Étudiant d'échange

Узнав наконец настоящее определение этого злосчастного японского суффикса от Куникиды, Накахара решил заново записать его правильное значение. Он залез рукой в карман своего небольшого рюкзака, собираясь достать свой блокнот. Для него у Чуи был отдельный карман. И какова же была его паника, когда француз его не нашёл! Он стал судорожно воротить карманы своих брюк, после чего перекопал весь свой рюкзак и, не найдя блокнот и там, рванул обратно в аудиторию с величайшим риском вновь потеряться. Накахара заскочил в помещение и стал осматривать каждый ряд, начав с того, где он сидел на паре, чем привлёк внимание профессора. — В чём дело, Чуя? — Рембо, попивающий горячий кофе, смотрел на бегающего по аудитории Чую, как на носящегося по квартире маленького щенка. — Я потерял свой блокнот.. будет очень плохо, если я его не найду! Вы его, случайно, не видели? — Нет, к сожалению. Уборщица была здесь, но ничего не находила. — преподаватель покачал головой, проявляя сочувствие. — C'est mauvais. Но спасибо. — Накахара озадаченно нахмурился и вышел из аудитории. По мнению Чуи, он уже более менее ориентировался в пространстве, поэтому смог бы найти аудиторию, как в народе говорится, avec les doigts dans le nez. Однако самоуверенность ему не помогла, и вот рыжий уже стоит под окнами своего нового университета, не понимая, как он тут оказался. При нём лишь была бумажка с планировкой здания корпуса, которая подозрительно лежала на полу возле аудитории. Француз осматривается. Теперь это здание уже не выглядит таким устрашающим, а всего лишь кишащим полнейших идиотов наподобие Дазая. И как обычно он, лёгок на помине, выглядывает из окна с до боли насмехающимся видом. Он почти что перевешивается и вот-вот упадёт, но неизвестно, какие этого чертя вообще неведомые силы держат. — Ой, это же Чуя-чан! Как же ты там оказался, бедненький? — это совсем не выглядело как сочувствие или сожаление со стороны бинтованного, скорее как полнейшее издевательство. Эта безобидная, скажем, манипуляция была рассчитана на выведение Чуи из себя. Ну и она, конечно, сработала. — Ты полнейший идиот! Как я только мог тебе поверить?! — Чего-чего?! Я ничего не делал! — наигранное удивление Дазая говорит о своей наигранности само за себя. — Это же ты подложил мне неправильную планировку первого корпуса, баран?! — пока Чуя кричал на торчащего из окна Осаму, показывая ту самую бумажку, на него всё смотрели другие студенты. — Ладно, ладно, сдаюсь. Ты такой догадливый, Чуя-чан! — И перестань обращаться ко мне, как к ребёнку! — О, так ты узнал? Быстро учишься. А теперь поскорее возвращайся, ведь я что-то нашёл. — Дазай ехидно улыбнулся, вертя в руке блокнот. Рыжий посмотрел на него округлёнными глазами, как понял, что это его собственный блокнот. Блокнот Чуи, который каким-то образом оказался у этого бинтованного чудика! Рыжий тут же понёсся обратно в кампус, даже меньше всего беспокоясь о том,  что может вновь потеряться. Он как-то сориентировался и быстро добрался до аудитории. Все остальные уже ушли на большой перерыв. Чуя застыл, не в силах сказать ни слова. Перед его глазами открылась картина маслом. Дазай был там совершенно один. Он просто в полоборота сидел на подоконнике, ухмыляясь с некой приторной сладостью. Солнечный свет мягко ложился на молочную кожу, размашисто и тепло поглаживал по щеке, пока бежевый занавес слегка колыхался от лёгких дуновений прохладного ветра. Шатен держал в руке зелёный блокнот: тот самый, который так отчаянно искал Накахара. — Знаешь.. я же тоже немного смыслю в сфере лингвистики. Иначе, как ты думаешь, попал бы я сюда просто так? — Осаму наконец посмотрел на вошедшего в помещение студента. — Ты писал стихи на японском, переводя их на родной французский, чтобы терялся смысл и получалась простая проза. Чтобы никто не уловил рифму и посыл. Но на всякий случай, только ты знал о правильном переводе своих произведений. Поразительно. Только сейчас француз узнал, насколько проницателен этот парень. Прочитав Чую, как открытую книгу, он с лёгкостью изложил все факты, пародируя сжатое изложение идеи его произведений. Этот блистательный ум заиграл более загадочными красками синеватых оттенков в сознании рыжего, слова плясали в темпе вальса в его голове, складывая новые строчки. Его блокнот содержит много информации: гармонично составленное расписание пар, заметки, которые содержат в себе значения японских суффиксов обращения, краткие напоминания самому себе, расписанная на полях ручка, какие-то пометки или полная безрассудица в черканиях, лёгкие зарисовки. Но нет, Чуя не художник. Бумага часто испещрена не просто выведенными чернильными буквами. Буквы складываются в слова, слова – в предложения, предложения – в поэзию. Накахара Чуя пишет стихи. Вот та мысль, которую он пытался избегать. Ломая смысл строк бесконечными языковыми пытками, он не хотел, чтобы кто-то когда-либо понимал их посыл, кроме самого писателя. Их создателя. Ведь содержание его стихов всегда было довольно или слегка мрачным. Голубоглазому не хотелось оставлять о себе впечатление грустной чёрной тучи. И даже если бы это дошло до печати, он бы хотел врезаться в память людей своим запутанным посылом, пока кто-нибудь не решит делать переводческие исследования данных текстов. Он хотел быть загадкой, на раскрытие которой уйдет немалое количество времени. Но все его планы нарушились, лишь когда блокнот попал в руки этого человека. Того, кто быстро раскрыл его загадку. Самого Накахару Чую. Всего за один день. — Бесспорно, это выглядит красиво, а звучит ещё лучше. Строки складываются и плывут, как гладкое течение Парижской реки Сены, слова подобраны гармонично и плавно перетекают одно в другое. Это не те слова, которые он хотел бы услышать от своих читателей. — Но это же не то, что ты хочешь услышать, верно? — и здесь студент попадает exactement. Его взгляд медленно скользит по стоящей напротив фигуре. Изучает, наблюдает за реакцией, за изменениями в лице, за тем, как блестят голубые глаза под солнечными лучами. Как бы сказал его знакомый: "Дазай похож на обгорелую черную кошку, которая с интересом хитро наблюдает за добычей". — Это действительно интересная загадка. Но с глубоким знанием языка, правил перевода и того, что там действительно что-то спрятано, её можно анализировать, разгадать достаточно легко, хотя обычным телефонным переводчиком её не возьмёшь, даже если профессиональным. В следующий раз заморочься сильнее. Хоть я и не сильно ломал над этим голову, но меня однозначно зацепил такой стиль написания. Merveilleux. Incroyable. Этот человек точно знал, что нужно сказать. Не проявлять никакого сочувствия посылу стихотворений и тому, что всё в них написанное – это отражение всей жизни Накахары. Он уделил внимание только запутанной части. Той, которую Чуя создавал для того, чтобы не только спрятать мораль, но и вызвать интерес читателя. И кареглазый оценил это по достоинству. Веснушчатый был просто восхищён умением этого человека читать других, как читать мысли. Несмотря на дерзкий и немного бесячий характер, к таким интересным на его взгляд вещам Дазай поворачивался своей серьёзной стороной, как критик или жюри на конкурсе. Он открылся новому знакомому совершенно с другой стороны. Теперь и Чуя будет относиться к нему немного по-другому.

«В полуночи, стóя во тьме, Смотрю на звезды я из окон. И кажется, что в моём сне Запутываюсь вновь я в кокон. И выбраться с него несложно – Надо лишь только захотеть. Старайся, милый мой, ведь дóлжно Нехило так уж попотеть.»

- Накахара Чуя.

— И.. что ты собираешься с этим делать? — после неловко выдержанной паузы, пока рыжий подбирал слова, ошарашенный этим внезапным ударом восхищения в сторону шатена, он наконец заговорил. — Кому-то расскажешь? — Не-а. Так будет не интересно. Я не буду ни делать тебе хуже, рассказывая кому-то об этом, ни помогать, а лишь только пояснять своё мнение и критиковать. Я хочу и дальше наблюдать за твоим развитием как поэта, как писателя, как создателя эры интересных лингвистических загадок. — Осаму подмигнул ему, вручив блокнот обратно в полной целости и сохранности. И он был прав. Он не собирался помогать с идеями, с построением текста или складом слов. У Чуи это прекрасно получалось самостоятельно. Его критика уже будет помощью и вдохновением развития Накахары. И Чуя знает, о чём, о ком он напишет следующее произведение.