Божество, у которого есть глаза

За спиной как то обречённо закрывается деревянная дверь. Парень медленно ступает босыми ногами по ледяному кафелю, стараясь нащупать вытянутыми ладонями хотя бы какую-то стенку или сидение. Дазай напряжённо поджимает губы, стараясь направить всю свою концентрацию на новое для него помещение. Здесь все ощущается не как обычно, не так, как у людей. Приходится испуганно выдохнуть от резкого запаха искренней чистоты и свежести. Вдохни ты его ещё раз и кажется заморозишь до мёртвого лёгкие, которые сейчас просто приятно покалывает. Становится слегка прохладно, что почему-то мешается с чувством ожидания и трепетом в невероятную смесь. Дазаю от чего-то не страшно, не сейчас. Его на входе, несколько минут назад, предупреждал об ужасе добрый старик, обещавший покалеченную жизнь, если тот вернётся обратно. Он выглядел так забавно и чудно, что верить его искренним словам почему-то не захотелось, зато было приятно принять из морщинистых рук кусочек шёлковой ткани, с просьбой повязать его вокруг глаз перед тем, как тот войдёт в церковь. Даже сейчас Осаму глупо сдерживает в себе желание упасть, когда случайно скользит ступнёй по мокрому полу. Он не пойдёт обратно, при всём неудобстве идея развернуться ему не нравится. Даже если он пытается опираться на слух, кожу и нос. Даже если он ничего не видит. Даже если знает, что за ним давно наблюдают. В старой церкви с потолка тихо капает после недавнего дождя. Крыша тут совсем просела и обветшала, а золотой верх и кирпичные стены совсем не отмыть от черной грязи. Чьему имени посвящено это здание? Стоит только задуматься об полной истории с кучей имён и определённых дат, как ему становится скучно. Дазай честно не знает сколько она тут стоит. По виду и облупленным камушкам снаружи ей осталось недолго, если конечно скупые люди не выделят хотя бы одну йену на скромный ремонт. Парень сейчас задумывается, как давно тут нет чудных монахинь и серьёзных стариков? Его бабушка часто ходила в красивые большие церкви, они были увешены иногда смешными, но слишком скучными иконами, а ещё в том помещении часто ходили очень красивые, но слишком надменные девушки в чёрных одеяниях. Ещё маленький он гордо улыбался им вслед, чем вызывал некий стыд у бедных стариков. Подумав о детстве и нынешнем положении сейчас, Дазай за три шага для себя понял, что возможно их тут никогда и не было. Парень почти уверен, что петляет из стороны в сторону, слоняясь в тесном пространстве "без стен", так, что давно бы наткнулся на какую нибудь стойку для книг, низкие ряды сидений или даже подъем к жертвеннику. Вздох срывается с губ, когда сквозь плотную, перевязанную в несколько раз ткань Осаму видит движение и тихие, медленные шаги вперёд. "Бог, у которого есть глаза" действительно существует? Ещё до его рождения ходили громкие разговоры на несколько маленьких деревень в округе. Слишком старая байка о том, кому на самом деле принадлежал покой этого маленького здания. В приятном и спокойном детстве мама поглаживала его по голове перед и сном рассказывала о парне снизу, который никогда не поднимется наверх, осев до конца своего чистого терпения в построенной для него же церкви. Раньше над входом было написано "С чистым помыслом, с искренней душой", придуманное первыми проходимцами этих краёв. Двери с железными вставками на ручках всегда были открыты для нуждающихся. У него не существует точного имени, никто толком не знает как он выглядит, зато всем известно о его глазах. Первое и самое скромное, что скажут и нем, это то, что они есть. Яркие, до буквального безумия красивые, прям как в сказках. Старые девы описывали их как то, к чему слов ещё не придумали, но подробно было бы слишком долго. Цвет у них какой то мифический и сильный, с учётом серьёзного и внимательного лица. Только шёпотом ещё упоминали после длинной речи, что они по выходным были злые и уставшие. То ли это дело в чрезмерной вере в него и непроходимых очередях на разговоры, то ли в том, что он не так уж и сильно отличался от людей, стараясь каждый день как в последний. Путники раньше заходили к нему часто. Просили благополучия в жизни своей и семейной, верили в честность и правдивость советов, а ещё часто окупали внимание подношением в виде урожая, если тот имелся и небольших, но заработанных потом и кровью монетах. Конечно была обратная сторона красоты и любви к неизвестному. Некоторые после встречи теряли путь за постыдным грехом. Паренёк он красивый, не самый сильный и могучий на вид, даже жеменный по чужим рассказам и воспоминаниям. Его доброта и нежная улыбка отпечатывалась в памяти некогда детей, вселяя им веру и силы на помощь другим. Но было одно правило. Он никогда не соглашался на игры с людьми, где существовала похоть. Мама говорила, что у таких мерзавцев взгляд всегда был недобрый. Даже скорее грязный и не имеющий почти хорошего. От таких обычно прятались по вечерам женщины, затаскивая по домам всех понимающих ребят. Будь они самые трудящиеся на поселение, но судили их по внешним поступкам. Бог обозлился на таких, считая верным казнь жизнью. Парень просто пленил глазами, затягивал ночами за собой, говорил так, как не умеет никто, а потом выкалывал залитые стеной разврата очи, оставляя себе тела "до тёмных времен", которые даже за спиной никто не обсуждает. Тогда это пугало всех знающих. Конечно деяния бога были самые чистые и самые правильные, но они вселяли настоящий ужас в тех, кто ещё раз пытался смотреть ему в глаза на исповеди. Молиться всё же надо было, как ни крути, даже если страшно и неприятно. Пошли ужасные слухи из вне, где говорилось о том, что наказание ждёт всех за скрытые секреты от неизвестного, которые кому то было стыдно говорить. На чистую совесть нашлось мало, от чего неверным себе завязывали глаза перед входом, говоря что нужно просто идти, пока не дадут знак продолжения. Дальше никто не знал что происходило, исповедавшиеся молчали, если вообще приходили обратно. Дазаю почему-то не страшно идти вперёд, даже когда он вспоминает наставления матери и разговоры на хуторе со старыми мужчинами в подростковом возрасте. Ему, между прочим, такая история почему то нагоняла смуту. Кажется что есть ещё занавесочная правда, о которой не хочется верить в разговоре, но если так, то можно ли полагаться на речь в целом? Мнения о неизвестном менялось со взрослением Дазая. Ему даже сказали как-то "В бога веры нет, возможно его и не существует", от чего в душе неприятный осадок, а ещё осуждающий взгляда. Однако с того момента на входе висели не слова, а цепи, болезненно сковывающие двери до ржавой корки на стыках петель. Повязка на глаза давит противно, будто и не должна сейчас сидеть на нем, а когда Осаму пытается сделать ещё один несколько уставший вдох, то резко вздрагивает, останавливаясь на месте. Голова резко начинает кружиться и парень с концами теряется в незнакомом пространстве. Запах сильно поменялся за одну секунду и, кажется, теперь воздух давит на него так, словно заставляет упасть вниз, прямо к зелёному налету и сырым пятнам после дождя. По лёгким тревожно бьёт смесь табака, а ещё вкусных, но уже гнилых яблок. — Зачем пришёл? Ты грязный. Ладони, что так долго, по его личным ощущениям, искали опору наконец-то цепляются за что-то мягкое, похожее на одежду. Тёплых щек тихо касаются нежные руки. Дазай задерживает дыхание, резко задумываясь над тем, о чем только что себе надумал за всё это время, почему то улыбается на слова и как то слабо льнёт вперёд, требуя чуть больше ласки, от чего его грубовато останавливают. В церкви теперь стоит неловкая тишина, только сзади падает на пол несколько капель. Пальцы почему то сжимают кромку рубашки, парню искренне хочется снять теперь уже не такую приятную повязку и узнать, к кому же он пришёл, и у кого из них ещё есть глаза. Кожа приятно горит под такой же, неизвестный спускается руками к ушам и аккуратно мнет мочки некоторое время, а потом несильно притягивает к себе, удерживая за подбородок. Нетронутая ткань удивительно слабнет в кудрявых волосах, от чего даже удивлённо открывается рот. Дазай клянётся, её не трогали, она сама по-невероятному готова упасть вниз, если он чуть двинется в сторону. —Я хочу увидеть тебя, мне казалось, что ты не существуешь, — парень говорит честно, имея сильное желание к диалогу, а ещё открытым ощущениям. —А мне казалось, что я не хотел никого сегодня видеть. Они не двигаются, обдумывая ситуацию под разными углами так, что кажется Осаму запутался. Шелк приятно проходится по ресницам и небольшой её кусочек всё же бесшумно падает на плечи, так плавно, но неожиданно, что в итоге руки на щеках вздрагивают. Дазай всё так же улыбается, он не закрывал глаз, ждал чего-то и сейчас точно смотрит вперёд. Он видит кого-то. Видит жизнь. Кажется теперь понятно о каком невыразимом говорят люди, вспоминая былые года. Перед ним буквально море, небо, наверное даже слова "чистота" и "любовь" почти выходящие к рамкам белого поля. Осаму видит яркое обрамление, небольшие завитки, ползущие к верхнему веку, но сейчас он не смеет пойти дальше, чтобы увидеть всего полностью. Он сейчас не смеет уйти от чужих глаз. С губ слетает тихое, понятное, как кажется, только ему: —Я хочу, чтобы ты меня забрал. Ты красивый. Слова такие честные, но они так глупо звучат, что хочется засмеяться. Неизвестный смотрит на него странно, будто не верит в то, что это реально, хочет переспросить, а потом презрительно фыркает, как по - доброму мягко толкая его назад. —А ты страшный. Буквально. Я не вижу в тебе ничего, что могло бы понравится людям, — он на несколько секунд поджимает губы, формулируя какую-то мысль, при этом, всё ещё смотря в глаза. Дазай не может сказать точно, но кажется, что в нём пытаются что-то рассмотреть, заглядывая почти что в душу. Веки приподнимаются удивлённо, следом хмурятся брови, а на мгновение в больших зрачках стекается что-то очень нежное — Но у тебя почему-то есть то, чего не было у них. Это меня несколько пугает. Он стремительно передвигается ближе, смещает одну ладонь на затылок и заставляет Дазая наклонить в голову. Они почти сталкиваются носом, но в этом нет ничего интимного, от чего меркнет даже добрая улыбка на лице. Неизвестный склоняет голову и в сторону и щурит глаза, когда Осаму зеркалит его действия, он тихо, на грани адекватной слышимости, шепчет ему в губы: — Честно, Я вижу твои глаза и от того не хочу оставлять тебя здесь. Всё происходит слишком быстро, парень не знает куда себя деть, потому что боится даже моргнуть. Настолько всё живое и ненастоящее одновременно. Ему страшно потерять контакт. До головы ещё не доходит осознание, что он, простой деревенский парнишка встретил того, кого даже сейчас за душой называют богом. Пальцы на ногах поджимаются, видеть то, чего не захотели видеть другие, быть касаемым тем, чего касаться перестали, всё так слишком, что даже не хочется перечислять причины. Но его слова отдаются гордостью и неким восхищением. Истории людей, которые сплетали в одну, не увиденную другими от неимения глаз, кажется замечает Дазай. — Можно два вопроса, пожалуйста? Неизвестный почти сразу убирает руки и отодвигается назад, давая сделать спокойный вздох. Он какое-то время смотрит в пол, думает о решении, но замечая слишком добрый взгляд, кивает. — Давай, но учти, это будет последнее, о чем мы сегодня поговорим. На лице цветёт воодушевления от того, насколько невероятно происходящее. Осаму даже теряется, совсем забывая, что хотел сказать до этого, но снова приходит в себя, ощущая некий стыд. —Как мне тебя звать? —Чуя, зови меня Чуей. Мне кажется, что уже нет смысла для официальной речи, тем более было бы нечестно, знай имя только я. Теперь уже не совсем неизвестный перед ним становится более открытым. Дазай замечает на нём длинную белую рубашку, а сверху что-то похожее на плащ или подобие пледа. Приходится ещё с несколько секунд обдумать второй вопрос, который всё не может сорваться с языка. Перед ним нет сейчас никакого искусителя, Чуя честен с ним, но требует того же в ответ, а ещё, они совершенно одни в этой церквушке. Только сейчас приходит осознание глупости его детской веры. Как люди могли знать о выколотых глазах, не заходя туда от страха? Как они могли вешать на него клеймо низшего, когда даже нет видимой причины. Осаму невежественно долго высматривает помещение за парнем, думая о своём, что даже получает в плечо лёгкий удар и осуждающий взгляд. —Прости, пожалуйста. Мне не давала покоя информация о трупах без глаз и если ты мне потом скажешь что съел их и поэтому я никого не вижу, учти, я буду расстроен. Раз ты мне дал право на последний вопрос, то будь со мной честен. Ты же прекрасно знаешь о том, кем тебя зовут за стенами, ты видел страх в глазах, но ничего не сказал. От чего же ты дал людям исказить историю? Мне правда интересны мотивы, всё же ведь не так, как говорят люди, я знаю что я прав. Чуя смотрит на Дазая теперь растерянно. Он ожидал вопрос о жизни, возможно о смерти, но никак не упрёк в слухах и его отношению к ним. Попросили быть честным и он теперь не знает что говорить, не виляя от ответа. Потому что большие тёмные глаза видят его. В них есть что-то прекрасное. Что-то о ночи, о тишине, а ещё о горе, только отчаянном. Будто вопрос не о боге, а о душе. Есть ли она у Чуи? О да, определённо, поэтому он и не знает как ответить. —Я не знаю. Это самый честный мой ответ, который я смогу тебе выдать. Мне слишком нравились люди, как бы то ни было, но счастливый взгляд всегда был лучше никакого. Люди красивы собой, у них душа есть интересная. Я буквально не видел ни у одного из животных столько эмоций и мыслей, как у вас. Они все не без греха, у всех есть страхи, а ещё секреты. Да кем я буду, если попрошу вывернуть мне их. Даже у детей есть то, что они могут сказать только одному себя, а кто я, чтобы просить их об этом. Для меня жизнь была в том, чтобы видеть зеркала и любовь в них. Мне неинтересно было слушать, слушать умеет каждый, а вот увидеть что-то, что выражает эти слова, уже совсем другое. Мне было страшно потерять их, но когда я начал что-то делать, они уже закрыли мне кислород. Кто бы стал осуждать тех мразей за желание? Вы? Я тебе скажу так, все хотели, а они особенно, но никому в глаза этого не говорили, только мне. А я принимал, просто отказывать умел. Я за отказ стал самым ужасным существом для них, а ещё никем для себя. Тебя устраивает такой ответ? Бинтованные руки как плети ложатся на бледные и тонкие запястья. Дазай услышал, то, что и называется наверное "душой", только вот не столько речью, сколько картиной. У Чуи лицо скривилось, он на ходу вспоминал всё, что помнил о себе, о людях. О том, что посчитал для себя любовью, оставляя на стыке адекватного отношения. Его отвергли за то, что у людей не вызывает никаких эмоций, так можно ли их назвать людьми? То, о чем выливали себя они и в корне не стоит с тем, на что поставили чувства такого же как они. Нет, даже лучше. Чую нельзя сравнивать с теми, кто не понял, где находится душа. Дазай пленен мыслями, он буквально шокированно, но с тем же возмущённо правильно смотрит в чужие, но такие родные глаза, что видит, как они начинают смеяться. Чисто, немного по-детски, но счастливо, они смеются так, как не смеялся бы кто-то плохой. Да боже, он же рад тому, что его поняли, и самое важное, дали ему ответ так, как он хотел этого. В груди спирает от счастья и радости, это так интимно и приятно. Будто у него появился секрет, который он делит сейчас с кем то, считая это особенным, тем, что другие не узнают. Тёплая светлая ладошка скользит в сторону больших пальцев и берет руку в свою, затягивая Дазая к выходу из церкви. Он напущенно цокает, когда тот ещё стоит на месте, обдумывая всё, но всё же довольно улыбается, когда ещё раз видит чистые, такие искренние глаза. Чуя сам хочет кричать от радости, кричать так, как до этого не кричал ни разу. Душа Дазая темнее других, но тот совсем другой. Он пришёл рассказать не о себе, а послушать о нём. Узнать его, понять что чувствовало само божество и понять за какую правду ему держаться. Судя по тому, как много среди пустых и одновременно наполненных глаз сейчас чистого воздуха и счастья, Осаму что-то принял для себя и обязательно расскажет это и душой, и словами, но это будет позже, Чуя уверен в нём. —Так, горе - романтик, ты обещал мне покой после двух вопросов, почему я ещё вижу тебя здесь? Вали давай, не разрушится эта махина к следующей встрече, ты только не забывай обо мне. Это важно. А он и не забудет. Осаму теперь ничего не сможет забыть о нём. О них. Сейчас такое большое количество эмоций мешается внутри, что Дазай даже не замечает, как чужая рука пропадает из его, а потом ещё подталкивает его в спину, к уже открытым дверям. В тех есть пространство только для парня, а закрывать за ним будут так, чтобы чужие любопытные взгляды не видели больше, чем можно было сейчас. Приходится в последний раз обернуться назад, чтобы увидеть, как Чуя лениво машет ему рукой, терпеливо ожидая его ухода, при этом от света отходит подальше. Они оба так счастливы, что Осаму клянётся, он никому не расскажет. Тихо выйдет отсюда, пропустит полных от ожидания людей мимо себя и с глупым лицом побредёт туда, до куда только дойти сможет. А в голове удерживает только мысль: Мы пообещали друг другу ещё одну встречу, я подарю ему миллиард своих взглядов и ещё столько же новых и забытых им чувств.