старые раны

      Выходные пролетели незаметно: так всегда бывает, когда спишь целые сутки и не чувствуешь ничего, кроме тяжести собственного тела, усугубляемой давлением извне накопившихся недоразумений. После трёхдневного отдыха, а у ночных в моей компании именно столько выходных, я вернулся к привычным делам с новым приливом сил. Вот теперь, я уверял себя, живя снова один, я вернусь к прошлому образу жизни, перестану походить на столетнего мертвеца и верну в себя ту строгость, что променял на нежность и заботу о тебе. С твоим отъездом даже беспорядок в квартире исчез, а я сходил наконец в парикмахерскую и вернул из химчистки любимое пальто.       Да, твой отъезд. Я знал наверняка, что ты не уложишься в срок, поэтому в тот день не сказал ничего тебе, собирающему чемодан в половину десятого вечера. Ты собрался под утро и сразу же куда-то ушёл, не стал вызывать такси или машину какого-нибудь своего друга. Я бы сказал, что мне неинтересно, куда ты ушёл, но я уже устал врать самому себе. Я думал, что избавлением от тебя я так же избавлюсь от других проблем и навязчивых мыслей, перестану думать о тебе всё свободное и даже несвободное время, я надеялся, что перестану отвлекаться на тебя ночью и буду наконец успевать. Раз этого не произошло, то что мне ещё нужно сделать, чтобы выкинуть твой облик из головы навсегда? Я взглянул на полку, где хранятся личные дела работников. Нет, я так не хочу тебя увольнять. У меня были большие планы на тебя, я так хотел тебя развивать, а с открытием второй точки — отправить туда. Я вздохнул. Пора браться за работу, а насчёт тебя… может, я привыкну и не придётся увольнять.       Утром привезли новый стенд, ещё красивее, чем был, и я поручил Вадиму сфотографировать всех заново и оформить. Ты к этому времени ещё не пришёл: с первого дня своего отъезда ты договорился с Белаховым выходить позже, чтобы подготовить смену к передаче вечером; только я знал, что ты просто не хочешь пересекаться утром со мной. Да, только я: ты зачем-то попросил не рассказывать всем, что мы больше не живём вместе. Меня не слишком волновало, зачем тебе это, но я и так не собирался кричать каждому второму о том, что мы разошлись.       Каждый раз, уходя из пекарни ещё до твоего прихода, я чувствовал, словно играю по твоим правилам. Мне даже хотелось в один день специально задержаться, чтобы увидеть, как ты отреагируешь, как будешь смотреть на меня. А ведь я, как директор, должен несколько раз за месяц обязательно работать в день, чтобы следить за работой пекарни. Что бы ты сказал, увидев вместо Белахова меня? Может быть, ты бы развернулся и ушёл со смены? Или ни за что не звал бы меня помочь, даже если бы очередь стояла до дверей? Нужно будет попробовать, когда я полностью отойду от потрясений, с тобой связанных, и подавлю желание задушить тебя на месте. А пока — снова выходные, в которые я хотел исправить одно из недоразумений: свою трезвость. Удивительным образом я принял события этой недели без единой капли алкоголя, но даже во мне нет нужного количества терпения. Вот почему я находился в винном отделе в одиннадцать часов утра. — Шура, здравствуй.       А что здесь делал Юра? — Ты живёшь на другом берегу реки, — произнёс я, поворачивая лицо на него. — Я шёл за тобой от пекарни.       Я повернулся к нему всем телом, выражением лица показывая недовольство этой встречей. — Вы, блять, два сталкера. Что тебе от меня нужно?       Юра взял в руки бутылку вина и положил мне в корзину. — Нам нужно поговорить. — Мне поговорить с тобой? О чём? — О чём, о чём. О ком. Ты знаешь.       Я вздёрнул бровь и через полминуты добавил в корзину бутылку коньяка. — Ох, я не знал, что у вас всё так плохо. — Очень плохо.       Юра молча добавил ещё одну бутылку конька. — Да, примерно настолько.       Мне вдруг перехотелось ненавидеть этого парня, хотя, по твоим рассказам, было за что. Но в чём он провинился? В том, что оставил тебя одного блуждать по улицам Мельбурна? Что изменил тебе, когда у вас отношений толком не было? И мне ли его за это осуждать? Мы ведь совсем не общались с момента нашей последней встречи, хотя через тебя стали заочно враждовать. Мне было в первую очередь интересно узнать, откуда он знает подробности наших с тобой отношений, но вместо этого я спрашивал у Юры, до сих пор ли он работает гитарным техником в одной из известных групп Австралии. Он говорил без умолку. Вы так похожи в этом: интересно, почему он бежал от тебя аж на край света? Я ведь слышал только твою версию. Юра продолжал рассказывать, и мне не хотелось его перебивать. Когда-то с таким же интересом я слушал тебя, а сейчас меня тошнит от одного твоего слова. Странно: Юра тоже говорит о музыкальной карьере, а мне отнюдь не хочется блевать. — А ты как? Скоро новую точку открываешь? — вдруг спросил он, прерывая свой рассказ о дорогой студии звукозаписи, которую они с группой сняли. — Откуда ты знаешь? — Ну я же откуда-то знаю, что ты работаешь в ночь, а не в утро, как раньше, — он загадочно улыбнулся.       Я с большим удивлением посмотрел на него, достал сигареты. — Нет, не думай, что я общался с Бортником. Я не знаю, как зовут этого парня. Высокий такой, кудрявый. Мы с ним разговорились, а я даже на бейджик не посмотрел. — Это Вадим. А как ты утром пришёл, если там он? Ну ты понял, о ком я. — Просто взял и пришёл. Разве он помеха?       Я, пожав плечами, сделал глубокую затяжку и начал говорить о мечте открыть вторую пекарню, о том, как я уже арендовал помещение и набрал парочку кандидатов, которых Вадим с Викой в скором времени будут обучать. Я не стал говорить о том, что хотел повышать тебя… Если ты уйдёшь, мне некого будет отправлять на ту точку в качестве менеджера смены: я рассчитывал на вас с Владом. Неважно. Юре это незачем знать. Что-нибудь придумаю.       Мы дошли до моей квартиры. Что ж, забавно: твой бывший — первый посторонний, ступивший на порог этой квартиры после твоего отъезда. Мы с Юрой тут же прошли в кухню, где я достал бокалы, овощи, сыр и орехи; пока я нарезал закуску, Юра уже разлил коньяк по ёмкостям. — Я думал, ты будешь пить вино, которое купил, — тихо заметил я, когда подошёл к столу с тремя тарелками. — Считай, что это подарок. — Ну что ты хочешь сказать? — спросил я, когда уже залил в себя один стакан коньяка. — Пожалуйста, абстрагируйся от всего, что тебе говорил про меня Бортник, — начал Юра, последовав моему примеру. — Выслушай меня. Он тот ещё вампир. Сосёт не только члены, но и всю жизненную энергию.       Я едва не подавился от такого определения, до невозможности точного. — Я даже могу объяснить, если ты готов это воспринять. Он всегда, сколько я себя помню, сперва строил из себя ангелочка, он даже мечтал набить себе крылья на всю спину, — продолжил он после моего немного кивка. — Зачем? Чтобы добиться отношения к себе — как к ребёнку. Такую безвозмездную любовь. Он всегда мечтает о покровителе. Потом, когда покровитель становится зависим от него, он начинает вести себя как мудила последний. — Похоже на то, что было у нас, — произнёс я, прикусив губу. — И у нас. Я создал нам группу в Беларуси, мы там играли, потом я перевёз нас в Израиль. Вот там-то он и начал творить хуйню, сепарировался от матери, видимо. Бухал, ходил по клубам. Да, это я его к этому приучил, я показал ему лучшие клубы, я научил его курить траву. Как там говорят: я научил его пить, курить и ебаться. Вот он и изменился. Я не выдержал, всё ему высказал и уехал в Австралию: меня как раз пригласили нужные люди. Не знаю как, но он приехал за мной через пару лет, нашёл ведь меня и стал претендовать на какую-то любовь, говоря, что мы вообще-то не расставались. Плохо помню, мы тогда много бухали, но точно знаю: я положил конец нашим отношениям ещё в Израиле. Так вот, когда он приехал, я вновь его послал далеко и надолго.       Я не знал, почему доверяю его словам, почему верю в этот, казалось бы, глупый и нереалистичный рассказ, но слова Юры были единственным, что объясняло мне твоё поведение. — И тогда он пришёл ко мне, — тихо произнёс я.       Юра угукнул, заедая коньяк овощами. — Вот начиная с истории о клубах и травке — всё, как у нас было. М-да, — я запил междометие целым стаканом крепкого алкоголя. — Мне он вообще другое рассказывал. Как он, любящий невинной глубокой любовью, протаскался за тобой сначала в Израиль, потом в Австралию, где ты внезапно заявил ему о том, что вам нужно расстаться и при этом вы продолжали играть в одной группе. А он, видите ли, не смог работать вместе с человеком, к которому таит чувства, поэтому ушёл из группы и начал скитаться по Мельбурну. Странно, почему он до сих пор из пекарни не уволился?       Мы помолчали, выпивая ещё по стакану. По радио крутились неузнаваемые песни. — Ведь он, Шура, всегда такой был, — повторил уже несколько пьяный Юра. — Я его с начальной школы знаю. — С начальной школы? — не поверил я. — И вот прям такой же?.. — У него отец из семьи ушёл, когда ему тринадцать было. С тех пор началось это… как тебе объяснить. Я-то давно уже понял. Он искал кого-то, кто заменит ему отца, знаешь, будет одновременно и ремнём хлестать, я сейчас не про игры говорю, и любовь давать, и всё это под маской равнодушия. Когда находил, втирался в доверие и, найдя рычажки управления, начинал манипулировать, заявлять свои претензии и так далее. Никогда это ничем хорошим не кончалось, поверь. Мы с ним сколько раз сходились, сколько ещё у него было таких. Вся наша художка через него прошла, а это в Минске. Что в Израиле было, я уж не знаю. Я старался уже не общаться.       Юра говорил, а я искал в себе силы подавить откуда-то взявшийся порыв прямо сейчас найти тебя и подарить всю заботу, которую ты так хочешь. Наверное, об этой манипуляции он говорит? Об этой жалости, которую ты вызываешь, способную заставить даже мужчину вести себя как обеспокоенная мать. И всё равно мне было на эту художку, которая через тебя прошла, и на всех остальных «таких», о ком говорит Юра, если они вообще были. Как будто через меня никто не прошёл. — Терпеть не могу эту квартиру, — вдруг вырвалась у меня мысль, личная, сидящая в клетке сознания уже больше года, нашла своего слушателя, такого же пьяного, с лёгкостью различающего мой заплетающийся язык. — Я ещё в сентябре хотел съехать. Тут такая история… Я ведь зачем вообще её снимал, я раньше жил с друзьями, а потом мне стало нужно куда-то водить мужиков. Ну не в общую квартиру же. Вот я и съехал. А потом завязал и вот только собрался съезжать, как Лё… Бортника приютил. И ну уже не уехать было. Нет, сама квартира отличная, мне нравится эта кухня, этот балкон с двумя креслами, но столько всего произошло в этих стенах, она держит и давит на меня, словно клетка воспоминаний. — Так переезжай скорей, — постарался замотивировать меня Юра. — Надо, но никаких сил нет, — признался я. — Мне сейчас главное с пекарней разобраться, кого куда переводить, кого как повышать, а то, что там у меня в жизни, все эти квартиры, любови, это вторичное… — По тебе так и не скажешь, Шур.       Я уже не слышал эту фразу, погрузившийся в пьяный бред, где мне мерещился нежный и любящий ты, такой же Неа, говорящий мне что-то на английском. В таком же бреду через несколько часов я заказывал Юре такси, напрочь отказавшемуся ночевать у меня. Или это я настоял на том, чтобы он ехал? Теперь это никто не вспомнит. И я даже не вспомню, как оказался на полу с пустой бутылкой коньяка, полураздетый, с распущенными некогда заплетёнными волосами. Пускай Юра увезёт эти тайны с собой навсегда: вряд ли мы ещё когда-нибудь так соберёмся.

***

      Разговор с Юрой не помог мне: напротив, я стал больше думать о тебе, о нас, о своей роли в твоей жизни. О том, зачем Юра вообще явился со своей речью, так ещё и настолько вовремя. Что-то в его словах отталкивало: я никак не хотел верить, что у тебя был кто-то помимо нас. Это же невозможно. Чтобы ты, да стал, подобно мне, встречаться с первыми встречными, так ещё и в Минске, будучи пять минут выпускником девятого класса? В это тяжело поверить, даже если представить меня в главной роли. А ты… Ты либо хороший актёр, либо из этих сексуальных белорусских опытов ничего не вынес. Дело даже не в этом… Мне не верилось, что ты был способен на подобные продуманные махинации, что ты преследовал какие-то корыстные цели и уж тем более так искусно добивался их реализации. Тем более Юра — не самый лучший источник…       Лёва… Я могу не думать о тебе хотя бы в день рождения моей лучшей подруги? Мне давно пора начать собираться, а я лежу на когда-то нашем диване и вижу перед собой твой образ, и никак у меня не получается его прогнать. А ведь я планировал этот день несколько месяцев, рассчитывая провести немало часов у зеркала, приводя себя в лучший вид; это должен был быть новый костюм с изящными лацканами, украшенными вышивкой, стальной брошью и недлинной цепочкой, а на голове — какое-нибудь интересное плетение. Да, я много чего планировал в своей жизни. Половину осуществил. Что-то осталось заброшено, забыто навсегда; этот готический образ норовил быть в числе этих планов. Только моя любовь к изысканному внешнему виду, без того покалеченная ленью и отсутствием сил даже расчесаться, не позволила бросить. Она и уважение к Вике.       Для праздника Вика арендовала большой дом с обширным баром, личным поваром и, конечно, роялем в центре главной комнаты. Мы не стали особо украшать его, несмотря на наличие некоторой тематики её праздника и нестрогого, но всё же дресс-кода; мы лишь расставили заранее свечи по дому, задёрнули шторы и добавили растений, живых и мёртвых. Казалось, именно в таком доме должна жить Вика: настолько гармонично она выглядела в нём в вечер перед праздником, и я не мог представить, каким воплощением этой атмосферы будет она в день своего рождения, соответственно одетая и настроенная. Более того, даже я чувствовал себя своим в этом подходящем костюме, и это была честь для меня — представлять часть чего-то важного, чего-то монументального и, главное, принадлежащего Вике. — Шур, ты как на похороны, — заметил Влад, явно не разделивший моих порывов. Ему можно: он далёк от готики и, несмотря на свою отчуждённость от нашего с Победой стиля, всё же пришёл в чёрном. Может быть, у него нет другой одежды. Точно: здесь ведь все в чёрном, как на похороны. Стало быть, дело не в одежде, а в моей застывшей на лице скорби. — Ага. На похороны своей личной жизни.       Я произнёс это в свой привычной недовольной манере. Никто не посмел продолжать эту тему то ли от жалости ко мне, то ли от нетерпения начать праздник и увидеть именинницу. Я потряхивал льдом в стакане с водой в ожидании, не слишком внимательно рассматривал гостей. Много их собралось, я не всех знал: в основном это были одногруппники Вики, её музыкальные коллеги и бог знает кто. Из нашей пекарни пришли двое парней — ещё бы они не пришли. Мы собрались привычной нашей компанией. Я выискивал в толпе ещё какое-то знакомое лицо, а трепетное чувство ответственности нарастало с каждой секундой. Я успел его позабыть.       В зал вошла Вика, и я прошел к ней, словно подлетел, подал ладонь, которую она тут же подхватила; в другой руке я протянул ей пышный букет бордовых роз. — У вас словно свадьба, а не день рождения, — произнёс Вадим.       Я довольно, но не слишком открыто улыбнулся, внутри радуясь до безумства: всё вышло, как мы и планировали. Мой костюм должен вторить образу Вики, её длинному платью с расшитым корсетом, вплетённым в волосы живым цветам и стальным украшениям. Если бы я не видел её в таком образе заранее, я бы не смог сдержать своего восторга, но, всё видавший, я лишь прошептал ей комплимент, скрывая восхищение. Вот она, хозяйка этого огромного готического замка; а я её верный принц или, как там пелось, пёс? — Почти. Мы заодно отмечаем годовщину нашей дружбы, — я мягко улыбнулся, провожая Вику вперёд.       Мы познакомились с ней, когда она отмечала свой первый австралийский день рождения. Я тогда выступал в том баре, где она одиноко пила не самое лучшее вино; мне понравился её печальный вид, подкрепляемый мрачным стилем в одежде. С этим бокалом красного вина она напоминала мне вампира, и я не мог пройти мимо. Люби я женщин, я бы точно женился на ней прямо в тот день.       По очереди подходили люди с поздравлениями, подарками и поцелуями в щёку. Подарки Вика передавала мне, а я с осторожностью складывал их вместе, так, чтобы они не привлекали особого внимания. Это всё напоминало мне бал Сатаны, где Маргаритой была Вика, а я занимал место Коровьева; случайно ли это? Одним из последних к имениннице подошёл гость, чей силуэт показался особенно знакомым мне, ещё не отошедшему от стола подарков и глядящему боковым зрением. Я поспешил подойти к Вике и тут же замедлил шаг, чуть не останавливаясь в оцепенении. Я не ожидал увидеть тебя на этой вечеринке. Я даже не думал, что ты приглашён… А ты — ничего, так себе; протянул без единой дрожи в руках небольшую коробочку, пролепетал поздравление и, даже на меня не глядя, вернулся в толпу. А мне не хватило твоего присутствия, я не успел рассмотреть твои небольшие ладони с короткими пальцами, твои словно уложенные, до того идеальные кудри. Уже следующий человек подошёл, а я всё думал о твоих глазах, чей взгляд я так и не смог поймать на себе. Это была наша первая встреча после твоего отъезда, если не считать той ночи, когда ты, до безумства пьяный, позволил себе завалиться в пекарню вместе со своим дружком и наткнулся тут же на меня, злого скорее не на твоё состояние и это странное решение, а на то, что ты сумел когда-то выкрасть у меня ключи и сделать их дубликат. Я постарался забыть эту глупую историю, и у меня почти получилось, если бы не твоё появление на празднике. И теперь я не понимал: я хочу взглянуть на тебя ещё раз или выкинуть из этого здания тяжёлым ударом в твоё прекрасное лицо?       За столом я, сидевший по бок от подруги, ожидаемо оказался напротив тебя; это уже походило на издевку с твоей стороны. Ты поначалу отводил взгляд, разговаривал сразу со всеми, лишь бы не со мной; чем больше алкоголя оказывалось внутри тебя, тем забывчивее ты становился, и после второго стакана ты стал на меня поглядывать. Я не мог определить твоей эмоции, но точно знал: этот взгляд не означает ни желания поговорить, ни какого иного намерения. Это был взгляд, полный провокации — так он ощущался на мне. Взгляд, отличный от того, с которого ты начал наше знакомство. Я отвечал тебе тем же. Опрокидывал в себя пятый, шестой, седьмой стакан, не глядя никуда, кроме твоих глаз. Словно вокруг не существовало ничего, кроме нашей молчаливой борьбы, кто первый сдастся под натиском алкоголя. И я выпивал восьмой, девятый стакан, и всё равно находил в толпе или за столом твой красивый силуэт. Даже когда мы переместились ближе к роялю, чтобы послушать прекрасную игру Вики, всё моё внимание было обращено на тебя. А ты, наверное, был доволен?       Так прошел весь вечер; я не запомнил из него ничего, кроме его начала; потом — только твой блядский образ. Он вытеснил из моей памяти даже путь в спальню, которую для меня выбрала Вика. Я ведь специально запоминал её местоположение, когда мы с подругой ходили на осмотр, когда создавали декор… Не стоило отказываться от помощи, чтобы не ползти теперь вдоль стены, наощупь отыскивая нужную спальню. Хоть бы пометил как, а… Вот что-то похожее. Теперь победить ручку и не упасть, опираясь на открывшуюся дверь… — Блядь.       Я произнёс это излюбленное слово громко, и оно со звоном отразилось от стен спальни, вернулось в мою голову, врезалось в мои виски, вызвало ужасную боль. А может быть, это не слово виновато, а то, что я увидел в этой комнате.       Ты, неумело расстёгивающий пуговицы своей рубашки, поднявший на меня взор, недовольный не меньше моего. Ты, освещаемый одной только прикроватной лампой, скрывающий в тенях миллионы своих тайн. — Чё смотришь? Ты думал, двух геев разложат как-то иначе, чем вместе? Никто не хочет подставляться, — ты тряхнул головой, заставляя обратить внимание на движение твоих объёмных кудрей и чётко очерченных линий плеч, обёрнутых в тёмную ткань. Этот твой вид нивелировал в моём сознании всю гадкость звучания твоего пьяного голоса и его оскорбительного посыла.       Я подошёл к тебе, тратя все оставшиеся силы на то, чтобы выглядеть трезвее тебя. Ты отодвинулся ближе к изголовью кровати. Я чуть нагнулся, чувствуя, что, присев, не смогу встать обратно, и, не самым нежным движением отодвинув твои мешающиеся, такие мягкие руки, победил пуговицы твоей рубашки без особого труда: сколько раз я так, пьяный до пробуждения самых звериных повадок, наощупь раздевал мужчин? Разве твоя уже хорошо знакомая мне рубашка станет каким-то исключением?       Пару секунд, а может, десяток минут я засматривался на открывшуюся мне небольшую область твоего оголённого тела и подавлял в себе порывы припасть к нему губами, чувствуя, что ты тоже находишься в ступоре; пользуясь твоей медлительностью и отсутствием какой-либо колкости в мой адрес, я первый пришёл в себя и выпрямился, молча и равнодушно отошёл к другой стороне кровати, где сел спиной к тебе, всё так же без единой эмоции в движениях начал раздеваться сам.       Не помню, как я уснул; наверное, это оттого, что даже во сне меня преследовал твой облик и тяжело было отделить сон от яви поначалу. Это потом я догадался, что только во сне могу целовать тебя. И только во сне ты можешь мне отвечать, отзываться на движения моих рук, на эти забытые ласки. Только во сне я могу услышать твои нежные стоны, ловить их поцелуями, короткими и смазанными. И где угодно, но только не наяву я могу обнимать тебя, обессиленного, хватающего пухлыми губами воздух после выклянченного оргазма. Хотя бы во сне ты можешь меня оставить?..       И только наяву меня поразила дрожь то ли от похмелья, то ли от страха: а мне действительно снилась эта наша невозможная близость? Я скинул с себя одеяло и стал лихорадочно искать на своем теле следы гипотетического секса. Так же судорожно я стал искать любую стеклянную поверхность, способную дать даже едва заметное отражение; так я рассматривал свою шею в узком стекле электронных часов, обитающих на прикроватной тумбе. Отчаявшись, я стал пытаться руками дотянуться до своей спины, боявшийся наткнуться там даже на самую маленькую царапину.       Меня не успокоила девственная чистота моей кожи. Я резко обернулся назад, боясь увидеть что-то на твоём теле, но на нём не было ни новых, ни даже старых следов, словно все эти две-три недели тебя не касалась ни единая душа. Я со вздохом лёг обратно, жмурясь от столкновения тяжёлой головы о подушку и подавляя яркое желание блевать. Я пытался убедить себя, что оно вызвано резкими движениями и алкогольным отравлением, а не пристальным рассматриванием твоего тела. Когда-то оно мне так нравилось, а сейчас я поворачиваюсь к нему спиной, сворачиваюсь и прячусь в собственных объятиях, чтобы просто не думать о нём. Я бы сошёл с ума, если бы нашёл хоть единый признак того, что сегодня ночью у нас был секс.       Раньше я бил тебя по рукам, грубо откидывая их от себя, когда ты пытался любовно меня гладить; сейчас я бы всё отдал за то, чтобы ты провёл своей мягкой ладонью по моему животу, может, груди или шее; или я хотел бы сам погладить тебя по твоей спине, усеянной родинками. Погладить и впиться ногтями, оставляя ими, словно плугом, длинный кровавый след, сдирая эти самые родинки.       А ещё твоё спокойное дыхание с каждым вдохом взращивало во мне желание наброситься на тебя и тут же задушить, чтобы ты никогда больше не издал ни звука, и насладиться твоим последним полувздохом-полустоном… И при этом же хотелось слушать твоё сопение вечно.       Я бы точно что-то сделал с тобой, если бы продолжил лежать и мучить себя в этой кровати, в этой дразнящей, непозволительной близости к тебе. Томимый не только паранойей, но и нечеловеческой жаждой, я смог подняться из этого плена и сумел даже одеться. В коридоре — светло от отсутствия штор на больших, едва ли не панорамных окнах. Щурясь, я искал путь на кухню, и единственным ориентиром для меня был голос. Знакомый голос… Я будто выходил из комы, в абсолютной слепоте шагающий на чей-то разговор. — …заметил, что у них ничего не улучшилось?       Хоть и приглушённые, слова осколками фраз врезались мне в уши. — …не напивались, как в последний раз, если бы всё было хорошо…       Блять. Я переживал, что моё хуёвое состояние видно со стороны, но не думал, что всё настолько прозрачно… — …вместе легли. Ты слышал?.. — …ругани и стонов… как только коснулись кровати…       Меня пробило на холодный пот, и я прижался к двери, впиваясь в неё ногтями, лишь бы получше расслышать разговор Вики и Влада, а может, чтобы не упасть от потрясения. Неужели?.. — Давай закроем их там на ключ? Пускай проспятся и трезвые побудут наедине. Хоть поговорят уже. Надоело. Не могу смотреть на мучающегося Шурку. Я его таким никогда не видела. — Мне иногда кажется, когда я смотрю на них, что, если они приблизятся друг к другу хоть на метр, произойдёт взрыв. — Ага, а чем они дальше друг от друга, тем Шурик больше страдает. Тут одно из двух. Надо что-то делать… — Вик, они взрослые мужчины. Сами разберутся в своих отношениях, окей? — А я как взрослая женщина говорю: не разберутся. Они же мужчины. Ты сам мужчина, должен понимать. Вы беспомощные, особенно в вопросах отношений. Намёков не понимаете, делать их не умеете, разговаривать тоже не умеете. Только ссоритесь и обижаетесь. Один в один мы наблюдаем ситуацию. А Шура — мой лучший друг, и я не хочу, чтобы он страдал. — Ты уже третий раз повторила это. Ты уверена, что… — Влад, не уходи от темы.       Я побоялся, к чему может привести этот диалог, поэтому открыл дверь. Произнёс едва слышимое «доброе утро», словно не слышал ни слова их странного диалога и не заметил их неловкого переглядывания. После моих тщетных попыток найти хоть один чистый стакан Вика протянула мне бокал с газировкой. Я сперва подумал, что там очередной алкоголь. — Ты как? — спросила она меня. — Не очень, — ответил я сразу про всё. Она вздохнула. — Шур… — начал Влад, и я наперёд понял, о чём он хочет сказать. — Не надо давать мне никаких советов. Меня не стошнило от сна на одной кровати с ним, и ладно, — произнёс я и влил в себя стакан воды, медленно опускаясь на свободный стул. — Поговори уже с ним!       Вика редко на меня кричала. Только когда я вёл себя как последний идиот. — О чём с ним говорить? Он же взрослый ребёнок. — Это ты ведёшь себя как ребёнок, Шур, — упрекнула меня подруга. — Ты всегда был решительным взрослым мужчиной, а сейчас не можешь просто поговорить с человеком! Я не такого тебя знала, Шура. — Я и без вас знаю, что сам не свой! — выпалил я и швырнул бокал о стену.       Под гробовое молчание Вики и тяжёлый вздох Влада я вышёл прочь из кухни, едва не наступая босыми ногами на осколки. В комнате ты по-прежнему спал. Мне не хотелось видеть ни тебя, ни Вику, ни Влада. Я быстро накинул на себя остатки одежды, оставил у входной двери несколько долларов за разбитый бокал и поспешил покинуть этот дом.