Никогда не было.

Я вообще не помню того момента, когда всё это началось. Может быть зима? Или теплый летний вечер? Тоскливая осень? Сейчас это не имеет значения. Я давно потеряла счет времени, чувство голода, чувство жажды. Я давно перестала бороться, цепляться пальцами за выступы на скале, пытаясь удержаться. Я давно перестала страдать, радоваться, злиться, плакать. Я слишком долго отказывалась воспринимать свою болезнь, запихивая настоящую Камилу подальше в шкаф, захлопывая его и вешая на двери замок, приказывая заткнуться и сидеть молча. Но теперь это — неотъемлемая часть меня. Это всё прижилось, приварилось и победило меня в неравной игре. В начале я слабо ощущала эмоции. Мир становился потихоньку серым, а потом превратился в черно-белый. Больно это? Да. Но больнее всего было ощущать одну эмоцию. Одну, сука, единственную эмоцию. Стыд. Стыд к своему партнеру. Аня всегда пыталась дать всё самое лучшее, иногда даже губя себя ради этого. Она заботилась, утешала, а я ничего не могла дать в замен. В конце концов даже когда моё тело становилось похоже на лужу, которая растеклась по кровати от усталости, она продолжала утешать. Целовала в лоб, обнимала, клялась вытянуть нас из этого кошмара, следила за приемами пищи и за режимом сна. Ей было тяжело, я это понимала, но сделать ничего не могла. А название у этого ада одно — анестетическая депрессия. « Теряется острота вкуса, медленно потухают все эмоции, исчезает обоняние. Любые действия и поступки, которые будет совершать больной, будут восприниматься им отстраненно и автоматически. Со временем больной поймет, что теряет так называемый контроль над речью и мыслями. Его поведение будет становится неконтролируемым. У него происходит так называемая деперсонализация — расстройство самовосприятия. » И я правда перестала что-то чувствовать на протяжение полугода. Смахивала всё на усталость и выгорание. Аня всё повторяла, что нужно сходить к врачу, но это не в моём репертуаре. Тратить время на врачей, когда всё и так видно. Но Аня почти пинками загнала меня в кабинет невролога, а после такими же пинками погнала меня по направлению к психиатру, который долго хмурился, чесал затылок, вечно копался в бумажках на столе, сверял всё, а потом поднял взгляд на нас и, поджав губы, выдал диагноз. Он смотрел на нас с такой жалостью, что складывалось ощущение того, что у меня неизлечимая болезнь, сражающая на повал любого. И меня это позабавило. Я засмеялась во всё горло, закинув голову назад. Аня растеряно смотрела то на меня, то на врача, бегая взглядом туда-сюда. Но мужчина лишь пожал плечами и сложил листочки ровной стопкой, постучав ими по столу. Досмеявшись, я опустила голову и взглянула в глаза врача, ища в них хоть какую-то нотку вранья, шутки. Одна жалость. Зеленые глаза смотрели в ответ и я пыталась сравнить их с глазами Ани. И это никак не шло в сравнение. У Ани в глазах весь спектр эмоций: и радость, и грусть, и обида, и ревность. В них утонуть можно было, если та появлялась на солнце. А у врача в глазах лишь недопонимание и... правда жалость? Я не разобрала и поспешила извиниться за такой приступ и за то, что ввела свою девушку в неловкое положение. — Извините, но как это — депрессия? — поспешила спросить я, когда Аня ушла из кабинета ждать меня в коридоре, ибо ей стало очень душно. — Я всегда была душой компании, смеялась, поддерживала всех, а тут резко такое. Вы ошиблись скорее всего, — пожала плечами я и вышла следом, закрывая дверь. Вышла молча, отказываясь воспринимать слова мужчины на отрез. Ну кто не ошибается? Первое время я даже таблетки не пила, засунув их в ящик и спрятав их среди других баночек с приправами. Это было до того момента, когда мы не поругались с Аней. Та кричала и метала всё, что попадалось под руку, а я делала тоже самое. На утро, когда проснулась одна в двуспальной кровати из-за того, что Аня улеглась на диванчике в гостиной, меня сразило чувство вины. Ещё одна ссора с Аней из-за моего упрямства. Позже я конечно извинилась перед ней. Закинула в рот нужную дозировку и начала ходить по квартире, думая о том, что же сказать в роли извинений. Полчаса. Час. Полтора. Плюнула на это дело и пошла в гостиную, уткнулась в чужие колени и что-то пробормотала так, что сама не поняла. Аня отложила телефон и подняла меня за руку на диван, сказав, что просто волнуется за меня и за моё здоровье. Я всегда сравнивала Аню с Афродитой. Она — выражение любви. Нежность. Красота. Забота. Радость. Она тот самый период первой влюбленности, когда ты воруешь цветы с клумбы у дома и тащишь их партнеру, отряхая их от земли. Она период той самой чистой любви, когда ты готов отдать жизнь за своего любимого человека. Аня тоже до безумия красива, словно правда сбежала с Олимпа. В растрепанных волосах по утрам играли солнечные блески, заставляя ту щуриться и искать резинку в постели. А глаза темно карие на солнце становились медовыми. Глазами она врать не умела никогда. Губы алые, ровный профиль, чистая кожа. Аня — олицетворение слова « красота » . Аня — искусство. Я даже не думаю, а знаю, что никакие Боги и Богини не сравняться с ней. Они всегда будут на втором месте, пока она существует и дарит другим улыбку и тепло, которое готова вырвать из себя, лишь бы другим было хорошо.

***

Шли месяца с того момента, когда я начала пить эти чёртовы таблетки, которые никак не помогали, лишь сдирали с нас кучу денег. Илья Александрович сказал мне сразу, что нужное средство сложно подобрать с первого раза и что нужно будет что-то искать и подбирать, а пока довольствоваться этим. Из-за этих неправильных таблеток мне становилось только хуже. Я чувствовала себя разбитой полностью, но склеенной суперклеем на отмахнись. За окном была зима. Мороз рисовал на окнах целые картины, вырисовывая всё так старательно, что любой художник позавидовал бы. Земля была укрыта толстым покрывалом, снег был везде. В прямом смысле везде. Он был на ветках, на машинах, на козырьке подъезда, на ступеньках, в самом подъезде. Зима была не такой суровой: она не срывала с людей шапок, не гнула деревья, не валила холодом. Дети на улице играли в снежки, лепили снеговиков, катались с горок и вообще радовались жизни. Новый год приближался и решил сделать зимнюю сказку в городе, будто за заслуги после тяжело выдавшегося года. Но я в сказки не верю. И в чудеса, к слову, тоже. Я с детства не понимала смысла в этом всём. Кто адекватный понесет ёлку в дом, будет украшать её каким-то старьем, вешать колючую мишуру на её веточки и радоваться этому как идиот. Ладно когда в семье есть маленький ребенок, которому нужно создать ощущение той зимней сказки из книжек и фильмов, но когда вы две взрослые девушки зачем вам в доме ёлка? Убирать её дольше, чем ставить и радоваться ей. И я не понимала этого до того момента, когда в дверь не позвонили и не выбили меня из моих мыслей. Дойдя до входной двери и открыв её, на пороге появилась Аня с огромной ёлкой в руках. Она пахла хвоей за три района и явно очень кололась, ибо Щербакова вечно перебирала руки, пока снимала с ног ботинки. Подняв голову, я заметила на её лице нефальшивую детскую радость. Губы расплылись в улыбке, а глаза горели огнем. Подтянув меня к себе, она поцеловала меня в губы, оставляя на них морозный след. Конечно такое действие заставило меня чуть растаять, но сразу после конца нежностей я вернула недовольное выражения лица и облокотилась плечом об дверной косяк, ожидая объяснений. — Камил, смотри какая красавица! — восхищенно говорит Аня, стягивая с головы капюшон, второй рукой держа ёлку, которая уже осыпалась на пол. — Этот Новый год будем с тобой по правильному отмечать. Ещё раз посмотрев на довольную Щербакову, которой уже за двадцать, а она лыбится смотря на хвойное дерево, которое в итоге полетит на мусорку я улыбнулась. Аня это заметила и заулыбалась ещё больше, прижимая к себе ёлку. Теперь я правда поверила в то, что мы справимся со всеми проблемами. Кстати очень крутая команда: я, Аня и огромная ёлка. В прямом смысле огромная: дерево было выше Ани, а меня и подавно. — Будет у нас в гостиной стоять. Завтра мы её украсим, а сейчас тащи подставку под неё с антресоли, — рассказывала порядок действий Аня, расстегивая куртку, вешая её на вешалку, а после пряча в шкаф. — И, если не сложно, подмети пожалуйста. Мне совсем не сложно взять веник и смести иголки в совок, нет. Я до бесконечности уважаю Аню и готова идти с ней и в радость, и в горе. Просто работать по дому мне стало в сотни раз сложнее. Болезнь не собиралась отступать ни на шаг, а лишь вцеплялась острыми когтями в мою шею, протыкая кожу и оставляя в ней дыры. Общаться с Ильей Александровичем тоже стало тяжелее. Да вообще общаться с людьми стало настолько тяжело, что я стала выходить только в магазин или погулять с Аней. Складывалось ощущение, что только она меня понимает и поддерживает. Или я так сильно привязалась, что придумала себе что-то? А на самом деле это всё не важно. Скоро всё пройдет, с меня упадут эти очки с черно-белыми стеклами и всё станет хорошо. А пока остается только подметать иголки после ёлки и слушать рассказ Ани о наглых людях в магазине.

***

Сказать честно? Я в душе не ебу как себя чувствует огурец, но я стала каким-то овощем. Или ракообразной. Считается ли то, что я лесбиянка и живу с девушкой? Такие шутки вообще законны? Раньше я засыпала как убитая. Нет, правда, как только моя голова касалось любой горизонтальной (а иногда и нет) поверхности, будь это плечо Ани, подлокотник дивана, подушка или стол я засыпала, а сейчас я часами ворочаюсь в кровати и не могу уснуть. Это пол беды, мешает это только мне, но факт того, что кроме этого я теперь реагирую на любой шорох или стук криком меня начал пугать. А Щербакову и подавно. И даже находясь в её теплых объятиях я думаю. И думаю до того момента, когда голова начинает болеть и плавиться. Я себя винила. Винила во всем. В том, что не чувствую ничего и не могу показать Ане свою любовь, хотя та делает всё, чтобы помочь мне. Я видела, как она даже после работы садится со мной и разговаривает, целует, обнимает. Она была готова отдать себя, лишь бы я улыбнулась. И я поняла, что отдам себя за неё. Я отдам себя за любого. Я могу просто отдать себя, за бесплатно. Да, я стала задумываться о суициде. Проще было провести лезвием по венам или спрыгнуть с крыши, чем мучать Аню и себя. Я была обузой, хотя Щербакова никогда об этом не говорила. Нет, я не садилась ей на шею. Я работала из дома, готовила, убиралась, получала деньги. Но ощущение того, что я тяну Аню вниз в огромную яму не покидало, а только нарастало. И слова про то, что я орала от каждого шороха не были шуткой. Если где-то в окно ударит ветка, забибикает машина, зарычит мотоцикл или кто-то пройдет в подъезде я заору во всё горло и подлечу с кровати. Когда это случилось в первый раз Аня собиралась вызывать скорую, но я остановила её попытки набрать номер в сонном состояние и сказала, что мне просто приснился кошмар. Теперь она просыпается так каждую ночь. Просыпается и прижимает ближе, целует в висок и утыкается носом в шею, успокаивая. Помогало? Конечно. Делала ли я иногда так специально? Пожалуй, я откажусь от ответа. К тому же на фоне всего этого кошмара я утомлялась настолько, что валилась с ног, но теперь не отдыхала. Даже сомкнуть глаза не могла, как сразу в голове начиналось повторение двух слов: « Ты — обуза ». Я ходила по комнате, отжималась, приседала, слышала ворчание Ани и пыталась уснуть хоть на несколько минут. Всё тщетно. Тело ломило и мне стало жалко животных, которые спят стоя. А ещё от хождения кругами и резкой смены нагрузки у меня темнело в глазах и я чуть ли не падала. Новый год наступит через две недели, а я даже не придумала то, что буду дарить Ане на такой праздник. Новую нервную систему? Нужно было сделать такой подарок, чтобы она поняла как она мне дорога. За ночь я придумала ровно ничего и пришла к выводу, что фантазии у меня нет от слова совсем. Есть идея, но она настолько глупая, что появилось желание посмеяться в голос. Можно подарить Ане оскар. В театр её никогда не тянуло, но а почему бы и нет. Она оценит креативность, да и статуэток у неё нет. Резко появилась мысль того, что она как-то залезет мне в голову и узнает мою задумку. Я не знаю откуда у меня в голове появилась такая мысль. Скорее всего от недосыпа. Нужно попробовать уснуть.

***

Я проспала сутки, чему не была не рада. Обычно даже полчаса не выходило, а тут сутки. Потянувшись в кровати, я случайно несильно врезала Ане локтем в плечо, от чего сама удивилась. Из-за слабого удара она лишь повернулась на спину и пробормотала, что не стала меня будить и дала отдохнуть, ибо я слишком долго не спала, а она просто легла рядом ночью. Я угукнула и прислушалась к внутренним ощущениям. Тело не ломило, а голова была пуста. Даже мыслей про мой вред в сторону Ани не было. Паники не было, а из-за стука ветки в окно не захотелось крикнуть. Желание сброситься с крыши или вскрыться пропало. Нужно было просто поспать и всё. Половина одеяла лежала на кровати в ногах, а другая половина была на полу, поэтому я лежала в позе эмбриона. Илья Александрович сказал, что эту позу принимают люди когда хотят скрыться и уединиться, а я принимаю её тогда, когда хочу чуть согреться, а до Ани лень ползти. Сегодня мы должны были украшать ёлку, так как вчера я проспала весь день. Аня достала откуда-то игрушки, среди которых были только шарики. Половина была покрыта блестками и из-за моей рукожопости я уже на первой же секунде была вся в блестках. Руки, лицо, ноги, всё было в этих чёртовых блестках. Решив слинять, я по тихому встала и собралась на кухню готовить, но Аня успела перехватит мою руку и притянуть к себе, целуя в губы. В попытке обнять Аню я забыла про стеклянный шарик у меня в руках и уронила его. Тот, в свою очередь, сразу разбился, разлетаясь на кучу маленьких кусочков. Я подняла взгляд на Щербакову, почесывающую затылок, но та посмотрела на меня в ответ как на дуру. — Ты думаешь я обижусь на тебя из-за какого-то шарика? — усмехнулась она, приподнимая уголок алых губ в полуулыбке. Я собиралась сделать шаг вперёд, но Аня перегородила мне путь рукой. — Я сейчас подмету, стой тут и не двигайся. Я правда замерла на месте, еле дыша, ожидая Аню. Та лишь сказала, что просьба не двигаться была сказана не в таком смысле и хихикнула, сметая веником стеклышки в кучку, а после заметая их на совок. — Я же говорила, что эти праздники не для меня, — вздохнула я, садясь на диван, поджимая колени к себе, кладя на них голову. — Всё из-за шарика? — спросила Аня, растеряно хлопая ресницами, смотря на меня. Я помотала головой, закрывая глаза. — Камил, да забей ты, у нас целая коробка таких! Радости Щербаковой не было предела. Ей нравилось всё, что делалось в Новый год. Готовить, украшать дом, пить, украшать ёлку, получать подарки и дарить их. А я такое, напоминаю, ненавижу это всё. Пустая трата времени. Но спустя время привыкаешь колоться об веточки, отряхать руки от блесток и слышать сзади « Ну Камил, чуть выше ». Я вошла во вкус, да и видеть улыбку Ани было очень приятно. Делала я это ради атмосферы и её улыбки. Для второго пункта конечно больше, но мы не об этом.

***

У меня в семье всегда дарили подарки именно тридцатого декабря. Мама говорила, что это и не слишком рано и не слишком поздно. Притопав на кухню, где Аня пила чай и оповестив её об этом, я услышала недовольное ворчание. Щербакова поднялась со стула и отправилась за подарком. Она упрятала его куда-то, дабы в новогоднюю ночь спрятать его под ёлку. Девушке за двадцать, я напомню. Аня всегда была со мной как ребёнок, поэтому я привыкла. Она взяла стул и поставила его перед шкафом, залезла на него и достала с него что-то. Мне, в свою очередь, оставалось лишь улыбаться и наблюдать за своей ненаглядной, ожидая момента икс. И вот она уже стоит напротив меня, держа в руках толстую прямоугольную коробочку в красивой упаковкой. Она только начала развязывать бантик, как я завизжала и подскочила со стула, вызывая у Ани полное непонимания. — Камил, ты чего? Всё хорошо? — обеспокоенно спросила она, прикладывая тыльную сторону руки к моему лбу, проверяя температуру. — Я первая дарю! — вскрикнула я, уносясь в нашу комнату. Аня хмыкнула на всю квартиру и села на стул, который скрипнул, оповестив меня об этом. Согнувшись, я достала статуэтку из под стола, убегая обратно в кухню, с порога протягивая её Ане. — Я честно долго решала, что тебе подарить, но ничего умнее не придумала. Аня берет в руки статуэтку и рассматривает её. Губы медленно изгибаются в улыбке, а глаза играют настоящей радостью. Как детсадовцы, ей-Богу! Поставив оскар на стол, она берет меня за руку и ведет в комнату, становя напротив зеркала. — Камил, закрой глаза, — просит она. Привычный мне голос, вечно наполненный лаской и нежностью слегка дрогнул. Наверное волнуется. Я не люблю подарки и Аня об этом знает, но смириться с этим до сих пор не может. Зеркало, перед которым я стою, покрыто паутинками разбитого стекла по краям. В порыве агрессии я лупила его кулаками, разбивая их в кровь. Только спустя пару секунд я поняла, что я сделала и услышала, как капля крови падает на пол, издавая звук, эхом отдающийся у меня в ушах. Повезло то, что Аня пришла пораньше и помогла мне успокоиться, а после обработала мне руки, каждый раз целуя меня и клявшись помочь мне и поддерживать во всём. Я медленно закрываю глаза, ожидая получения подарка. Интересно всё-таки. Голова очищается от воспоминаний и я чувствую, как прядь волос ласково убирают за ухо. Мокрые губы касаются моей скулы и скользят вниз, оставляя мокрую дорожку. Остановившись на плече, она отошла в сторону, отпуская меня. — Посмотри на нас. Мы столько всего прошли вместе да, Камил? — спрашивает она, стоя слева. Я угукаю и киваю, но не открываю глаза. — Прости, Камил. Не вини себя. Я резко открываю глаза и смотрю в зеркало. Я стою одна посреди нашей комнаты. Двуспальная кровать, полка, столик, шкаф. Но одна. Я смотрю в зеркало, которое отражает все мои эмоции. Я смотрю в зеркало, где я медленно скатываюсь вниз по стене, сжимая волосы у корней. Я одна. Я одна в комнате. Я одна в квартире. Я одна в городе. Я одна в городе, где тебя никогда не было. e suis tout seul sans ton amour chérie Sans ton regard sans ton rire ébloui Je suis tout seul je pleure et je m'ennuie Car j'ai perdu le printemps de ma vie Depuis ce jour je ne suis plus le même Car le chagrin a remplacé la joie Je suis tout seul sans ton amour chérie Car tu étais le printemps de ma vie