Отдыхай

Чайлд опускает ладонь и осторожно убирает дорогие украшения из волос Панталоне — темные пряди тут же рассыпаются по плечам. Он устал — Чайлд не спрашивает, не говорит ничего, лишь пальцами в волосы зарывается, расчесывая спутавшиеся локоны. Панталоне молчит, дышит тихо-тихо и голову расслабленно на его колени откидывает. Глупый, какой же глупый, ну зачем так себя мучить каждый раз — Чайлд пальцем легонько по темным кругам под глазами ведет. — Ты обещал заканчивать пораньше, — наконец ворчливо тянет он, снимая с Панталоне очки — цепочка тонко звякает, ударившись о кольцо на его пальце. — Я немного задержался, — глухо и тускло — и нет в его голосе привычной сладости. У Чайлда сжимается сердце. — Три часа, — Чайлд вздыхает — мягко, ни в коем случае не обвиняя, — это немного? Панталоне улыбается одними уголками губ и к руке горячей прижимается щекой. — Возможно, я снял часы в своем кабинете. Ах, вот оно что. Чайлд возмущённо вскидывает брови, заглядывая в уставшее-довольное лицо — приходится наклониться, чтобы поймать этот бесстыжий взгляд. Часы он, значит, снял. За временем он, значит, не уследил. Сколько же он за работой просидел, если... Чайлд хмурится. — И сколько же ты тогда работал? Панталоне молчит. Щурит вдруг глаза, зевает, отворачивается и лицом к животу его жмется, пряча — о, Чайлд знает, — ухмылку. — Отлично. Здорово. Я просто спрошу у Пульчинеллы. Чайлд сверлит взглядом висок — бессовестный, как есть бессовестный. Стоило просто отлучиться на задание, маленькое, крохотное совсем задание — и Панталоне снова запирается в своем кабинете с кипой бумаг. Ох. Так. Он ведь уехал на задание два дня назад, и в то утро Панталоне, оставив у него на щеке быстрый смазанный поцелуй, как обычно скрылся за дверями кабинета, и. Да не может быть. Нет, нет-нет, не мог же он эти два дня и правда... — Панталоне. Чайлд легонько царапает ногтями затылок — ох, он же прекрасно знает, что Панталоне его слышит, нечего тут перед ним! — Панталоне. Ты снова заработался. Да? Отвечай. Да? Конечно, да — Чайлд же видит. Не может не, когда под пальцами холодная кожа да бледные губы, когда Панталоне снова так измотан, что даже не пытается с ним спорить, не вьется ядовитой змеей, не изливает липкую сладость каждым своим словом — ну как тут не увидеть? — Немного, — ухмылка все еще дрожит на его губах, когда он едва поворачивает голову, чтобы украдкой заглянуть Чайлду в глаза, — все в порядке, я просто устал. Просто устал. — Просто устал, значит, — Чайлд не хочет говорить о таком именно сейчас, но все равно хватает Панталоне за щеки, заставляя полностью повернуться к себе, — Панталоне, тебе сколько лет? Ты же знаешь, что это все не... — Тридцать семь, — смешком срывается с губ — ох, и у него ещё силы есть, чтобы смеяться! Чайлд хмурится. Словно ребенка отчитывает. Эй, да даже его младшенькие понимали, как важны хороший сон и регулярное питание, но нет же, Панталоне, вечно занятой Панталоне, слушать его даже не собирается! Хуже малышни, прости его Царица, и ведь взрослый серьезный человек. Издевается только — и улыбку свою возмутительно прекрасную давит. Ах, знали бы остальные, каким вредным и по-детски упрямым может быть сам господин Девятый Предвестник. Уши бы надрать бессовестному. — Тебе повезло, — медленно тянет Чайлд и на щеки пальцами давит, — что я слишком сильно люблю тебя, чтобы бить. Панталоне охает притворно, хватаясь за грудь — Чайлд видит краем глаза, как у него дрожат руки, и едва заметно выдыхает. — О, душа моя, что бы я делал без твоей любви. От голода бы помер над своими бумажками — Чайлд едва сдерживается. Вместо слов он лишь вновь наклоняется, осторожно и нежно целуя в лоб. — Спи уже. Позже поговорят, позже Чайлд его как следует отчитает, а пока и правда — пусть спит.