Брошь

За окном гудит сирена. Отсюда толком не рассмотреть, но Ванесса замечает несколько полицейских машин у входа в соседнее здание. К мельтешению людей за окном она присматривается с куда большим удовольствием, чем к написанному на доске: с любопытством наблюдает за тем, как люди в форме опрашивают кого-то у дверей, смотрит на собравшихся рядом зевак. Она и сама-то ничем от них не отличается. Ей хочется выбраться на улицу, пусть даже и к полицейским. Полной грудью вдохнуть воздух свободы — так она это про себя называет. В каникулы или выходные, когда им всё-таки позволяют выбраться из интерната, свободы она не чувствует. Куда там, если она знает, что вернётся? К своей тесной комнате, к монотонно бубнящим у доски преподавателям, строгим воспитателям и своим сверстникам. Ко всему, что ей так не по душе. — Второй раз за месяц, — шепчутся девчонки в соседнем ряду. — Говорят, опять там кого-то убили. Спорим, что из-за этого нам отменят половину прогулок? Вы что, совсем не беспокоитесь о своей безопасности? Ванесса слышит как те пародируют голос куратора и невольно фыркает себе под нос. Забавно. Наверняка они правы, и количество прогулок ограничат — в прошлом году поводом становится всего лишь погода, что уж говорить о криминальной обстановке в районе. Она тяжело вздыхает. Всего пара месяцев и она наконец-то покинет интернат. Выпустится и мгновенно забудет обо всём, что преследует её здесь годами: об одинаковых серых стенах, отвратительной еде в столовой и очередях в душевую; о десятках ограничений, тусклых лампах под самым потолком и о зависти. О, Ванесса прекрасно знает, что это такое. Завидует она многим. Например, тем самым девчонкам, что продолжают шептаться о чём-то своём. Такие яркие, уверенные в себе, в карман они за словом не лезут, а она сама зачастую не может отказаться даже от лишних дежурств в коридоре. Ни смелости не хватает, ни твердости. С новым вздохом она опускает голову на сложенные на парте локти. Изменится ли она, когда окажется на свободе? Сможет ли стать такой, какой видит себя во снах? Спокойной, способной ответить на любой выпад и вовремя сказать «нет». Здоровой. Может быть, даже богатой и знаменитой. О последнем она давно уже не грезит. В последние месяцы ей всегда снится один и тот же сон, хоть всегда и разный. Меняются комнаты, погода и даже настроение, но никогда не меняется сюжет: во сне она видит только себя и его. Говорят, во сне можно увидеть лишь тех, с кем доводится встретиться в реальной жизни, но его Ванесса не помнит. Он зовёт себя Мортимером, но терпеть не может своё полное имя и просит её звать его просто «Морт». Смотрит на неё своими карими глазами из-под отливающих медью длинных волос, и всегда — всегда! — так странно ухмыляется. Слишком красивый, заботливый и правильный — такие существуют в сказках или девичьих мечтах, но никак не в реальности. Наверняка он всего лишь собирательный образ её идеала, порожденный сознанием. — Мисс Кларк, я понимаю, что мой предмет вы сдавать не собираетесь, но голову хотя бы поднимите, — голос преподавателя вырывает её из плена собственных мыслей, заставляет выпрямиться и невидящим взглядом уставиться на доску. Не интересно. — Надеюсь, сегодня мы обойдёмся без новых напоминаний, мисс Кларк. Ванесса снова косится на окно. На улице больше никого нет — толпа зевак расходится, полицейские скрываются где-то в здании и наблюдать остаётся разве что за припаркованными машинами. Устраиваясь поудобнее, она случайно задевает приколотую к вороту блузки брошь. Небольшая, выполненная в виде морского гада, сильно напоминающего осьминога, она часто царапает ей руки, а иногда и шею. Инкрустированные в присоски на щупальцах камни острые, словно когда-то их забывают огранить. Ванессе до сих пор интересно, какое животное эта брошь изображает, потому что на щупальцах её сходство с осьминогом и заканчивается. Всего пара месяцев. Она мечтательно улыбается.

***

Ванесса открывает глаза и обнаруживает себя посреди тесной, тускло освещенной гостиной. Она уверена, что такие можно встретить в богатых домах. Замысловатый узор на бархатистых на ощупь обоях, деревянные панели и мебель тонкой работы. Даже абажуры из плотной, дорогой ткани будто расшиты вручную. Неужели как-то так и выглядит её подсознание? Её передёргивает. Не может такого быть. — Вы опаздываете, госпожа, — и от этого обращения она тоже дергается. Слышит его уже далеко не впервые, но никак не может привыкнуть. Он возникает у неё за спиной так же внезапно, как и всегда. Ванесса чувствует и слышит его дыхание, видит, как своими ладонями он скользит по её талии, но не решается повернуться. Знает, что он ухмыляется. Почему у неё получается осознавать себя во сне? Этот вопрос преследует её с самого первого дня, когда она видит этот — такой разный и такой одинаковый — сон. Сосредоточиться на нём никогда не получается. — Я не могу опоздать в свой собственный сон, — она гордо задирает нос, словно и впрямь чувствует себя госпожой в этой вычурной комнате. — Да и прихожу всегда в одно и то же время. Его смех низкий и хриплый, от него мурашки по коже. И ей кажется, что именно этому смеху подчиняется посуда на низком журнальном столике. Чайный сервиз из белого фарфора двигается сам по себе: чайник словно по волшебству подплывает к чашкам и разливает в них какую-то густую фиолетовую жидкость. Ванесса кривится. Это уж точно не чай. — Но вы можете опоздать на чаепитие, — он крепко прижимает её к себе и отпускать явно не собирается. Она чувствует как его длинные рыжеватые волосы касаются её щеки. — А это обижает, знаете ли. В комнате стоит удушливый запах благовоний и лишь сейчас Ванесса замечает, что та наполнена дымом. Напоминает курилку. Она пытается повернуться, едва не спотыкается о длинное, пышное платье. Своё платье. Почему?.. — Наверняка вы чувствуете себя принцессой, госпожа, — он помогает ей повернуться и улыбается. Ярко, уверенно и в какой-то мере загадочно — именно так, как ей больше всего нравится. Его карие глаза блестят в теплом свете ламп. — Принцессой, зашедшей на чаепитие к настоящему волшебнику. Он провожает её к дивану. Ведёт под руку, помогает устроиться и небрежно приглаживает её многослойную юбку. И он не ошибается — Ванесса чувствует себя настоящей принцессой. Никто и никогда не обращается с ней так, как делает это Мортимер. Он будто бы приходит в её сны со страниц старых сказок, где каждая девушка, даже самая бледная и незаметная, рано или поздно находит своего принца. Но это всего лишь сон. Она смотрит на него, подмечая острые, во многом правильные черты лица; обращая внимание на идеальную осанку и подобранную со вкусом одежду. А ведь она даже не знает, сколько ему лет. Двадцать? Двадцать пять? Он выглядит таким молодым, но его взгляд такой серьезный, такой взрослый, что с тем же успехом ему может быть и тридцать. Он — живое воплощение её мечты. Идеал. И Ванесса понимает, что существовать такого человека не может. В нём так много противоречий, что в реальности его должно разорвать на части. Она смеётся. Какая ей разница, что будет с ним в реальности? Ей вполне хватает и снов. — Чувствую, — соглашается Ванесса. Прижимается к нему покрепче и даже не смотрит в сторону странной жижи, разлитой по чашкам. — Не хватает только бальной залы и феи крестной. Морт щелкает пальцами, и похожую на курилку гостиную заволакивает дымом. На этот раз он такой густой, что сквозь его пелену не разглядеть даже собственных туфель. А ведь Ванессе хочется на них взглянуть — вдруг хрустальные? От этой мысли ей вновь становится смешно. Когда дымка рассеивается, вокруг уже нет ни деревянных панелей, ни чайного сервиза. Они сидят на скромной скамье в просторной зале — её освещают несколько хрустальных люстр, а пол будто бы выполнен из светлого мрамора. На стенах висят цветастые гобелены, но рисунок ей не рассмотреть. Свободного места столько, что любая сказка обзавидуется. Вот только их здесь только двое. — Не стесняйтесь, — он встает и протягивает ей руку. Колец уже нет и в помине. Теперь на нём темный костюм и светлые тканевые перчатки. — Здесь мы можем позволить себе любой танец. В жизни Ванесса не танцует. Несколько раз пробует, но разве что не спотыкается о собственные ноги — с детства хромая на правую, да ещё и неуклюжая, она просто не создана для танцев. Но здесь она двигается легко и грациозно. Здесь она умеет всё, чего только пожелает. И всё же, почему она это понимает?.. Он крепче прижимает её к себе. Ведёт уверенно, то и дело выдыхает ей на ухо. Замысловатое украшение на его шее, частично скрытое под воротником камзола, сверкает в ярком свете люстр. Что это такое? Оно напоминает ей татуировку и кажется, будто оно высечено у него прямо на коже. Витиеватые линии сплетаются в непонятный узор, похожий на волны или щупальца. Такие же она иногда замечает и у него на запястьях. — Почему ты всё это делаешь? — спрашивает вдруг Ванесса. Заглядывает ему в глаза и кладёт руку на его талию. — Например? — усмехается он, когда склоняется к ней чуть ближе. Они всё ещё кружатся в классическом вальсе, но с каждым мгновением тот всё сильнее напоминает тесное объятие. — Я не делаю ничего, чего вы сама не придумываете, госпожа. Без вашего разрешения у меня попросту не получится. Всё это лишь в её голове. Красивые балы, дорогие комнаты, уверенность в себе и идеальный Мортимер. Они подчиняются её переменчивым мыслям, следуют за самыми глупыми её мечтами и выдергивают её из мира серой, скучной реальности. Реальности, где Ванесса Кларк ничего из себя не представляет. Его карие глаза отливают желтизной и будто переливаются. В одно мгновение ей кажется, что те светятся изнутри. А если ей захочется, начнут ли они сверкать по-настоящему? Наверняка. — Поцелуй меня, Морт, — просит Ванесса. Смотрит мрачно и серьёзно, совсем не так, как подобает смотреть принцессе в такой ситуации. Но она ведь и не принцесса на самом деле, так? Она только притворяется. — По-настоящему. И он подчиняется. Ухмыляется — эта ухмылка будто прирастает к его лицу — и касается её губ своими. Целует крепко и по-взрослому, заставляя её цепляться за ворот его камзола и дышать ощутимо чаще. Его губы мягкие и горячие, ей хочется касаться их снова и снова. Она всё крепче стискивает пальцы, не желая выпускать его из своих объятий, не желая терять это непривычное, странное ощущение. Впервые за свои шестнадцать лет Ванесса чувствует себя желанной. Или это всё-таки называется любимой? Она не знает. — Так вот чего ты хочешь на самом деле, — в голосе Морта она слышит пугающие, незнакомые ей интонации. Он шепчет ей на ухо, не позволяя ей выбраться из его объятий. — Тебе нужна любовь. Его отливающие золотом карие глаза застилает сплошной чернотой.

***

Ванесса рывком поднимается с кровати. За окном ещё темно, а стоящий на тумбочке будильник показывает половину шестого утра. До занятий ещё целых два с половиной часа, но она знает, что теперь вряд ли заснёт. Сердце колотится и грозится вырваться из груди, дыхание сбивается и теряет привычный ритм. Она никак не может понять, что так её пугает. Она видит во сне то же, что и всегда — саму себя в идеальных, придуманных ею же условиях, в компании идеального, созданного её подсознанием человека. Тьма в его глазах — всего лишь проявление её внутренних переживаний. Правда? — Несс, ну сколько можно, — сонно бормочет её соседка по комнате с другой кровати. — Мало того, что ты постоянно ворочаешься и стонешь, так теперь ещё и вскакивать начала. Попроси у медсестры снотворного, а. Ей становится стыдно. Она садится обратно на кровать, пытается восстановить дыхание. Чего всё-таки она так пугается? Ей ничего не угрожает — ни во сне, ни уж тем более в реальности, где самым страшным может оказаться ругань воспитателей или место преступления на соседней улице. Засевший на самом краю подсознания страх не отступает. Он инстинктивный. Только сейчас Ванесса замечает, что что-то до боли впивается в её левую руку. Она сжимает в руке брошь — та царапает кожу до крови. Маленькие прозрачные камни блестят даже в блеклом лунном свете, что проникает в комнату сквозь полупрозрачные шторы. Испачканное в крови украшение выглядит зловеще. Она бросает его на тумбочку и утыкается лицом в подушку. Страх так и не даёт ей заснуть.