Принцесса

      Ложится на нее, прижимая своим телом к кровати, заламывая руки, зарывается носом в ее кудри. Прекрасные кудри, приводящие в неописуемый восторг каждый раз, когда пальцы путаются в темных прядях. Тонкая ночная сорочка, позволяющая почувствовать жар маленького тела под ним, трепещущего от ядовитой близости и ужаса.         Она брыкается, желая спихнуть его с себя, елозит по кровати: коленями упирается в матрац и вскидывает бедра, прикладывая все свои усилия, какие только может. Дергается словно в конвульсиях. Изгибается до одурения. И Тому кажется, что еще немного и, надорвавшись, она сломает себе позвоночник.         Было бы прекрасно. Пусть и вовсе невозможно.         Но прекрасно в том, что так она никогда не смогла бы от него убежать. И он бы ухаживал за ней, делал бы все, что требуется: кормил, поил, мыл. Даже если бы ему пришлось заняться репетиторством вместо работы в школе; он принимал бы на дому и обучал бы Катерину точно так же. Самостоятельно. Лично. Один на один. Он бы занимался с ней, ходил бы с ней по врачам на восстанавливающую терапию, предварительно зная, что она никогда не восстановится (он бы этого не допустил). Но больше всего ему импонировал бы процесс одевания и раздевания. Он бы кропотливо подбирал ей самую лучшую одежду, наряжал бы в симпатичные платьишки (игнорировал бы бюстгальтеры), с любовью подобранные, обувал бы в красивые, восхитительные ботиночки. А после снова и снова, не сдержав своих отвратительных чувств, насиловал такое худое, совсем еще детское тело. Он бы раз за разом облизывал ее соски и оставлял яркие засосы на маленькой груди — так она бы стала еще прекраснее, проникал бы настолько глубоко, насколько позволяло бы влагалище дочери. У Тома наверняка бы все разрывалось внутри от умиления.         Катерину же разрывало от беспомощности и глуповатой надежды, угасающей с каждым резким движением, с каждым вздохом — ее родной и единственный человек, которого она безусловно любила своей чистой любовью, жаждет грязно надругаться над ней. И она кряхтит, сама себе чуть ли не выворачивая руки, почти бьется в припадке. Осознавая всю трагичность своего положения, она не хочет верить, что это на самом деле происходит — отец пытается ее изнасиловать. Она не может ему этого позволить.          Но он не собирается так просто отпускать ее, только покрепче перехватывает запястья одной рукой, чтобы другой надавить на поясницу с намерением усмирить взбунтовавшуюся дочь. И давит совсем не нежно.         Перед глазами муть; пространство расплывается, стоит только на миг представить, чем может обернуться эта нелепая бессмысленная борьба. Катерина пыхтит под отцовским весом, волосы спадают на лицо, еще больше перекрывая взор. На подушке остается мокрое пятно от слез. Она слышит его тяжелое дыхание у себя над ухом.          — Ты же знала, что дорога мне, верно? — спрашивает охрипшим голосом.         Катерина чувствует себя фарфоровой куклой — такой же «дорогой», но крайне бесполезной.          Том трогает ее, бессовестно лапает — пробирается ладонью под сорочку, оглаживает обнаженное бедро с каким-то трепетом, что сильно контрастирует с тем, как он бесцеремонно пару мгновений назад вдавил ее щекой в кровать и лег сверху; ловко протискивает руку между постелью и телом дочери. Он касается ее лобка через ткань трусов, и Катерина практически задыхается от возмущения. Глаза ее расширяются в еще большем ужасе, чем она испытывала до этого.         — Папа, не трогай… — сипит, а после дергается, убеждаясь в том, что не сможет, не получится, — Не трогай, пожалуйста… — она готова запищать от переполняющих ее чувств.         Но отец будто не слышит. Он лихорадочно, с каким-то остервенением пробирается пальцами — сухими и мозолистыми — ей в нижнее белье, проходится грубо прямо между половых губ, задев чувствительный клитор — так, что Катерина вздрагивает. Болезненные ощущения нарастают с каждым движением. Ей не хочется думать, что он хочет возбудить ее, прежде чем решит совокупиться. Но она не может допустить ничего из этого и, чтобы предотвратить эти омерзительные поглаживания, пока не перетекшие во что-то более мерзопакостное, Катерина сводит вместе бедра, сжав ими отцовскую руку, а после ерзает под ним.         — Нет… Нет…          Ее дыхание такое же тяжелое. Прерывистое. Загнанное. Будто беспомощный крошечный зверек в клетке бьется не в силах из нее выбраться.         Катерина впервые чувствует отвращение к своему отцу.         Том издает рваный вздох. То, как дочь вольно или невольно толкается, навевает старые воспоминания, когда она была совсем еще малышкой и пиналась во сне. То, как она толкала его ногами и руками, пока спала, было, конечно, не очень приятно, но ему нравилось вскоре ощущать ее конечности на себе, когда она, успокоившись, обнимала его. Ему до одури нравилось контактировать с этим маленьким тельцем; она была такой милой. Ему хотелось задушить ее при виде обнаженной бархатной шеи и едва виднеющихся тонких ключиц — они были весьма манящими.         Катерина по-новой вскидывает бедра в попытке уйти от его настойчивых прикосновений, но получается так, что со всей силы прижимается к нему, и Том шипит на парселтанге — мягко и чересчур оглушительно в тишине комнаты. Его шипение пронизывает до самых костей, заставляет втягивать голову в плечи и чувствовать себя жалко.          — Ты так приятно пахнешь.         Он утыкается носом ей в висок, жадно втягивая воздух.          Отцовское шипение — белый шум в ушах. И при его словах что-то разбивается вдребезги. Наверное, это ее идеальный, совершенный мир, созданный детским — зачеркнуто — юным мозгом.         Как часто он говорил ей, что ее запах приятен для него? Как часто он нюхал ее одежду и вещи? Как часто он оправдывал это тем, что «для родителей запах своего ребенка достаточно притягателен»? Как часто?..         Катерина елозит коленом по постели.         Убрав с лица темный локон, — той самой рукой, которой только что ласкал ее — Том целует дочь в щеку. Он настойчив, когда Катерина пытается отвернуться: ловит ее подбородок, крепко сжимая челюсть, чтобы оставить еще один нежный поцелуй — на скуле. Словно он признается ей в чем-то чудовищном, полагая, что его признание может компенсировать то, что он собирается с ней сделать и то, что уже сделал.       Тому рвет крышу от чужих сдавленных стонов и пыхтения. Она так сильно тужится, что это вызывает лишь кривую усмешку на тонких устах. Ему бы хотелось поделиться своей изломанной негой, отделить от себя часть и вложить в раскроенную плоть дочери.          Катерине тошно от его губ. Противно. Она бы стерла его жалкие поцелуи со своей кожи, выжгла бы.         Она и раньше замечала на себе странный взгляд отца, но не придавала ему слишком большое значение, поскольку не привыкла искать подвоха там, где его, казалось бы, быть совсем не должно. Она и раньше замечала его странное отношение к ней, какое-то болезненное влечение. Том мог неоднозначно касаться ее — положить руку на ее колено, а после, не почувствовав сопротивления, переместить выше на бедро, пока она сидит с ним рядом. Он мог, приблизившись совсем вплотную, вполголоса говорить ей о чем-нибудь (возможно, что-то совсем незначительное), но Катерина в такие мгновения сидела слишком смущенная всеми его действиями, чтобы сконцентрироваться на разговоре. Она растерянно смотрела на него и не понимала, что происходит. Том постоянно дарил ей подарки. Часто это были игрушки, одежда или книги. Как-то он подарил ей нижнее белье. Когда Катерина открыла подарочную коробку, ее удивлению не было предела. Кажется, именно тогда она что-то заподозрила и тревога забилась в голове, позже — в глотке. Когда она стала старше, он начал водить ее по ресторанам. Прошло немало времени, прежде чем она поняла, что отец своеобразно ухаживал за ней. Ухаживал как за девушкой, женщиной. Если бы только она не была в тот момент ребенком… Если бы она не была его дочерью…         Отец дарит ей свою навязчивую ласку, тычется носом под челюстью, снова целует обжигающе. Катерине душно, она задыхается, когда Том наваливается на нее сильнее — так, что воздух покидает легкие.         — Моя маленькая девочка… — произносит тихо, куда-то в шею. Катерина может чувствовать, как он коротко двигает бедрами, — Я так долго ждал этого.          — Папа… — срывается жалостливый хрип.         Ей хочется разрыдаться во весь голос, закричать так громко, чтобы кровь из ушей.         — С того самого момента, когда тебе было двенадцать, — он сжимает ее бок до боли, а после обнимает поперек живота, притягивая к себе ближе, прижимая тесно, что у Катерины больше нет шанса отодвинуться и выпутаться из его рук; его предплечье больно вдавливается под самыми ребрам, вырывая из горла еще один хрип. Она понимает, что он хочет сделать и ее тошнит от этого, — С каждым годом ты расцветаешь все больше. Я думаю о тебе постоянно. Ты занимаешь добрую половину моих мыслей, — он ластится к ней, едва стараясь удержаться от того, чтобы не облизать дочь с ног до головы. Движения его бедер становятся все отчетливее. Она чувствует своими ягодицами, как отец трется о нее все смелее. Том перемещает руку так, чтобы было легче спустить край ее трусов вниз, — Ты такая прекрасная, Катерина.        — Остановись, прошу.         Но у него не получается снять с нее белье, и поэтому он все же вынужден немного отстраниться, чтобы стянуть его сзади.         Вскоре она слышит, как звякает пряжка ремня и как чиркает молния на брюках.         Катерина утыкается лицом в подушку. Ей совсем не хочется думать о том, что будет дальше.         Как долго отец планировал изнасиловать ее? Как долго он выжидал, пока она станет достаточно взрослой для него, чтобы осуществить задуманное и не испытывать вину за то, что овладел ребенком?         «С того самого момента, когда тебе было двенадцать», — роится мысль в голове.         Катерине не хочется существовать. Ей не хочется находиться в своем собственном теле, в своей собственной постели со своим собственным отцом.          — Можешь считать меня сумасшедшим, но ты так хороша, так хороша… — проникновенно говорит Том, прежде чем приставляет член к узкому входу.         Она чувствует у своей промежности что-то теплое и мокрое. Это что-то тычется в нее и никак не может попасть — стенки влагалища просто не расходятся. Том прикладывает усилия, чтобы протолкнуть головку пениса, и все, что это вызывает, лишь дикую режущую боль.          Катерина крепко зажмуривается и сжимает кулаки до побелевших костяшек. Все ее тело напряжено от макушки до пальцев ног. И Тому это явно не нравится, потому как он шипит:         — Будь хорошей папиной девочкой. Расслабься.         Но Катерина не может, да и не хочет потакать ему. Все, чего она бы хотела — прекратить это немедленно. Но у отца явно другие планы, поскольку она ощущает, как он снова пытается проникнуть внутрь. То давление, которое она чувствует между ног, совсем не приятное, оно обжигающее и саднящее. Ей чудится, будто Том пытается натянуть на себя совершенно неподдающуюся кожу; она растягивается, но не вокруг него, а наоборот, под его натиском тянется вместе с ним вперед и не хочет раскрываться. И он готов порвать ее насквозь, чтобы добиться желаемого.         Когда ему все же удается проникнуть в нее хотя бы на миллиметр, Катерина раскрывает рот в немом крике. Она вскидывает голову, едва не захлебываясь собравшейся во рту слюной, и прогибается в пояснице, приподняв бедра — в такой непонятной и изломанной позе она застывает на мгновение, скованная болью.         Она бьет ногой по постели, когда ощущает, что отец понемногу проталкивается глубже.         — Перестань, — хнычет, — Мне больно! Вытащи! Вытащи его!         Стенки вагины неохотно поддаются движению члена, натягиваются до такой степени, что Катерина думает, что еще немного и в ней что-то порвется (если не уже). И действительно, стоит Тому толкнуться совсем немного вперед и внутри будто что-то обрывается.         Она дышит через раз и старается отвлечь себя мыслями о чем-нибудь постороннем, не связанным с половым актом, но так или иначе все равно возвращается к тому, что убивает без ножа. Катерина чувствует себя, может, не оскверненной, но истерзанной как самый настоящий живой труп — с распоротым брюхом и вывернутыми наружу органами.         На удивление Том входит в нее аккуратно, больше не усиливая напора, но это не значит, что ей не больно ощущать, как его член распирает ее изнутри.         Он замирает тогда, когда она взвизгивает, может быть, понимая, что дальше протолкнуться уже не сможет — он вошел всего наполовину.         Том дает дочери немного привыкнуть к своему органу. Он слышит, как она начинает тихо всхлипывать, и только отпускает ее запястья, позволяя принять удобное положение. Катерина сразу же подминает одну затекшую руку под себя, а другую, согнув в локте, кладет рядом с лицом. Тома преследует мысль, что она бы прекрасно сжимала в кулаке простынь или край подушки, срываясь на великолепные громкие стоны. Он бы хотел это увидеть. Но все, что он пока наблюдает — свой испачканный кровью член, когда делает пробный толчок.         Предугадывая, что Катерина, вероятно, попытается встать, он ложится на нее, прижимается к ее спине своей грудью и поглаживает по талии крайне ласково. Он целует дочь в шею, оставляет стремительно алеющий засос. Катерина же может сейчас только бесшумно плакать.       — Тише… Тише, моя маленькая принцесса, — успокаивающе шепчет на ухо.         В Катерине его слова вызывают рвотные позывы.         Том все еще разговаривает с ней как с маленькой девочкой, для которой быть принцессой или малышкой в глазах папочки — верх счастья; самый искренний и любимый комплимент.         Она когда-то была этой девочкой.         Катерина возится под отцом, и постепенно она привыкает к тяжести его тела на себе, но уж точно не к его члену. Для нее он огромный, он давит ей на что-то внутри, из-за чего появляется ощущение, что она сейчас обмочится. И когда Том поначалу совершает мелкие фрикции, это не приносит ей ничего кроме жжения.        Она чувствует головку его пениса, как она упирается совсем глубоко — так, будто хочет пронзить ее матку.          Отец двигается медленно, насколько это возможно, но для нее все равно слишком быстро. Слишком резко. Она может только тяжело дышать, жмурясь и упираясь влажным лбом в подушку.       Катерина чувствует его толчки внутри себя и ей почему-то кажется, что она не сможет заниматься сексом с кем-либо в будущем, не вспоминая о своем отце, потому что она будет представлять, что это он, а не кто-то другой, с кем ей было бы хорошо и приятно.       В перерывах между тихими постанываниями Том говорит ей, что сделает так, чтобы она получила удовольствие от их грязного, мерзкого сношения. Ему нравится то, как дочь в это время начинает всхлипывать все чаще. Ему нравится, что она начинает сжиматься вокруг него все сильнее, отчего ее влагалище становится еще уже. Он продолжает говорить ей странные и пугающие вещи, наслаждаясь тем, как она мелко подрагивает и хнычет в подушку. Он смотрит на ее трясущееся плечо и делает особенно глубокий толчок.         Катерина не уверена, он действительно считает, что способен заставить ее кончить или просто издевается?          Постепенно Том прибавляет темп, но лишь для того, чтобы приблизить собственный оргазм.         — Хочу кончить в тебя, — внезапно оповещает он, — Хочу, чтобы моя сперма смешалась с твоей кровью и вытекала из твоего влагалища, — делится своей давней фантазией, от которой у Катерины бегут мурашки по коже.          Том любуется дочерью как маленьким произведением искусства, слепленным им лично, созданным из багровых отметин и синих сеточек вен на шее. Выступающие позвонки — он мог бы пройтись подушечками пальцев по ним, очертив каждый.       Катерина понимает, что отцу вряд ли нужно ее разрешение на то, чтобы излиться в нее и этим истерзать еще больше, но она все равно протестует:         — Нет, пожалуйста!       Том нещадно врывается в нее, не жалея вгоняет член с хлюпающим звуком. А потом, содрогаясь, делает свой последний толчок и замирает ненадолго внутри.         — Господи. Я так люблю тебя, милая.       Катерина чувствует, как что-то течет в ней; орошает искалеченные стенки.       Он действительно кончил внутрь.       Она сравнивает его семя с моментом, когда приходят месячные — так же ненавистно и отдает нелепым теплом.         Том переворачивает ее на спину совсем не бережно, вновь до боли сжимая ее тело, сминая; жадно втягивая носом воздух — спертый, затхлый. Он слишком опьянен ею; неведомое что-то сдавливает с двух сторон его безумный рассудок, делая еще более несдержанным, как в тактильной ломке. Взъерошенные вихры волос, капли соленого пота на лбу, расцветающие уродливые синяки, жесткая постель.         Заплаканными глазами Катерина смотрит на него, когда он глядит на нее в ответ. И мелькнувшие крупицы здравомыслия загораются где-то на дне темной радужки, пляшут в мрачном, обреченном танце. Нет ничего обреченнее, чем осознание всего того ужаса, который вовсе не хотел создавать в ее голове, в ее душе, в ней самой. Изломанная личность плачет под ним, изломанное тело с угловатыми линиями лежит не сопротивляясь. И только губы искусанные тихо шепчут:         — Папа, пожалуйста…         Голос срывается на шепот не потому, что она боится разрушить атмосферу воцарившейся тошнотворной иллюзорной влюбленности, а потому, что боится так скоро вновь потерять осмысленный взгляд.         Липкие от слез щеки. Запястья, украшенные отпечатками чужих пальцев. Бледность. Цветовая гамма варьируется от темно-синих до насыщенно розовых. Она в самом деле выглядит ужасно, и Тома медленно, но верно начинает потряхивать от ее вида.         Катерина тянет к отцу свою тонкую детскую руку, кончиками пальцев касаясь его предплечья. В дрожащих конечностях нет уверенности, только намек на болезненный спазм. Ей больно: где-то в самом низу живота что-то надрывно пульсирует; саднит промежность нещадно. Заляпанная простыня в багровых тонах. И между ног все измазано алым.         На лице Тома проскальзывает сожаление. Настоящее или нет — Катерине уже все равно.          Он ощущает весь спектр своих неправильных, ложных эмоций. И возможно, его скоро начнет разрывать от омерзительности своего поступка. Возможно, Том будет готов сам себя размазать по стенке, биться о нее головой, бросаться в надежде разбить в кровь кулаки и нос; изуродовать себя точно так же, как и свою разделенную на множество частей душу. Ледяная маска садиста расколется, заменяясь маской горечи. А все потому, что он осознает, что дочь никогда его не простит. Но разве это важно, если существует способ лишить человека воспоминаний? (даже если он никогда им не посмеет воспользоваться).          Стремительно вскрывая череп, предварительно снимая скальп, ядовитые змеи шепчут, что стоит заняться делом. Они оплетают шею, крепко сдавливая горло и опасливо шипя где-то над ухом. Такая нужная теплота взгляда, не успевшая укорениться в сознании, но успевшая хотя бы на короткий миг появиться в нем, сменяется прежней холодностью за долю секунды.          Эта серость, грязь, слабость…         — Я умоляю, не надо.         Глаза снова наполняются слезами.          Она одергивает руку, словно прикосновение к отцу способно вызвать адский огонь и сожрать ее заживо.       Но Том только снимает до конца ее трусы, чтобы отбросить подальше.         — Ты все еще не кончила, — он разводит шире ее ноги, погладив по внутренней стороне бедра исключительно ласково, — Моя оплошность.          Опуская ладонь на промежность, собирает пальцами выделения вместе с кровью, надавив слегка на саднящий вход, чтобы после размазать их по половым губам и клитору — скользнуть совсем мягко, аккуратно.         Неприятно.         Том подносит окровавленные пальцы к губам, размазывает по нижней; кончиком языка пробует на вкус.          Это не совсем тот вкус крови, который он помнит. Это что-то новое, что-то смешанное с выделениями из влагалища, может, со спермой, что-то слегка кислое и нет одновременно вместе с отдаленным вкусом металла.         Катерина больше не узнает его. Это совсем другой человек — не тот, кто заботился о ней, не тот, кто поддерживал и просто был рядом. Это кто-то иной, кого она никогда не знала, кого никогда не видела за безупречной оберткой, состоящей из строгих брюк и рубашек. Вечно идеальный. Элегантный в своих манерах и жестах. Его идеальность закончилась, когда он посмел сделать то, что сделал. И ее мнение о нем изменить уже не представляется возможным.         Они оба друг друга удивили.         Катерина решила попытать удачу, когда Том снова начал устраиваться между ее ног, размазав кровь по ее лобку, пока вытирал свои пальцы. Она не должна допустить, чтобы он еще раз впихнул свой член в нее, чтобы снова мерзко двигался в ней и рвал-рвал-рвал — по швам и несдержанно.         Превозмогая боль, стараясь абстрагироваться от нее и от происходящего, ей ничего не мешало в данный момент со всей своей оставшейся силы пнуть отца в живот или в грудь ногой, пока он пыхтел над ней, усердно пытаясь протиснуть все еще туго входящую головку. Даже если ей придется ударить его с десяток раз, она не остановится, ровно как и он не думает прекращать все это издевательство.         В эту ночь она повзрослела.         Катерина собралась с мыслями и, хорошенько прицелившись, ударила отца. Но удар этот показался ей совсем слабым, Том даже не шелохнулся, только посмотрел с раздражением (вряд ли ему стало больно). Он виделся ей совсем непробиваемым, точно деревянный манекен, не чувствующий ни своей, ни чужой боли. Абсолютно бесчувственный как физически, так и ментально. Кусок мертвого-живого тела и ничего больше.         Она пнула его еще раз, уже другой ногой, но Том по-прежнему никак не отреагировал, хотя мог бы совершенно спокойно схватить ее и тут же усмирить.         Ситуация требовала играть на опережение: пока отец находился в замешательстве от ее выходки, Катерина, завозившись, удачно соскользнув с кончика члена, резво перекатилась набок, а затем неаккуратно рухнула с кровати на пол, сильно ударившись локтем. Но какая-то ссадина отнюдь не могла сравниться ни с какими травмами и разрывами ее половых органов.          Она зашарила руками по полу, пытаясь отыскать свою волшебную палочку, бесцеремонно вырванную из рук некоторое время назад и отброшенную куда-то вглубь комнаты.         Расширившимися от липкого ужаса, не менее липким слоем накладывающегося на забившуюся тревогу, своими бездонными зрачками, Катерина всматривалась в пространство перед собой. Она старалась не думать о том, как сперма отца течет по ее бедру, пока она в суматохе ползает на коленях.         Темные мысли заполнили черепную коробку, голова загудела от количества заклинаний, подбираемых для защиты.         Она услышала резкий выдох сзади. За ее спиной Том наблюдал за ее нелепыми попытками уползти от него подальше. Он все еще не пытался схватить ее ни за лодыжку, ни за одежду. Он просто смотрел, тихо хмыкнув себе под нос. Возможно, даже наслаждался этой ситуацией. Возможно, он находил это забавным.         Зашуршала постель. Катерина напуганно дернулась. Она никогда не думала, что когда-либо ей придется защищаться от своего отца; она никогда не думала, что ей придется отбиваться и судорожно искать свою палочку в полутьме, чтобы вскоре наставить ее на близкого человека.        Но был ли он теперь ее близким человеком?..         Слезы крупными обжигающими каплями разбивались о пол словно хрусталь. Совершенная чернота распространилась по венам, стоило наконец обнаружить искомое.       Катерина заплакала сильнее, зарыдала навзрыд, заходясь в частых вздохах, задыхаясь от душащих слез и болезненно спазмируещего горла, в дрожащих пальцах сжав крепко древко палочки.         Катерина испытала облегчение. Но явно не то, которое ожидала испытать.         Тяжело дыша, ловя ртом воздух, она попыталась встать на ноги, когда волна глухой боли прошила тело; натянутыми нитями, что вот-вот оборвутся, она завязалась в тугой узел внизу живота.         Том внезапно схватил дочь за волосы почти у самых корней, с силой оттягивая назад, поволок к кровати. Катерина упустила момент, когда он оказался совсем рядом с ней. И только она успела схватиться за грязную простыню, как что-то ударило в висок…         В глазах померкло.