туманность памяти.

Кружка стылого кофе на обеденном столе — то ли оставшаяся с вечера, то ли с раннего утра. Кавех делает глоток и морщится. Смотрит на густой коричневый налет на внутренней стенке и думает, неужто нельзя было вылить, ведь пить эту гадость больше никто не будет. Аль-Хайтам любил горячий кофе, свежесваренный, обжигающий температурой язык и гортань и раздражающий рецепторы перечной остротой при первом глотке. Им еще пахло по всему дому — поздним сумеречным вечером по возвращении Аль-Хайтама с работы или рассветным утром перед его уходом в Академию. И никогда — днем. Сейчас же в воздухе витает разве что аромат сумерских роз. Букет в вазе на подоконнике обновили вчера, и цветы благоухали пока еще в полную силу. Устилали помещения сладковатым шлейфом-покрывалом, озорно щекотали самый кончик носа, отчего тот зудел — особенно на глубоком вдохе во всю грудь. У Аль-Хайтама обоняние было не таким чувствительным, как слух, и все же он постоянно жаловался на этот запах. Слишком приторный, забивающий носовые пазухи и вызывающий мигрень. Он обычно выставлял вазу за порог, точнее — за окно, где находился балкон-подставка для горшков с растениями. Не выкидывал, потому что знал: Кавех любит цветы, потому и таскает их исправно в дом. Сегодня Аль-Хайтам почему-то оставил все, как есть. Это ощущается неправильно — как сбой в системе, от которого нарушаются цепочки отлаженных программ и механизм коротит. Кавех открывает окно и переносит вазу на балкончик сам — так правильнее. Проводит подушечками пальцев по бархатистым сиреневым и лиловым лепесткам, пачкается в такой же по цвету маслянистой пыльце и улыбается себе под нос. Как-то Кавех пришел к Тигнари с запросом вывести новый сорт роз — не таких пахучих и бирюзового оттенка. Они бы идеально вписались в их с Аль-Хайтамом дом, где внутреннее убранство убаюкивало голубоватой зеленью. Цветом природы, чистоты и мудрости; цветом, объединяющим их — таких непохожих и похожих одновременно. Тигнари справился с задачей. Единственный экземпляр бирюзовой сумерской розы — символ вечной любви, построенной на компромиссах, — хранился под стеклянным колпаком в спальне. У них с Аль-Хайтамом существовала договоренность: подпитывать ее каждое утро дендро-энергией, чтобы она не увяла до самого конца. Их конца, который, как Кавех надеялся, никогда не наступит. Однажды он задал Аль-Хайтаму вопрос: — Ты же никогда меня не оставишь, правда? Они полулежали на софе в гостиной. Голова Кавеха покоилась на коленях Аль-Хайтама, пока тот читал и неспешно перебирал пальцами рассыпанные золотыми нитями по черной ткани штанов волосы. Очередной тягуче медленный вечер, которых у них были сотни до и которых должно было быть еще больше после. Кавех сам не знал, зачем спросил. Аль-Хайтам виделся в его жизни незыблемым и величественным архитектурным памятником, как гробницы времен Дешрета в пустынях, способные пережить даже самые неистовые песчаные смерчи. Крепкий, несгибаемый, стабильный, вечный. Его константа в переменчивом мире. В шелесте страниц осел мягкий смешок — нежный, пропитанный теплой любовью, искрящийся обожанием. Без слов говорящий: «Ну и глупости иногда слетают с твоих губ». Кожа плотно сплетенных ладоней нагревалась. Отпечатывала в сознании не менее красноречивое обещание: «Конечно, я буду рядом. Всегда». Кавех возвращается в спальню. Падает лицом в кровать, теряется в хранящемся на постельном белье ощущении лесной влажности после дождя. Аль-Хайтам тогда не соврал. Аль-Хайтам обнимает его легким летним одеялом, подставляет грудь-подушку под щеку, невесомо гладит предплечья и кисти рук бахромой покрывала. Его незримое присутствие не отпускало ни на секунду, куда бы Кавех ни шел. Академия, Большой базар, водопад у южных ворот Сумеру. Караван-рибат, местный перевалочный пункт для ученых и матр, руины Дахри. Деревня Аару, стоянка пустынных вьючных яков, Хадж-нисут. Аль-Хайтам сопровождал Кавеха везде — кусочками совместных путешествий и исследований, блеклыми и наспех сделанными зарисовками памяти. Он закатывал глаза — без подтекста, скорее, привычки ради, — и оставлял на бланке заявки о финансировании острый росчерк букв, складывающийся в привычное «Отказано», а Кавех так же показательно и бессмысленно злился, хотя знал, что вечером прошение — переписанное по всем бюрократическим правилам теми же тонкими угловатыми буквами — будет одобрено. Он чертыхался у входа в жилую палатку рядом со стройкой близ оазиса Собека, пока вытряхивал песок из своих сапог, а Кавех смеялся, что самый умный человек во всем Сумеру невероятно глуп, раз не может купить себе обувь без дырок. Он хмурился, скользил задумчивым взглядом по строчкам загадки на запершем их в неизвестной доселе подземной гробнице механизме и взмахом руки просил умолкнуть и не мешать, а Кавех все равно трещал без умолку и предлагал применить вместо интеллектуальной силы — грубую инженерную. Он под холодно-льдистой сенью ярких звезд на небе целовал в уголок губ, прикрыв глаза, а Кавех почти беззвучно смеялся от того, как щеки щекотали чужие ресницы и узкие кончики травинок, помятых весом их тел. Он говорил слова «люблю» так катастрофически редко, только в темноте их спальни и шепотом, в то время как Кавех сонно утыкался носом ему в шею и едва ли цеплял признание уплывающим сознанием. Три месяца назад Аль-Хайтам предложил Кавеху сопроводить уже его — отправиться вместе в Инадзуму, на остров Цуруми. Указ Сакоку отменили, и теперь лингвисты со всего Тейвата могли окунуться в исследование языка исчезнувшей цивилизации, поклонявшейся Громовой Птице. — Решил изучить двадцать девятый язык? — улыбался Кавех, сидя за столом и подперев щеку рукой. Аль-Хайтам сделал глоток своего отвратительного кофе и склонил голову набок. — Тридцатый, вообще-то. — Стоп. А двадцать девятый какой? — озадаченно свел брови к переносице Кавех. — Твой, — в уголках глаз Аль-Хайтам притаилась щемящая сердце нежность. Кавех спрятал смущение и глупо дрожащие губы в повороте головы к плечу. Действительно, изучил и выучил — подхватил дурную привычку вот так обыденно и вскользь разбрасываться бессмысленными вне контекста словами, которые на деле вплетались в сложные синтаксические конструкции их отношений. Которые невероятно емко выражали эмоциональный сумбур, распирающий грудную клетку каждую секунду своего существования. Раньше Аль-Хайтам так не умел — обходился редкими скупыми и прямыми фразами, хотя чаще предпочитал им полное мириадами значений молчание. — Так ты поедешь? Кавех неопределенно пожал плечами, снова встречаясь взглядами. — А что мне там делать? — Вдохновляться древней архитектурой и пейзажами, которых больше нигде не найти, — предложил Аль-Хайтам. Лукаво прищурился поверх кружки: — И все это в компании хорошего саке, которое тоже больше нигде не найти. — Неужто готов раскошелиться на подобную роскошь? — уточнил для проформы Кавех. — Заложил в бюджет на экспедицию. Раздел «Обязательные траты на снабжение группы необходимым». — Ты все решил за меня, — обвинительно буркнул Кавех, пряча за интонациями агоническое ликование. Они оба не представляли жизни, в которой не было бы другого. Всегда вместе, всегда рядом. — У тебя есть выбор. Я просто предусмотрел все возможные расклады, — ловко парировал Аль-Хайтам. Поставил кружку с кофейной гущей на стол вместо мойки, коснулся чужой спины, прижался коротким поцелуем к вихрастой светлой макушке и, прежде чем уйти на работу, бросил напоследок незатейливое: — Подумай. Время еще есть. На принятие решения у Кавеха уходят три месяца. Он встает с кровати и садится за стол. Их общей спальней с Аль-Хайтамом стала та, которая раньше принадлежала ему — человеку, у которого не существовало разделения на работу и отдых. Поэтому кроме кровати, тумбочек с ночниками и гардероба в комнате стоял чертежный стол с откидной крышкой, порожек которой удерживал подрамники. Кавех поднимал ее всегда, не только когда чертил. И сейчас делает то же самое. Крепит на малярный скотч пустой лист, берет в руки карандаш и пишет письмо Тигнари. Просит заглядывать иногда: поливать расставленные по всему дому растения; кормить бродячую кошку, повадившуюся каждый вечер запрыгивать в открытое окно и урчать невпопад ласкам; убирать корреспонденцию с коврика у входной двери и относить в кабинет; проветривать помещения хотя бы пару часов в неделю. В конце письма — «надеюсь, скоро увидимся». Кавех привязывает его к лапке сумеречной птицы, покорно ожидавшей возможности отправиться в путь с прошлого вечера и так же долго укоряюще смотревшей на него. Плюсы водить дружбу с главой Лесного дозора — персональный пернатый почтальон. Кавех ласково ведет согнутым указательным пальцем по длинному загнутому клюву, шепчет дурацкое «только не потеряй» и выпускает птицу на улицу. Вещи в дорогу почти собраны. Остается последнее — пристроить в сумку стеклянную колбу с розой. Это он Тигнари доверить не может. Это — только их с Аль-Хайтамом. Важное, личное, неприкосновенное. А путь в Инадзуму неблизкий: сначала несколько недель до Ли Юэ вьючными яками и на своих двоих, а потом чуть меньше на корабле до острова Рито. Приплюсовать еще расстояние до Ватацуми и неопределенные сроки экспедиции — выйдет минимум пара месяцев, за которые роза успеет не только обронить все лепестки, но и серо пожухнуть. Такого Кавех не может позволить. Они же с Аль-Хайтамом договорились — цветок увянет только тогда, когда настанет конец им и их чувствам. Любовь по-прежнему жива. Роза не может умереть.

***

Кавех, опустошая склянку до последней капли, орошает себя лилейной туалетной водой, глушит ей едкий запах мокрой от пота и дождей шерсти яка, вгрызшийся ему в ткани одежды, волосы и даже дыхание. Аль-Хайтам лишь посмеивался на периферии слуха, пока наблюдал за ним, — единственные звуки, которые он издавал во время дороги до Ли Юэ. Пустоту, повисшую в воздухе, в основном разбавляли стенания Кавеха о тяготах долгих передвижений. О нещадно пекущем солнце, о боли в пояснице, о желании лечь на мягкую постель вместо скудного тряпичного коврика — обо всем дискомфорте. Которого становится чуть меньше только на корабле. На смену духоте и палящим лучам приходит морской холод, а амбре от вьючных животных — запах соленой сырости и плесени. Кавех зябко кутается в накидку, проводит большую часть времени на палубе, вглядываясь в бесконечный горизонт. Аль-Хайтам всегда находился подле. Привычно перелистывал страницы «Философии о “Бренности”», зачитывал избранные фрагменты. Его голос шелестел порывистым ветром, путающимся в парусах и подгонявшим их к Инадзуме. Бренность — это мечта царства гроз. В скоротечности бренного мира заключается красота смертных. Слова оседают у Кавеха в легких. Вязнут в залившем их дно липком, нехорошем предчувствии. Может, стоило остаться в Сумеру? Эта поездка с самого начала, с того самого предложения, озвученного ранним утром на кухне, казалась тревожной. Как обманчивое затишье перед бурей, когда мир вокруг останавливался, замирал в своем великолепии перед тем, как разрушиться, утонуть в какофонии грозовых раскатов или потеряться в песчаном вихре. — И зачем я только поехал? — потеряно спрашивает Кавех, прикрывая глаза. — Чтобы не приходилось прощаться, — прозвучал ветряной ответ. Кавех горько ухмыляется. Каждое, даже самое незначительно прощание вроде тех, которыми они обменивались по утрам, переживалось как маленькая смерть. Не только им, но и Аль-Хайтамом. — Иногда я ловлю себя на иррациональном страхе, что ты не вернешься, — признался однажды Аль-Хайтам. Кавех едва переступил порог дома. У него в волосах залежались тонны песка, кожа горела коричным загаром, а на языке вертелись сотни новостей — как и всегда после длительной вылазки в пустыни, где теперь находился каждый его новый проект. Кавех долго смотрел на Аль-Хайтама. На понурую линию плеч, на поджатые в тонкую линию губы, на уязвимость, написанную на всем его естестве. Ловил момент абсолютной честности, которая в их случае была синонимом чистой и безоговорочной любви. — Куда я от тебя денусь? — только и смог вымолвить Кавех. — Никуда, — продолжил за него Аль-Хайтам. Кавех трет глаза и переводит взгляд на Аль-Хайтама. Тот улыбался ему совсем как тогда. Робкой улыбкой крепнувших чувств. У Кавеха кровоточит за ребрами от того, как она полосует его изнутри. Он любит так сильно, так невозможно — до боли. Под веками щиплет, будто туда впрыснули соляной раствор. А может, это просто морской ветер, мазнувший по глазам случайными брызгами. Остров Рито проносится парой часов — заглянуть в магазин за саке и едой на первое время, отыскать перевозчика до Цуруми — и лиловыми пятнами солдатской формы, инадзумских флагов и цветущих сакур. Кавех просто хочет как можно скорее добраться до пункта назначения. Разделить с Аль-Хайтамом его маленькую мечту прикоснуться к чему-то тайному и неизведанному. Зарисовать новое воспоминание, чтобы было еще одно место, куда он всегда сможет отправиться в сопровождении невидимого компаньона и не будет чувствовать себя одиноким. Кавех крепко сжимает ладонь Аль-Хайтама, когда их лодка вплывает в густой сизый туман. Границы видимости в нем заканчиваются на расстоянии вытянутой руки. На мгновение чудится, что они сталкиваются со скалой, незаметно выросшей из водной глади. Но нет — они плывут дальше под мерные шлепки весла о воду. Кавеху не верится. Как и в то, что он наконец ступает ногами на твердую землю, где ему суждено провести неопределенный срок и «вдохновляться древней архитектурой и пейзажами, которых больше нигде не найти». — В компании хорошего саке, которое тоже больше нигде не найти, — напомнил Аль-Хайтам, обходя его и следуя по тропинке вглубь тумана, который над островом еще концентрированнее и плотнее. Перевозчик — ладно сложенный мужчина лет тридцати с коротким ежиком темных волос под соломенной касой — стучит пальцем ему по плечу, и Кавех оборачивается, часто моргая. — Когда вас отсюда забрать? — Что? — непонимающе лепечет Кавех, стискивая ремень походной сумки мертвой хваткой. — Спрашиваю, забрать вас когда? Цуруми — непопулярное у туристов местечко. Лодочной стоянки тут нет, все строго по запросу, иначе останетесь здесь на вечность, как многие люди до вас, — объясняет перевозчик. Кавех понятливо кивает, пожевывает губу в недолгих раздумьях и просит: — Я думаю, нам понадобится около недели, прежде чем закончится провизия. Так что будет здорово, если вы приплывете утром следующей среды. Договорились? Мужчина изучает его странным взглядом из-под вскинутых бровей. Кавеху становится неуютно. Ему хочется поскорее закончить разговор и нагнать Аль-Хайтама, пока тот окончательно не растворился в туманном мареве. Он наконец срывается с места после рукопожатия, скрепившего договор с перевозчиком. Несется по тропинке вперед, спотыкаясь о мелкие камни и редкие коряги. Не зовет, не кричит лишь по той причине, что это может привлечь местных монстров. Аль-Хайтам однажды, еще в Сумеру, за готовкой ужина рассказывал, что Цуруми — скопище опасностей. В тумане, который устилал остров, таились брошенные древние механизмы и своры Гончих Разрыва. — А на одном из побережий находится логово Золотого волчьего вожака, — продолжал описывать местную фауну Аль-Хайтам, помешивая рис в кастрюле. Они готовили тахчин, как и всегда по выходным, когда у обоих свободного времени было больше, чем обычно, и его хватало на неспешные, уютные трапезы. Почти свидания, только в четырех стенах дома. — Он, наверное, больно кусается, — фыркнул Кавех, отправляя в рот кусочек курицы для блюда, который умыкнул с доски для нарезки из-под руки Аль-Хайтама. — Нет, — смерив его наигранно осуждающим взглядом, произнес тот. — Он проглатывает одним махом, не оставляя и косточки. — Какой кошмар! — Кавех в таком же театральном ужасе округлил глаза и прижал ладонь ко рту. — Но ты же не дашь ему меня в обиду? — Конечно. Я всегда буду рядом, чтобы уберечь твою бедовую голову от опасности. Но Аль-Хайтама нет рядом, пока Кавех одиноко бродит по побережью. Из-за тумана смены времени суток как будто не существует. Нет ни яркости дня, ни темноты ночи. Все вокруг — мутная занавесь безвременья, в которой Кавех ориентируется по биологическим часам. Хочется спать — что-то около полуночи. Пробуждение — что-то около девяти часов утра. Чтобы не потеряться в череде бесконечных белых дней, Кавех постоянно навещает сиротливый деревянный помост, который на Цуруми играет роль лодочной станции. Проверяет, не приплыл ли извозчик. В одну из прогулок по захламленному обломками чего-то, должного быть кораблями в прошлом, пляжу внимание Кавеха привлекает блеск меж камней. Он присаживается на корточки, зарывается пальцами в вечно влажный песок и выуживает знакомый символ божественного благословения. Такой же болтается у него на цепочке в районе бедра, только все еще действующий и живой, а не бездушно пустой. Кавех смахивает с потухшего Глаза Бога налипшую иссохшую тину и грязь. В глубине печально серой стеклянной полусферы мелькает слабый зеленоватый всполох, а подушечки пальцев аккуратно покалывает знакомой дендро-энергией, отчего во рту становится кисло и горько одновременно. Находка занимает место на цепочке — из кармана она может выпасть, как нередко случалось с ключами от дома. Глаза Бога мелко позвякивают, сталкиваясь друг с другом при ходьбе. Кавех вслушивается в их дружелюбный живой разговор-знакомство, потому что вокруг — ни звука. Туман поглощает не только свет и время. Кавех теряется в этом странном вакууме и не сразу замечает Аль-Хайтама на дороге. Он повернулся, критично осмотрелся по сторонам и сказал скорее себе, потому что смотрел словно сквозь него: — Я нашел подземные руины под святилищем Тирай. Большинство комнат заперто, у меня получилось открыть лишь одну. Там оказались фрески. Судя по контексту некоторых фраз, которые удалось расшифровать, это лишь часть чего-то большего. Завтра нужно будет покопаться с распечатыванием оставшихся помещений. Кавех трясет головой. Не понимает, видит все наяву или туман бередит воображение, подхлестываемое унылой тоской и грустью от одиночества. Аль-Хайтам, руководствуясь спешно отрисованной и схематичной картой, отправился утром — днем, вечером, ночью, какая к черту разница — вглубь острова. И должен был вернуться на место стоянки, где Кавех поставил палатку и организовал полевую кухню. Они не могли встретиться посреди гребаного ничего. — Ты что здесь забыл? — спрашивает Кавех осторожно. — Туман на острове странный. Нужно быть осторожнее, — сказал Аль-Хайтам как-то невпопад. — Давай уедем отсюда? — озвучивает давно созревшую мысль Кавех. Так же невпопад. — Если механизмы в руинах поддадутся, потребуется еще пара дней. Может, чуть больше. Вдруг окажется, что там есть еще скрытые этажи и потайные комнаты, как в сумерских пирамидах. — Хайтам, пожалуйста, давай вернемся домой, — настаивает Кавех, сжимая кулаки и по-детски топая ногой. — Или хотя бы на Рито. В архивах наверняка найдется что-то не менее интересное. — Мне кажется, фрески в руинах относятся к периоду задолго до кризиса в Каэнри’ах. Возможно, в них есть нечто, что частично объяснит причину случившегося. Но это лишь ничем толком не подкрепленные догадки. Кавех зло раздувает ноздри, потому что Аль-Хайтам будто не слушал его вовсе, игнорировал; как делал всегда, если увлекался очередными научными изысканиями. Но сейчас так не пойдет. Кавеху нужно его внимание — полное, осознанное. Чтобы до него наконец дошел смысл слов и он повиновался ему. — Я не могу здесь больше оставаться! — в сердцах восклицает Кавех. Преодолевает расстояние между ними, пытается ухватить за ладонь и увести с собой — сначала в лагерь за вещами, а потом подальше от этого проклятого острова. Но пальцы ловят лишь жидкий туман. Кавех чувствует, как судорогой сводит челюсть, а в животе неприятно стягивается тугой клубок сожалений. Он продолжает настойчиво цепляться за воздух, хотя знает. Давно знает, но не хочет принимать эту правду. Они не уедут. Потому что Кавех слишком медлил. Отпустил четыре месяца назад Аль-Хайтама одного. После — через два месяца — получил издевательское и сюрреалистичное письмо. С рассказом о том, что лодка ученых, прибывших из Сумеру и отправившихся для исследований на Цуруми, не вернулась в порт Рито, вероятно, разбившись из-за аномальных погодных условий. Аль-Хайтам отсюда не уедет. Кавех смаргивает предательские жгучие слезы, незаметно сорвавшиеся с уголков глаз. Смотрит на Аль-Хайтама — такого живого и родного, но ненастоящего и не ощутимого. К которому не прикоснуться, потому что он — фантом, проекция воспоминаний места, созданная прорывом в артериях земли. — Не хочу прощаться, — зверем воет Кавех, ни секунды не страшась монстров, бродящих в округе. От бедра по телу ползет успокаивающее тепло. Кавех скашивает взгляд на вибрирующий Глаз Бога Аль-Хайтама. Снова горящий в полную силу по непонятной причине. Кавех накрывает его ладонью и чувствует то, чего не должен — шершавость знакомых пальцев на тыльной стороне. В ушах звучит придуманный самим же ответ, но чужим голосом: «Мы и не прощаемся». — Не прощаемся, — вторит Кавех. Обещает, поводя носом по щеке туманного призрака: — Я никогда тебя не забуду. Буду любить тебя до конца.

***

Роза под стеклянным колпаком не увядает сотни лет. Ведь Селестия не знает значения слова «конец».