Очередная ночь

Их касания друг друга — немногое из того списка вещей, которые будоражат Дазая. Каждое касание Федора влечет за собой смерть, но Осаму все никак не дождется ее, больше заинтригованный мрачной головой своего извечно обожаемого врага-соперника. — Они так замучали тебя, — Дазай слышит усмешку, — что по тебе даже видно, как этого не хватало. Ты скучал по мне, Саму? — Лишь по возможности хорошо провести время, Дос-кун. У Федора острый, пронзительный взгляд. Оживленный, а не по-обычному пустой и апатичный, и Дазаю это безудержно льстит. Бездна в его глазах расплывается, постоянно жадно требуя большего, и воздуха никогда не хватает, сколь отчаянно он бы не ловил его ртом. У его демона холодные руки и навечно замёрзшая усмешка на ледяном лице с румянцем. Демон делает с ним всё, что захочет, потому что знает, как сохранить вовлечённость Дазая, иначе было бы не интересно. Потрахаться можно и в борделе, и суть заключалась в том, кому именно пренадлежали тела. Федор знает, что ни с кем так Дазай больше не стонет; знает, что Дазай никем не заменит присутствие Дос-куна, сколь бы не пытался стараться обходиться малыми альтернативами. Пуговица за пуговицей, и одежда спадает с плеч и бедер, никому из них не нужная. Осаму кажется, что к нему забираются внутрь дальше под бинты; именно перед ним складывается такое ощущение уязвимости, и пользоваться этой манипуляцией любили оба, потому что Дазай выглядит и чувствует себя ярче, краше, словно это действительно так и руки могут на его теле отличаться от рук других. От прикосновений приятно жжет и их всегда мало. Он чувствует себя жадным, ненасытным, способным лишь пожирать первозданный грех. Федор находит Осаму прекрасным в своей порочности. Соблазнительным. Такого хотелось коснуться везде, лишь бы посмотреть, как он будет выгибаться на встречу, как будет всхлипывать от медленной долгой дрочки и толкаться бедрами на встречу, только бы получить долгожданную разрядку, но Федор также жаден до чужих страданий, и только в самый последний момент приступит к делу. Осаму чувствует, что падает, но никак не может разбиться, и никак не может привыкнуть к чувству падения. Казалось, он никогда не погружался так далеко, но это ощущение постоянно кружит ему крышу, не давая возможности даже об этом задуматься: после их встреч японец пронизывается удовлетворённым опустошением, а не пожирающей его черной дырой, от которых в силах помочь ему только глубокие порезы, возвращающие в реальность. Осаму обнаружил очень страшную закономерность: чем чаще он пересекается с Федором в отелях на окраинах Йокогамы, тем меньше плачет кровью его измученное тело от свежих ран. Дазай не успевает нанести их себе и это... настораживает. Ладони всегда держат его крепко, в какой позе он бы не находился. Не до синяков, но Федор играет на сознании обнулителя, постоянно напоминая, с кем он сейчас, даря приземленность, наполненную влечением и наслаждением, не давая погрузиться в черный клубок своих мыслей. И если бы не это, Достоевский бы молчал, но рот у него такой же грязный, как и у суицидника. — Больше всего ты мне напоминаешь пса в такие моменты, — русский усмехается под ухо, — думал о пробке с хвостом? Он говорит что-то о семени, вытекающем из Дазая после секса, но Осаму млеет от умелых пальцев в себе. Ему, честно говоря, не до кинков и фетишей партнёра, когда его так старательно ебут в позе кошки: Федор не всегда бывает осторожен, потому что знает, что боль — единственное, что приводит путанную голову Дазая в порядок, как бы он ее не любил. С ним до одурения хорошо играют, сохраняя этот баланс, смешивая яркий дискомфорт с крышесносным удовольствием до слезливости, хриплых стонов и пустых мыслей. То, чему его так не хватало. Осаму думает о том, как было бы хорошо наконец приступить к самой сути, но садистические замашки Дос-куна никогда не позволяли спокойно начать нормально трахаться, и приходится на усладу чужому взору подмахивать, стараясь самостоятельно насадиться, потому что Дазай знает: Федор хочет именно его слабости, и не продолжит, не вкусив ее. Дазай понимает, потому что обходился бы с Федором также и всегда обходится, когда настроение располагает к этому. Этому всегда удивлялись, потому что полагали, что Осаму не из тех, кто отдаётся, но вскоре поняли, в чем заключалась соль. Разработанные мышцы легко впускают в себя три пальца, имитирующих небрежные толчки. И Федор видит, насколько этого мало и как крепко стоит у Осаму. Задница его с перебинтованными ляжками, выглядит по-блядски и отчасти мило, потому что своим трогательным скулежом, томительными стенаниями и сладкими постанываниями Дазай и впрямь похож на псину. Касаться такой — не уважать себя, но Федора невыносимо влечёт и приласкать, и вставить, да хоть отсосать. В качестве подстилки Дазай невероятно хорош, и просто прекрасен, когда не мешает его планам и даже периодически способствует им, когда видит выгоду для своего обожаемого агенства. — Дос-кун, — шатен жмурится от игр подушечек со входом, — ты задерживаешься. Русский усмехается, но банальную колкость оставляет при себе, зная, что и без этого Осаму и впрямь в восторге от его члена. Как жаль, что не хотели и дальше терзаться его сладкими пытками, но Достоевский и сам настрадался терпеть необходимость проникнуть самому. Поэтому, пожалуй, детектив был прав — Федора никто, в свою очередь, не ласкал, хотя на месте Дазая он оказаться не спешил. Головка прижимается к анусу. Дазай ведёт тазом назад, желая за раз принять весь член, однако тот лишь дразнится неглубоким проникновением и скользит выше, пока не шлепнется яичками о промежность и не вызовет разочарованный стон. Довольный оскал расплывается на лице Демона. Он трётся, имитируя грубость, и Осаму, несмотря на мелкую досаду, не может не оценить этот жестокий поступок с обеих сторон. Любая бессмысленная забава с Федором становилась чем-то более весомым, способным задеть дремлющие пристрастия внутри и разжечь, не делая ничего, что заставило бы само тело пылать. Достоевский играл исключительно на мыслях Дазая, и это самое лучшее, что случалось в его жизни. Похоть почти застилает разум. Шатен зациклен исключительно на своей плоти и теле, прижавшимся к нем, и до него доходит: совсем скоро будет хорошо. Кончик члена тычется в отверстие, проникает плавно, ровно и будто медленно от того, как рушится восприятие наполняемого до отказа Дазая. Он с удовольствием сжимается, когда проникают полностью, и тяжёлое дыхание прерывается русского низким гортанным стоном. Осаму знает, насколько в нем мокро, тесно и тепло; насколько в нем хорошо и насколько его тело желанно, потому что знает, что зависимость идёт в обе стороны. Федор на нем мурчит о том, что лучше него его член никто так не обхаживал, а Дазай, честно говоря, вовсе и мог бревном лежать, но его всегда будут ждать. Тем не менее, наблюдать мутное обожание в глазах в свою сторону до жути льстиво, даже если Осаму понимает, что это секундное наваждение. Ничего на большее никто из них не способен, но одержимость — лучшая услада, даже находясь в патовой ситуации. Но они освобождены от всего человеческого, нормального, занятые исключительно своими проблемами, и они не мешают наслаждаться друг с другом даже с условной борьбой, потому что уже знают исход своего любого противостояния. После каждой встречи на бедрах остаются синяки. Оно и неудивительно, с какой силой пальцы впиваются в него, но до этого никогда дела нет. Более того, Дазай всегда податлив, и Достоевский и вовсе порою думал о том, что Осаму покорно принял бы смерть от его рук. Но Осаму ещё нужен, и сам колеблется, а может ли точно так эгоистично принять такую печальную участь от своего же врага. У Дазая было ВДА. Дазай не знал, был ли он у ВДА. Думал, что есть вещи лучше наставления Оды, если даже с Демоном он может обрести счастье. Краткое и вывернутое, извращённое — раньше Дазай думал, что его и вовсе нет. Все оказалось так просто и сложно одновременно. Сложно, потому что Федор. И причина, почему Дазай откладывает свою кончину, становится все более интересной. В нем начинают двигаться. Неторопливо, почти медленно, ровно. Безжалостно в лишении возможности перевести дух. Дазай морщится, но не может не признать, что этого он и ждал: когда Федор позволит явственнее себя ощущить, хотя, казалось бы... Куда больше, если Осаму ощущает его целиком? И это так прекрасно — чувствовать в себе того, кто до подкорки твоего мозга знает, кто ты на самом деле. Тугое кольцо с непривычки пережимает член, вызывая довольство в Федоре: быть может, Дазая и стоит так брать? С долгими перерывами, чтобы он всегда был так узок. Не то, чтобы они могли часто пересекаться, но как-то довелось провести в компании друг друга пару дней. Пожалуй, именно после них пришло понимания, что это не обычный интерес. Лично Достоевский давно знает, что это, но позволяет событиям течь, как надо, пока это ему выгодно. Сейчас перед ним стоит цель расстрахать Дазая и довести его до скулежа и дрожи в ногах.  Дазай всегда позволяет вести себя. Это скучно, но реакция обнулителя побуждает ухищряться над ним всне извращённее, и чем дальше заходит — тем лучше обоим. Достоевский слишком хорошо двигается. Знает, как работать с Осаму, сыграть с его умом и телом, сделать так, чтобы Дазай мог засомневаться и бросить неоднозначную фразу. Шатен всегда смеётся с них, потому что даже в подвешенном состоянии понимает, что означает добровольно стать песиком русского. Это предательство будет означать не только перевес сил агенства и мафии, но и предательство Одасаку. Печально, что Дазай ещё давно ставил под сомнения свои действия, но даже с не прекращаемыми внутренними распрями и диллемами он не настолько глуп, чтобы верить Достоевскому. В этот раз, похоже, его решили заморить бездушной лаской, потому что Федор отчего-то медлит с темпом, хотя толкается размашисто и проникает резковато, звучно шлепаясь яйцами о мокрую от смазки промежность. «Что-то новенькое», — отмечает Дазай, охает и отрывисто стонет: вместо того, чтобы ждать, пока кишка расслабится и приспособится, его постепенно разъебывают. Постепенно и далеко не милосердно и Дазай ощущает необходимость сжать себя. Было бы странно, если бы это ему не понравилось, ведь Федор старается над такой привередой. Шатен тянет руку к своему члену, но вкрадчивый голос его останавливает: — Побудь хорошим мальчиком, Дазай. Попроси. Парень поджимает губы, жмурясь, и каждый раз ведёт бедрами на встречу, когда член возвращается в него. Этого ведь достаточно? — Дос-кун, приласкай меня, пожалуйста. За что получает лёгкий поцелуй в загривок. Дазай такая умница, когда хочет. Жаль, не может быть всегда таким, но Достоевский честен: окольцовывает влажными пальцами член, и повел вверх-вниз, размазывая искусственную и естественную жидкости по стволу под такт своим толчкам. — Мнх, — японец корректирует позу, чтобы удобнее толкаться на встречу, и далеко не сразу понимает, как умело схитрил Дос-кун, побудив Дазая почти самостоятельно раскачаться на его члене. Приятно сжимающая и поглаживающая рука только поощряла своевольность, которую Федор обычно душил на корню, и Дазай должен был сложить пазл, но остаётся в немом восхищении: одновременно ласково и бесчеловечно так с ним не обходились ещё, позволяя ему трахать себя своим же членом. Достаточно оптимально. Разве это повод остановиться? Осаму старается посильнее толкнуться в ладонь и как можно глубже насадиться на член сзади, насколько это возможно, однако жаловаться не приходилось ввиду уже имеющегося довольства и ограниченностью возможности свободно двигаться из-за позы. Он правда думает, что ему позволят наслаждаться этим больше нужного? Федор толкается на всю длину, когда Дазай уже привычно для себя тянется назад. Глаза раскрываются шире, когда до него доходит, что член проникает куда быстрее, и шатен захлебывается воздухом, когда о него шлепаются. Удовольствие прокатывается по телу; твердый орган по-прежнему наполняет, куда более приятно без ощущения, будто тебя вот-вот разорвет, пускай его заставили ещё раз напрячься. — Дос-кун! Такой перемены стоило ожидать, но Дазай, честно говоря, думал, что решат не трахнуть его, а дать возможность в полной мере попрыгать на нем. Федор выбрал размеренные толчки. Анус и стенки, уже успевшие привыкнуть, снова были вынуждены приспосабливаться. Угол позволяет глубоко проникать, а Федор словно стремится в саму суть Дазая, словно хочет вытрахать из него душу, но выбивает только сладкие стоны. Обнулитель жмется щекой о матрас. Он знает, что об человеческом отношении Достоевский даже и не слышал, и знает, что нормальные люди были бы только рады происходящему, но Осаму — нихуя не нормальный, как и Федор, полностью понимающий свою подлость. Вот же крыса, зачем так приятно? — Ты мог бы обходиться со мной помягче, Федор. — Помягче? — русский мурлыкает, намеренно выбрав неверное толкование на зло шатену. — Хочешь, чтобы я тебя сладко трахнул, Саму? Дазай почти поддается, потому что жмурится и комкает простынь. — Как насчёт того, чтобы наградить хорошего мальчика? Я такой терпеливый и послушный, разве это не повод выебать меня, как следует? Давай же, ускорься... Почему бы наконец и себе не принести удовольствие? Федор выставляет неправильные приоритеты, если действительно хочет слышать чужой скулеж. — Хороших мальчиков не наказывают. Ты слишком запоздал с этим. Осаму поджимает губы от досады, в конечном итоге сдаваясь. Это так хорошо... Слишком хорошо. Раздраженное и пылающее нутро хочет лишь одного. Он так растянут членом — Федор смотрит, как он погружается внутрь, как легко проталкивается, несмотря на сопротивление мышц. Это слишком прекрасный ракурс для наблюдения: Осаму очень открыт и позволяет видеть всё. Этих кадров, порой, не хватает, и признаться в этом себе оказалось сложно. Что Дазая, оказывается, приятнее других трахать, и куда лучше. К тому же, других просто не хочется, но от воспоминаний бинтованного тела, стоящего на коленях к заднице к нему, всегда встаёт крепко, и этим же членом хочется как следует проучить, хотя Федор всегда отдаёт себе отчёт в том, что излишнее влечение — то, чего он сам не предусмотрел, но Дазаю всё равно суждено мучаться. Федор знает, насколько жестоким можно быть, но детектив как-то не думал о том, что тот решит через обычный секс как-то влиять на него. Тогда он не знал, что они настолько похожи и могут хорошо понимать чужой замысел, а не приходить трудно, особенно когда это единственное событие, о котором не нужно напоминать и оно само всплывает поверх других заметок. Достоевский держится дольше, чем Дазай рассчитывает, но когда член в нем неизменно двигается, намеренно задевая простату и смещается, чтобы лишить ярких вспышек, думать особо не выходит. Приходится довольствоваться самим фактом проникновения, но японец, к сожалению или счастью, не настолько извращенец, чтобы кончать лишь от этого. Тяжёлое дыхание и жалобные стенания говорят сами за себя. Когда Саму оказывается больше не способен сдержать скулеж, над ним сжаливаются, и Дазай забывается во вскриках и чистом наслажлении; Демон срывается в рычание, вбиваясь внутрь сильнее, быстрее, пока мышцы намертво его не сожмут, говоря о том, что партнёр уже кончил. . Федор толкается в последний раз, уткнувшись носом в плечо обмякшего Дазая, изливается внутрь, стискивая ягодицы. Тепло волной проходится по телу. Достоевский позволяет себе повременить с налаживанием порядка в голове, оставляя разум чистым. Дышит, не спеша выходить. Внутри по-прежнему приятно и, раз они оба не спешили приводить себя в порядок, Федор был смел продолжать лежать на обнулителе, пока ему это не надоело. — Слезь с меня, Демон, — он ведёт плечом, якобы в попытке сбросить с себя русского и он сам приподнимается, давая вздохнуть легче. Федор усмехается, вынимая член, и провожает взглядом первую вытекшую из расстянутого ануса каплю спермы. Задержался каждый в номере дольше нужного. Дазай вознамерился в следующую их встречу оплатить Достоевскому той же монетой.