на их месте задал мне вопрос: нахуя я так стараюсь ради тебя?       Почему, когда я наконец забыл свою прошлую жизнь в Беларуси и Израиле, когда мне уже дали гражданство Австралии и я сменил фамилию, забрав в новую жизнь только одно единственное воспоминание, — тут передо мной возник ты. Просто из ниоткуда, ходячее напоминание о детстве, Бобруйске и любви, которых я топил взращиванием самостоятельности, путешествиями по краю света и бесконечными безразборными сексуальными связями на одну ночь. И мало того, что ты возник, так я ещё и почему-то потакаю тебе. Это всё пиздецки неправильно. Правильно только работников я расставил.       Пока я раздражал сам себя, музыка, играющая в пустом зале, ненадолго прервалась и между двумя песнями заиграла реклама Кока-Колы. Последнее, что я от тебя ждал, что ты станешь подпевать ей на языке, который я в последний раз слышал в кругу семьи. — Блядь, а иврит-то ты откуда знаешь, сука! — я уже вспылил и злобно направился к тебе, схватил за воротник и притянул к себе как можно ближе, устремил грозный и отчасти испуганный взгляд в твои ничего не понимающие глаза. — Блядь, Лёва, поклянись, что ты не выдумал всю эту историю с бывшим, потому что у меня складывается ощущение, что ты меня сталкеришь всю мою жизнь, а сейчас будто бы между делом вспоминаешь случайные места, куда ездил за мной! Я так на хуй с ума сойду!       Я держал тебя за воротник и даже приподнимал, прижимая к стене и зачем-то делая тебя ещё выше себя; мне показалось, что я даже поцарапал тебя сквозь одежду. Ты смотрел на меня испуганными глазами, в уголках которых начинали проступать слёзы испуга, но вместе с этим ты старался улыбаться своей самой невинной улыбкой и тихо, словно в оправдание, лепетать, чтобы не разозлить меня ещё сильнее: — Я не понимаю, о чём ты говоришь… Я просто жил свою тупую ничтожную жизнь, пока не увидел тебя здесь и не влюбился, и я правда не маньяк, просто так выглядит моя любовь, она вызывает у меня желание видеть тебя как можно больше и чаще, наблюдать за тем, как ты проживаешь свою жизнь, как работаешь и… — Это и есть сталкинг, придурок.       Я поцеловал тебя в седьмой раз, то ли признавая своё помешательство, то ли действуя у него на поводу; и в качестве извинения за то, что накричал, я старался целовать не так грубо, как обычно, старался давить внезапную злость. Извинялся я до тех пор, пока в пекарню не зашли гости и не заставили нас выйти из кухни, куда я затащил тебя, злобный и держащий за воротник.