Alive

      Тэхен окунается пальцами в прохладную воду озера, зачëрпывая совсем немного, дабы умыть разнеженное после сна лицо. Зачëсывает влажными ладонями кучерявые волосы назад, поднимая взгляд к солнцу, которое только только пересекло линию горизонта, лениво проплывая вверх, будто само ещё толком не проснулось. Голубые глаза блещут бриллиантовым сиянием в свете утренних лучей, а сам альфа опускается на землю, совсем не заботясь о красивых расшитых брюках, что так несвойственно для его чистоплотной натуры.       Ему нужно подумать о многом, но впервые в жизни в голове гуляют сквозняки, а рациональное мышление безбожно подводит своего хозяина, не позволяя сплести хотя бы одну разумную нить.       Тэхен не знает, что ему делать. Трудно думать о будущем, когда оно покрыто непроглядной пеленой тумана, а всё то, что ты строил годами, рухнуло в мгновение ока, оставив после себя лишь жалкое сожаление и пустоту.       В груди, само собой, поселяется неизведанное ранее чувство неизбежности, будто в затылок дышит нечто великое настолько, что даже Джокер не сможет это покорить. Хотя насколько бы больно не было это признавать властной натуре альфы, но воистину он не смог покорить лишь одну вещь — любовь. Он победил собственные эмоции, оказался беспощаднее пандемии, переписал законы природы, сыграл в карты с самой вселенной, выйдя из битвы победителем. Тэхен смог покорить жизнь и смерть, но любовь оказалась ему не по силам.       Чимин не его. Он не глупый, осознаёт это четко и ясно, видит отчётливо и ничего не может с этим поделать. Маленький светлячок оказался проворным настолько, что альфа только успел моргнуть, понадеявшись, что поймал его ладонями, но вот, он снова ускользнул сквозь пальцы, упорхнув куда-то в неизвестность. Правда, с неизвестностью этой Джокер знаком лично, ведь у неё есть имя, голос и такой ненавистный запах магнолии.       Дëргает за лямку рюкзак, пододвигая к себе поближе и быстро расстёгивает верхнюю молнию, доставая из специального кармашка небольшой пузырек. Синеватая жидкость перекатывается в колбе от каждого движения, красивыми бликами отсвечивая на солнце, будто создаёт уникальный, чарующий танец — танец смерти.       Один укол этого препарата и Чонгук навсегда перестанет быть для него проблемой. Сначала он почувствует головокружение, а после у него поднимется температура. Уже через пятнадцать минут разумная личность исчезнет бесследно, а на смену ей придёт чудовище, подобное Намджуну, только в несколько раз сильнее. Тэхен скажет Чимину, что Чонгук заболел случайно, что на него напал зараженный в лесу, а милый светлячок будет долго плакать, подарив ему возможность созерцать величайшую красоту своей грусти, а после успокоиться, оставшись рядом с ним навсегда.       Это один из самых надёжных его планов, но Тэхен сжимает пузырек в кулаке, возвращая обратно в рюкзак, ведь никогда не поступит так с Чимином. Он не может объяснить это чувство, но что-то в груди сжимается от одной мысли о том, что он собственными руками доведёт омегу до слёз, вновь опутает паутиной лжи, заставит до конца жизни обнимать того, кто принёс столько боли.       Тэхен никогда от переизбытка нравственности не страдал, но сейчас кажется, будто мир уйдёт из под ног, если он ещё раз обидит Чимина. Если это и есть проклятое чувство любви, то прямо сейчас оно достигло своего пика, а бедный альфа может лишь покорно склонить голову перед столь могущественной силой.       Как это могло произойти? В какой момент больной разум решил, что этот омега должен стать смыслом его существования? Если бы Тэхен был чуточку менее самоуверенным, то при встрече с Чимином заранее подготовил бы меч и щит. Каждый раз, поворачиваясь спиной, он ждал удара от общества, но светлячок оказался умнее, он целился в сердце, поражая беспощадно, в открытую.       Война войной, а толку было от всего этого, если теперь он сидит на берегу озера, поранив ступни об осколки собственного сердца, смотрит на восходящее солнце и понимает, что желая заполучить большее, разрушил даже то малое, что имел. Устал? Да. Значит это конец? Нет.       Ещë раз поправляет ладонями кучерявые волосы, будто старается понять, что в них так нравилось Чимину, аккуратно поднимаясь с земли. Солнце на горизонте слепит глаза, поэтому Тэхен спешит развернуться, неожиданно сталкиваясь со спокойным, словно дотлевающий уголь взглядом Чонгука.       Альфа стоит, сложив покрытые рисунками руки в карманы брюк, а рядом с ним кружится собака, имя которой Тэхен постоянно забывает. Бросив мимолетный взгляд на скачущее животное, кучерявый альфа может лишь усмехнуться краешками губ, ведь понимает, что это очередная попытка со стороны Чонгука быть любимым хоть кем-то. Правда, надменная улыбка быстро сползает с красивого лица, ведь глупо смеяться над чужим одиночеством, когда и сам очень хочешь завести собаку. — Почему ты не спишь? — Чонгук делает несколько шагов вперёд, замирая где-то около его плеча. Татуированная ладонь выныривает из кармана, доставая следом пачку сигарет без акцизы, которую альфа быстро открывает, зажимая белую никотиновую палочку между зубами. — А ты? — Тэхен незаметно кривится от собственных слов, ведь отвечать вопросом на вопрос неприлично, но кажется он является последним человеком в их разрушенном обществе, которого всё ещё заботят правила этикета. Но ведь, если жить недостойную жизнь, то можно жить ее хотя бы красиво.       Чонгук затягивается, выдыхая ровную полоску дыма через нос и бросает мимолетный взгляд на зажатую между пальцами сигарету. Чёрные, отросшие волосы неудобно спадают на глаза, поэтому альфа несколько раз трусит головой в стороны, а лишь после поднимает глаза на скучающего Тэхена. — Нервничаю, — хриплый после сна голос звучит в окружающей тишине леса крайне гармонично, так, что невольно хочется насладиться им подольше.       Тэхен лишь легонько качает головой, не нуждаясь в разъяснении столь краткого ответа, ведь причин чтобы нервничать можно насобирать добрый мешок, который теперь давит им обоим на плечи.       Они такие разные, но по особенному обворожительные. Чонгук — пламя нравственности, воплощение справедливости на земле, отчаянный крик порядка. Каждая клетка в его теле кричит о внутренней могущественности, непоколебимости и невероятной силе духа. Он герой. Его мир — написанная картина, изученная множество раз, проработанная общественными нормами морали, а в завершение заляпанная чёрной кляксой боли.       Чонгук изменился. Та зазнавшаяся звезда футбола больно ударилась об землю, но вряд ли растеряла желание быть первой во всем. Он ненавидит Джокера лишь потому, что не может победить. Одна мысль о том, что психически неуравновешенный ублюдок превосходит его по всем параметрам, выводит честолюбивого альфу из себя, хотя признаться в этом оказалось крайне сложно.       Тэхен иной. Он воды спокойствия, тихие настолько, что окружающие люди могут заплакать от переизбытка безразличия к собственной персоне. Только океан в его душе ничуть не безопаснее огня, ведь не успеешь моргнуть глазом, как солёная пучина утащит тебя на дно, вынудив лишь отчаянно хватать остатки кислорода. Его мир — абстракция, состоящая из самых различных оттенков черного. Его прекрасное нутро соткано из искрящихся ниточек боли, плотно окольцевавших душу, так что та болит и кровоточит, а каждый вздох вынуждает нити натягиваться, оставляя всё новые и новые порезы.       Тэхен остался прежним. Он готовая, идеально вылепленная скульптура. Каждый из живущих на земле, невольно сравнивает себя с ним, ведь Джокер — истинное воплощение порока, который несет в себе каждый и каждый осуждает.       Только вот, двум идеальным альфам слишком тесно в таком неидеальном мире. — Чимин сказал, что я должен извиниться перед тобой, — Тэхен нарушает повисшее в воздухе молчание первым, пробегаясь чересчур сконцентрированным взглядом по спокойной глади озера.       Переступить через свою гордость — задание не слишком сложное, особенно если в словах не будет даже капли искренности. Тэхен отлично понимает, что его поступки перечат установленным обществом правилам морали, но плевать он хотел на общественное мнение, а в особенности на мнение Призрака. Эту ситуацию он старается воспринимать не более серьёзно, чем выполнение очередной прихоти беловолосого омеги.       Чонгук затягивается в очередной раз, выдыхая горьковатый дым сквозь плотно сцепленные зубы, а после бросает на него мимолетный взгляд из под чëлки, мгновенно возвращаясь к сигарете, зажатой большим и указательным пальцем. — Извиняйся, — тембр его голоса спокойный, выказывающий полное безразличие к происходящему. — Это что-то изменит?       Тэхен неожиданно наклоняет голову вниз, когда его ладони мимолëтом касается нечто мокрое и холодное. Красивый далматинец шарит носом по его рукам, будто видит незнакомца впервые, а теперь пытается познакомиться. В действительности, они встречались уже множество раз, но Вита никогда ранее не решалась подойти, вероятно из-за гнетущей энергетики, блуждающей за Джокером по пятам. Что же изменилось сейчас?       Неизвестное доселе чувство, вынуждает кучерявого альфу переложить ладонь собаке на голову, аккуратно почëсывая за ушком, будто он боится сделать что-то не так. Та ластится к нему сильнее, довольная неожиданным проявлением внимания к своей персоне, от чего Тэхен легонько вздëргивает уголки губ, натягивая довольную улыбку. — Прости меня, — произносит на выдохе, понимая, что Чонгук отвечать на вопрос не собирается, вероятно посчитав его риторическим. — Хорошо, — альфа сбрасывает докуренный бычок на землю, где мгновенно тушит его носком ботинка, а после разворачивается к Джокеру, вновь пряча татуированные руки в карманах, — Я не прощаю тебя.       Уходит. Вита срывается в сторону хозяина, а Тэхен ощущает, как ладонь, которую еще секунду назад касалось тёплое животное, резко обдаëт колким утренним ветром. Пальцы невольно поджимаются, мгновенно исчезая в кармане брюк, а на улице вновь становится нестерпимо холодно.       Тэхен поджимает губы, в очередной раз поднимая глаза к восходящему солнцу. Чимин сказал, что ему нужно извиниться, а не заслужить прощение, так что свою часть сделки он выполнил на отлично. Только почему так холодно? ***       Холодный порыв ветра колышет камыши, вынуждая те напевать тихую, незамысловатую мелодию. Солнце ещё не припекает, но согревает уже достаточно, дабы находиться на открытом участке было невыносимо жарко.       Юнги сидит облокотившись на столб дерева, засовывая между зубами очередную сигарету, от которых уже появилось неприятное першение в горле, но альфу это не волнует. Он проснулся всего час назад, а около ног покоится более пяти окурков. Просто ему нравится, как пропитанный никотином дым, защитными плëнками опускается на душевные раны, вынуждая те перестать болеть хотя бы на жалкую секунду, когда он делает очередную затяжку.       Каждый человек в их небольшом лагере уже проснулся, поэтому все торопливо готовят завтрак, параллельно собирая разложенные вещи, дабы как можно скорее выдвинуться в путь. Юнги постоянное мелькание перед глазами уже претит, пока выдержанный лисий взгляд не цепляется за солнечного альфу, мирно складывающего спальный мешок в собственный рюкзак.       Хосок улыбается случайным прохожим, иногда отвлекаясь от работы, дабы дать военным мелкие указания. Шоколадные глаза наполнены желанием жизни и радостью нового дня, так что Юнги не может оторвать от него взгляд, впитывая малейшее мимическое изменение на любимом лице.       Юнги не больно, но каждый раз закрывая глаза, ему хочется умереть. Будто на внутренней стороне века, яркими чернилами набита чёткая картинка покрытого отметинами омеги, которого он увидел рядом со своим солнечным альфой в тот злополучный день. Юнги не ревнует и не злится, но впервые в жизни ему захотелось заплакать от несправедливости. Он ведь старался, чёрт возьми, так старался быть лучше ради него, но оказался ненужным в любом амплуа. Выброшенный щенок, которого любимый хозяин безжалостно бросил в лесу, напоследок стукнув ботинком по носу.       Юнги не обижается, ведь если Бог действительно существует, то это его кара за все прошлые грехи. Наказание конечно достойное, ведь он только успел цветы в лёгких почувствовать, а теперь приходится выкуривать растоптанные стебли никотином. Тэхен был чертовски прав, говоря, что любовь это слабость, но Юнги уже успел ослабнуть, ведь допустил роковую ошибку: полюбил его сильнее, чем себя.       Сидя здесь, в тени дерева, он четко осознаёт, насколько стал жалким, ведь если Хосок захочет вернуться, то он простит ему всё содеянное. Будет биться головой о стену, лишь бы стереть ненавистные воспоминания, но вновь приползëт к нему на коленях, умоляя о крупице любви. Это и есть величайшая слабость, но что поделать, если Хосок ушёл и забрал с собой солнце, а дальше последовала вечная тьма, где настолько пугающе пусто, что хочется кричать от ужаса, но даже на это не хватает сил. — Извините, — но даже самый маленький лучик света, способен разрушить непроглядную тьму, — Мне неловко просить, но не могли бы вы помочь мне завязать шнурки.       Юнги резко переводит устеленный пеленой взгляд на источник звука, сталкиваясь со смущенно улыбающимся Феликсом. Изумрудные, лисьи глаза скользят по пшеничным волосам, сквозь которые пробиваются лучи утреннего солнца, а после спускаются вниз, осматривая точеную фигуру в нелепом безразмерном одеянии, пока не замирают на белых, сильно измазанных кроссовках, с разбросанными вокруг шнурками.       Феликс смущëнно заправляет прядь волос за ухо, скукоживаясь под чересчур внимательным взглядом и быстро жалеет, что вообще решил попросить о помощи. Из-за живота ему действительно трудно зашнуроваться самостоятельно, но все остальные члены экспедиции оказались заняты более важными делами, так что отрывать их от работы было стыдно. Мирно курящий под древом альфа, показался ему вполне удачной кандидатурой, но взгляд Юнги оказался настолько пустой и отрешëнный, что теперь хочется спрятаться под огромной горой одеял, отгородив себя от целого мира.       Мясник несколько раз моргает, понимая, что слишком долго разглядывает явно смущëнного парня и быстро отбрасывает только начатую сигарету в сторону. Уперевшись рукой в сырую после ночи траву, альфа быстро меняет позу, становясь перед Феликсом на одно колено. — Почему твой руководитель не выдал тебя обувь на липучках? — спрашивает Юнги, подхватывая шнурки на одной ноге, которую омега любезно выставил вперёд и быстрым движением пальцев завязывает аккуратный бантик. — Откуда в нашей общине такие роскоши? — улыбается Феликс, стараясь сгладить неловкие углы, которые на самом деле ощущает только он, — Нам тяжело производить современную обувь самостоятельно, поэтому я должен радоваться даже тому, что Чонгук вообще выделил мне несколько пар кроссовок. Большинство материалов уходит на создание ботинок альфам разведки, а омеги, которые никогда не покидали пределы общины, могли походить и в тапочках.       Юнги фыркает себе под нос, заканчивая со шнурками на второй ноге и мгновенно поднимается с земли. Феликс все девять месяцев страдает от неудобной обуви, ведь за время беременности ступни сильно отекли, из-за чего на ногах появляется множество мелких ранок. Что за несправедливость, ведь у тех самых Чимина и Сокджина в Тени выделены отдельные комнаты только для обуви, где можно найти всё: от кожаных ботинок на каблуках, до милых сандалий. К слову, большое количество этой обуви вынес Намджун, дабы его любимые омеги не страдали в пути.       Почему же Чонгук не позаботился о такой мелочи? Почему именно беременный Феликс вынужден страдать от натирающих и неудобных кроссовок? Вероятно он был слишком занят благополучием Чимина, чтобы обратить внимание на то, что творится прямо у него под носом. Вот вам и справедливый руководитель. — Меня это начинает раздражать, — брюнет неожиданно кривит губы, властно, но с должной аккуратностью хватая Феликса за руку, — Пойдем.       Обескураженный подобной резкостью омега, успевает лишь тихо пискнуть, быстро перебирая ногами за практически бегущим мужчиной. Юнги размашистым шагом пересекает снующих вокруг людей, пробегаясь глазами по каждой встречной фигуре, пока колкий лисий взгляд не замирает на Призраке, скрупулезно подводящем итоги сборов. — Какого хрена? — восклицает Мясник, останавливаясь рядом с альфой, который мгновенно обращает на него полный непонимания взгляд, — Ты вообще видел в чём ходит Феликс? Разве не ты тот, кто должен заботиться о нём? Пока твой дорогой Чимин меняет наряды каждые полчаса, потому что ему то жарко то холодно, беременный омега вынужден ходить, как оборванец, страдая от натирающих ботинок. Какой ты вообще руководитель, если кроме Чимина тебя здесь больше никто не волнует? — на последних предложениях альфа срывается на крик, но после резко успокаивается, так что о минутной вспышке агрессии напоминает лишь сбитое дыхание.       Все члены экспедиции оборачиваются в их сторону, а Феликс, полностью красный от неловкости ситуации, по инерции сильнее сжимает руку Юнги, от чего тот бросает в его сторону быстрый взгляд. Нижняя губа омеги выпячена вперед, предательски подрагивая от подступающей истерики и именно в тот момент Мясник понимает, что возможно немного погорячился.       Юнги слишком долго держал собственное негодование внутри, поэтому оно скапливалось на душе огромным грузом агрессии, который теперь вырвался наружу, поражая единственную доступную в данный момент цель. Чонгук от подобных обвинений в свою сторону аж побледнел, беспомощно осматриваясь вокруг в поисках сумок, где он сможет найти подходящую одежду, но тех как назло нигде не оказывается. — Юнги, это ведь не проблема, — в перепалку аккуратно вступает Чимин, который стал невольным свидетелем ссоры, а соответственно и обвинений в свою сторону, — Я легко могу поделиться одеждой, просто Феликс никогда раньше об этом не просил. — Почему он вообще должен чем-то делиться? — сзади фыркает Тэхен, недовольно складывая руки на груди, — Я шил эти наряды из лучших материалов не для того, чтобы раздавать их кому-попало.       Феликс от такого обращения в свою сторону бледнеет, сильнее сжимая руку Юнги, так что всё сошедшее ранее негодование, вновь поражает голову альфы мощным ураганом. Он не знает почему, но разум буквально требует выхватить мачете и снести Тэхену башку за подобное обращение в сторону сотканного из лучей омеги.       Вместо этого Юнги лишь наклоняется ближе к Чимину, чтобы их лица оказались на одном уровне, так что зелёные весенние поля вступают в кровавую битву с холодными льдами океана. — Заткни своему Церберу пасть, иначе я сам это сделаю. — Прекрати, Юнги, — Чонгук резко отдёргивает его назад, понимая, что еще немного и ситуация может перейти все границы допустимого. Чимин и Мясник чересчур взрывоопасная смесь, поэтому стоит вмешаться прежде, чем небольшой конфликт перерастет в полноценную драку. — А ты, — Мясник резко выдергивает собственную руку из чужой хватки, разворачиваясь в сторону Призрака. — Если ты не можешь позаботиться о Феликсе, то это сделаю я. Теперь он мой и только мой, — выплёвывает последние слова, сильнее припечатывая к себе полностью престыженного омегу.       Сзади раздается громкий хруст стекла, так что все взгляды, ранее обращённые на кричащего альфу, оборачиваются в сторону Хосока, который сжимает в руках осколки разбитого стакана. Шоколадные глаза безотрывно продолжают сверлить Юнги и только когда первые капли крови падают на землю, солнечный альфа обращает внимание на собственные алые ладони.       Мясник незаинтересованно пробегается по его фигуре, а когда доходит до лица, сталкивается с внимательным взглядом Хосока, наполненным чем-то непонятным в данной ситуации. Юнги разглядывает его всего несколько секунд, позволяя себе насладиться глубиной шоколадных глаз, которые никогда не посмотрят на него с любовью, а после поджимает губы, утягивая Феликса куда-то в сторону леса.       Стеклянный стакан оказался не единственной вещью, которая разбилась на этой поляне. ***       Сокджин опускается на корточки, от чего плотные брюки противно шуршат. Небольшой участок под деревом, полностью усыпанный жёлтыми цветами, неожиданно привлекает озорной взор карих глаз, поэтому омега аккуратно отодвигает стебли, заглядывая внутрь. Сквозь рассыпанную листву и обломки мелких веток прослеживается маленький серый комочек, чему Джин поначалу пугается, но сразу же расплывается в радостной улыбке. — Ёжик, — восклицает, параллельно прощупывая карманы, дабы достать плотные, замшевые перчатки. На неожиданный выкрик слева подбегает виляющий хвостом далматинец, заинтересованный тем, что омега смог рассмотреть среди листвы, и моментально запихивает нос среди желтых цветов, — Вита, уйди, — Джин отталкивает собаку с сторону, быстро натягивая перчатки и аккуратно касается пальчиком скрученного комочка, проверяя реакцию.       Когда тот остаться таким же неподвижным как и ранее, омега обхватывает его двумя руками, поднимая на уровне своего лица. Ёжик тихо шипит, уморительно дëргая черным носиком, чему шатен радуется ещё сильнее, желая как можно скорее показать свою находку Намджуну. — Джин, поспеши, — выкрикивает один из альф Призрака, ведь экспедиция продолжает двигаться вперед. Омега быстро кивает, припечатывая принятую находку к своей груди и практически бегом старается вновь оказаться в центре круга, где спокойно переговариваются между собой Чимин и Феликс. — Смотрите, — восстановив сбитое после бега дыхание, шатен протягивает руки вперёд, показывая омегам скрутившееся вновь животное. Только ожидаемой реакции это не вызывает, ведь Феликс неожиданно делает несколько шагов назад, а Чимин просто недовольно кривит губы, складывая руки на груди. — Ты знаешь, что большинство ежей больны бешенством? — фыркает блондин, что вынуждает Сокджина сильно смутиться, вновь спрятав животное у себя на груди. — Я же в перчатках, — шатен обиженно выпячивает нижнюю губу, аккуратно поглаживая плотно набитые иголки, — Ты вообще умеешь радоваться мелочам? Уверен, Намджун будет совсем иного мнения о нём. Вы его видели?       Чимин цокает себе под нос, закатывая глаза, а Феликс позволяет себе подойти немного ближе, рассматривая бедного, напуганного ёжика. — Он был где-то в той стороне, — блондин указывает пальцем в чащу, где ранее мелькал альфа. Намджун патрулирует территорию вокруг омег, поэтому словить его не так легко, как всех остальных членов экспедиции, ведь он обязан постоянно быть начеку. — Прикройте меня если что, — кивает Сокджин и не дожидаясь ответа уносится в указанную сторону.       Лес оказывается густой, так что пробираться через заросли приходится с огромным трудом, но омега лишь тяжело пыхтит себе под нос, представляя, как Намджун обрадуется его внезапной находке. Ёжик в руках недовольно фыркает, а колючки неприятно давят даже через перчатки, так что Сокджину постоянно приходиться его перекладывать.       Когда шум экспедиции позади стихает, омега чувствует, как по спине пробегается неприятных холодок, а легкий страх медленно проникает в сознание. Отбросив глупые мысли в сторону, шатен оглядывается, понимая, что если не найдёт альфу в ближайших двухстах метрах, то придётся возвращаться назад.       Пробравшись сквозь несколько колючих кустарников и нахватав множество колючек, Сокджин тяжело вздыхает, опускаясь на корточки, дабы отпустить несчастное животное, ведь тащить его дальше — бессмысленно. Намджун наверное уже ушёл в другую сторону, а значит шансы найти его приравниваются к нулю. Стоит ежику вновь ощутить под лапами твёрдую землю, как он быстро спешит ретироваться, а омега грустно поджимает губы.       Только он хотел отправиться назад, как спереди раздался громких хруст веток, а после непонятное копошение. Сокджин резко запрыгивает за дерево, стараясь рассмотреть, что там происходит впереди, пока не натыкается на платиновую макушку, очевидно принадлежащую его любимому альфе.       Омега радостно выскакивает из-за дерева, желая позвать Намджуна к себе, но каждую мышцу в теле парализует от накрывшего волной ужаса, а изо рта врывается лишь тихий, нечленообразный писк.       Его Джуни, его любимый мужчина, человек с которым он делил кровать, одной рукой сжимает горло брыкающегося зараженного, который выплывает через рот темные сгустки крови. Шоколадный, наколенный ужасом взгляд скользит по хорошо знакомому лицу, замечая расползающиеся от глаз темные полосы.       Намджун сжимает чужое горло с такой силой, что даже сквозь плотную кофту видно перекатывающиеся на руках мышцы, а после, издав лишь угрожающий гортанный рык, вцепляется зубами зараженному в шею, сразу перекусывая блуждающую вену, от чего резкий фонтан крови разлетается в разные стороны.       Сокджин беспомощно прикрывает рот ладошкой, чтобы не закричать от страха. Паника поражает каждую клеточку тела жаром, а колени предательски подкашиваются, но в голове остаётся единственная разумная мысль — бежать.       Когда Намджун заваливает зараженного на землю, исчезая за плотными зарослями кустов, омега резко разворачивается, срываясь на бег в противоположную сторону. Сознание превращается в неразборчивую кашу, а глаза застилает неожиданный поток слёз, из-за чего шатен спотыкается несколько раз, падая на колючие ветки, но мгновенно поднимается, желая как можно скорее оказаться среди людей.       Красный, заплаканный, напуганный он буквально врывается в центр круга, чуть не сбивая с ног Чимина, который успевает резко подхватить его на руки. — Что случилось? — взволнованно произносит блондин, оглядывая полностью разбитого друга, которого трясёт так, что слышно постукивание зубов, — Ты ранен? Мне позвать Чонгука? — Нет, — резко выкрикивает Сокджин, постукивая ладошками по горячим щекам, дабы немного прийти в норму.       Осознание того, что произошло, поступает в мозг порционно, поэтому омеге нужно несколько секунд отдышаться. Намджун чудовище? Он не вёл себя как обычный зараженный, ведь те бросаются сразу, а альфа будто играл с едой, даря себе возможность насладиться чужими страданиями.       Монстр. Эта мысль врывается ураганом, снося буквально всё на своем пути. Все прошлые недопонимания мгновенно складываются в общую картину и теперь он может обосновать заточение, дружбу с Чимином, перебинтованные руки и неприязнь Джокера. Его любимый и его самый большой кошмар всё это время был одним и тем же человеком?       Значит Чимин и Джокер знали, что вместе с ними путешествует Монстр? Кто ещё об этом знает? Не могли же его одного держать в дураках? А что если Чонгук не знает правды? Что если он убьёт Намджуна, если узнает, что тот зараженный? Сокджин боится его до безумия, но каждая клеточка тела вопит о том, что этого не должно произойти. Никогда. — Я увидел зараженного в лесу и очень испугался, — тараторит, пробегаясь глазами по двум обескураженным омегам. Возможно он бы попытался выбить всю правду с Чимина, но сейчас здесь Феликс, а значит стоит повременить, — Я сразу же прибежал сюда, так что он меня не заметил. Всё хорошо… ***       К вечеру следующего дня, уставшие и ужасно голодные, они добрались к буддийскому храму Кванымса в провинции Чолла-Намдо. Дополнительный час ушёл на то, чтобы военные вместе с Намджуном очистили территорию, поэтому измученная долгим днём экспедиция, смогла приступить к приготовлению ужина лишь к добрым девяти часам вечера.       Когда палатки были расставлены, а спальные мешки готовы принимать путешественников, большинство фонариков потушили, оставив лишь горящий после приготовления пищи костёр и над храмом, будто аккомпанемент для дребезжащих цикад, раздалось дружное сопение.       Чимин долго смотрел на колышущуюся от редких порывов ветра верхушку палатки, стараясь удобнее устроиться на набитой перьями подушке, но сон будто издевался, придя в гости ко всем, кроме него. Слева смотрел уже десятые сновидения уставший Феликс, изредка шмыгая носом, а справа на него закинул ноги Сокджин, что совсем не способствовало скорейшему засыпанию.       Пролежав на одном месте долгие несколько часов, Чимин решил, что прогулка на свежем воздухе является хорошим стимулом для сна, поэтому стараясь не потревожить чужой покой, омега быстро выбрался наружу, разминая затëкшие в неудобной позе ноги.       Территория заброшенного храма смогла привлечь внимание даже такого выдержанного и незаинтересованного в вопросах религии человека, как Чимин. Обвитые мхом, разрушенные каменные дорожки, уходящие куда-то в глубь обширной постройки, величественные деревья, дотягивающиеся своими кронами до небес и множественные статуи Будды, встречающиеся практически на каждом шагу. Чимин, по натуре своей сильный скептик, но не проникнуться витающей в воздухе атмосферой величия и таинственности, оказалось просто невозможно.       Голубые глаза скользили по громоздким воротам, ранее приветствующим посетителей на входе в храм, обширным прудам, сейчас полностью увитых зеленью и разнообразным статуям божеств, некоторые из которых выглядели крайне устрашающе в ночной мгле.       Побродив по округе недолгих полчаса, Чимин почувствовал себя крайне некомфортно в давящей атмосфере потустороннего, но сон, как на зло не шёл, поэтому омега быстро засеменил в сторону центральной постройки, а точнее главного молитвенного зала.       Внутренняя борьба скептицизма и норм морали встретила его буквально на пороге, ведь перед входом в храм полагается разуваться, что омега делать абсолютно не хотел, потому что полы внутри вероятно жутко холодные, а осудить за подобное богохульство его некому. Ступив первый шаг на прогнившие, скрипучие доски, Чимин резко развернулся назад, заглядывая в глаза статуе Будды, расположенной прямо перед входом в храм и в тот момент он готов был поклясться, что во взгляде духовного учителя сконцентрировалось всё осуждение мира, поэтому подумав ещё несколько секунд, омега всё таки разулся.       Внутри храма оказалось даже холоднее, чем он мог себе представить, а по узким проходам немногочисленных коридоров гулял не пойми откуда взявшийся сквозняк. Каждый последующий шаг отдавался звонким гулом в остуженных, заброшенных стенах, а белоснежная кожа невольно покрывалась мурашками от столь пронизывающей атмосферы величия и ощущения чьего-то присутствия.       Около центральной стены расположилось место для молитвы, где так и осталась лежать забытая монахами тантра, а над ней возвышалась гигантская, сделанная из золота статуя Будды. Чимин лишь неоднозначно усмехнулся краешками губ, жалея, что золото это вероятно не настоящее, иначе нормы морали точно бы отошли на задний план.       Длинные пальцы скользнули по покрытым пылью страницам тантры, а глаза заинтересованно пробежались по написанному: — Ом! Гате, гате, парагате, парасамгате, бодхи. Сваха! — Чимин повторил себе под нос единственные более-менее разборчивые строки, но мгновенно скривился, ведь ничего не понял. — О уводяще за пределы, переводяще за пределы пределов, ведуще за пределы пределов запредельного, пробуждение. Славься! — сзади раздался тихий голос, от чего Чимин вздрогнул, моментально убрав руку от тантрических писаний и развернулся на источник звука. Маленькое сердечко колотилось, как сумасшедшее и не успокоилось даже тогда, когда в ночной темноте он рассмотрел усмехающегося Чонгука. — Совсем из ума выжил? — возмутился омега, но быстро понизил голос до шëпота, когда тот эхом пронёсся по всему помещению, — Я чуть не умер от страха. — Великий главнокомандующий спецназом боится заброшенных храмов? — альфа улыбнулся краешками губ, сложив руки на груди. — Не ёрничай, — фыркнул Чимин, вновь развернувшись лицом к статуе, но к священным писаниям больше не прикасался. Что-то в окружающей обстановке его сильно напрягает, но с появлением Чонгука действительно стало легче, — Откуда ты знаешь, что здесь написано? — Мой дядя был монахом, а когда напивался, рассказывал мне переводы тантры, а изредка даже показывал наглядно, — альфа делает несколько шагов к молитвеннику, пробегаясь глазами по написанному, — Это мантра праджня-парамиты из «Сетры Сердца». — Разве им можно это делать? — Чимин недоверчиво изгибает бровь, ведь священные писания совершенно секретны, а раскрытие подобной информации жёстко каралось обитателями храма. — Ты действительно думаешь, что они здесь все святые? — Чонгук усмехается, качая головой в стороны, ведь действительно поражается его наивности.       Омега вновь фыркает, невольно пробегаясь глазами по статуе Будды, но мгновенно возвращается к созерцанию альфы, ведь его лик внушает больше доверия. — Почему ты не спишь? — интересуется, ведь стрелка часов давно переваливает за полночь, а целый день контролирующий экспедицию Чонгук, должен был отрубиться одним из первых. — Не могу заснуть из-за боли в груди, а потом увидел, как ты бродишь по округе, — рассуждает, всё таки оставляя непонятные тантры и возвращаясь взглядом к Чимину, который в этом храме явно самое величайшее божество. — Какой боли? — Здесь, — Чонгук кладет руку чуть выше солнечного сплетения, а омега смотрит на него с неподдельным волнением. Видит, как Чимин закусывает губу, вероятно раздумывая над тем, что могло послужить причиной спазмов в груди и неоднозначно заламывает пальцы.       Прекрасный в любом амплуа, желанный, как вода в пустыне и Чонгук готов пожертвовать прошлым и будущим, лишь бы в ночной темноте наслаждаться прекрасным ликом, забывая о всех проблемах на свете. Мысли о том, что Чимин никогда не будет принадлежать ему, ураганом будоражили нервные окончания и как же сильно в тот момент ему захотелось переложить руку на сердце и сказать, что там больнее, но пришлось профессионально сдержаться. — Это бронхи, — восклицает блондин, в несколько шагов сокращая между ними дистанцию, а у Чонгука начинает кружиться голова от резко ударившего в ноздри аромата лаванды.       Зачем ему кислород, если он дышит Чимином? — Ты простудился, — омега неожиданно поднимается на носочки, кладя одну руку ему на плечо, а вторую деловито прикладывает к чужому лбу. Чонгук невольно задерживает дыхание, находясь с ним непозволительно близко, ведь боится нарушить столь прекрасный миг и спугнуть чарующее существо, — Ничего не понимаю, у меня руки холодные, — Чимин ворчит, скривив губы, а Чонгук не может оторвать от них взгляд, бесстыдно громко сглатывая. Если бы сейчас ему предложили отрубить ногу, взамен на поцелуй с беловолосой бестией, то альфа без раздумий отдал бы две.       Когда омега упирается обеими руками ему в плечи, а такие желанные губы неожиданно прислоняются к его лбу, тут то Чонгук и понимает, что несмотря на сорок пятый калибр у него на поясе, в этой комнате вооружен только Чимин. — У тебя же температура, — восклицает блондин, замирая в нескольких сантиметрах от его лица, а Чонгук невольно задумывается, что ещё несколько секунд и у него ещё и давление поднимется, — Тебе больше нельзя спать на земле, лучше ложись к нам в палатку. Завтра я поговорю с Тэхеном, у него может быть какое-то лекарство, а даже если нет, то я схожу с ним в лес и мы соберём полезные травы. Уверен, он в них разбирается, — тараторит омега, а Чонгука аж передёргивает от последних сказанных слов. Не хватало ещё того, что из-за него Чимин с Тэхеном в лесу разгуливали. Вдвоём. Наедине. Скорее температура сожжёт его изнутри, чем он позволит подобному произойти. — Прекрати, — кривится, самостоятельно отступая на несколько шагов назад, от чего грудь обдаëт резким холодом, — Ведёшь себя, как мой папа. Он тоже поднимал на уши всю больницу из-за обычной простуды.       Чимин неожиданно вымученно улыбается, так что даже сквозь непроглядный мрак храма заметно, как в голубых глазах концентрируются волны печали. — Это же классно, — голос его в окружающей звучит тише, чем дребезжащее вокруг умиротворение, поэтому всё прежнее недовольство медленно покидает Чонгука. Он не до конца понимает, что в его словах спровоцировало такую реакцию, поэтому не рискует заговорить, ожидая продолжения, — Когда есть тот, кто любит и заботится о тебе просто потому, что ты существуешь.       Чонгук глотает неприятный комок в горле, резко осознавая, что у Чимина нет папы. Он уже знает о тяжёлых взаимоотношениях с отцом, но никогда не задавался вопросом о том, куда делся второй родитель. Пора бы уже привыкнуть, что рядом с этим человеком нужно контролировать каждое слово, ведь шанс задеть очередную рану прошлого слишком велик. — Мне жаль, — произносит на выдохе, ведь совсем не знает, что нужно говорить в подобной ситуации.       Чонгук не такой, как все они. Не такой как Чимин или Тэхен. У него нет багажа детских травм, которые приходится тяжёлым грузом нести на себе весь остаток жизни. Ему чужды понятия одиночества и ненависти. Любимый ребёнок в хорошо обеспеченной семье. — Прекрати, даже мне не жаль, — Чимин вновь вымученно улыбается, неожиданно оседая на пол, — Я видел своего папу лишь на картинах, которые писал мой отец. Не могу же я скучать за чувством любви, которое никогда не ощущал, — вновь улыбается, но Чонгук знает, что это отличный способ скрыть желание заплакать. — Что случилось? — спрашивает шёпотом, будучи полностью готовым к тому, что ответа он не получит. Чимин для него навсегда останется книгой полной секретов, где каждая страница пропитана горькими слезами. — Он умер при родах, — омега пожимает плечами, будто рассказывает о чём-то обыденном, — Оказалось, мой отец любил моего папу настолько сильно, что после случившегося, поток его любви обернулся ко мне ненавистью.       Чонгук молчит, потому что слова растворились в холодной ночной мгле. Промëрзшие стены храма неожиданно сильно сдавили грудную клетку, а блуждающий в коридорах сквозняк неприятными мурашками прошёлся по спине. Что хорошего можно сказать тому, кто весь, от макушки до кончиков пальцев на ногах, соткан из боли? Каждый раз, стоит попытаться узнать его получше, альфа наталкивается на очередную душевную рану, которую Чимин старательно скрывает, но от этого она не перестает кровоточить.       Как это могло произойти? Как вселенные и галактики сошлись так, что именно маленькому омеге не позволили ощутить вкус жизни, заставив каждый день бороться за жалкое существование.       Сейчас он побитый и растоптанный сидит в стенах заброшенного храма, будучи не уверенным даже в том, что доживëт до завтрашнего утра, ведь зараженные могут объявиться в любую секунду. Именно сейчас Чонгук чувствует, как каждая клеточка его тела накаляется, превращается в оголенный нерв, а раненое сердце буквально вопит, что он должен сделать хоть что-нибудь. Помочь, спрятать, уберечь, но в сложившейся ситуации он не может обещать ему больше, чем… — Я не знаю, что ждёт нас завтра, но я обещаю, что мы пройдëм это вместе, — произносит на выдохе, опускаясь рядом. Голубые бриллианты глаз напротив медленно скользят по его лицу, будто пытаются отыскать намёк на шутку, очередное предательство, но ничего там нет. Чонгук лишь аккуратно дотрагивается до холодной ладошки, которую обхватывает обеими руками и подносит к лицу, оставляя на коротких пальчиках невесомый поцелуй, — Тебе больше не нужно нести бремя проблем в одиночку, ведь я готов разделить его с тобой.       В зале повисает гробовая тишина и даже вылепленная из золота статуя Будды, будто обращает на них заинтересованный взгляд, желая получше расслышать, что будет происходить дальше. Чимин молчит, изучает каждую эмоцию на лице напротив и старательно пытается не верить, ведь очередной нож в спину может оказаться фатальным. Тэхен ведь тоже обещал, слова в миллионы раз красивее произносил, а оказалось, что опорой для их любви был нерушимый фундамент лжи. Жизнь уже много раз преподавала ему один и тот же урок: никому никогда не верить, каждый раз окуная лицом в грязь реальности.       Только что если каждая клеточка тела вопит, что здесь есть очередной подвох, но сердце тихо нашептывает, что в этот раз точно будет иначе и шёпот его звучит громче, чем все разумные доводы. Чимин плохой человек, но не злой и уж тем более не обиженный на целый мир. Он верит. Как послушный щенок каждый раз виляет хвостиком, глупо надеясь, что новый хозяин подарит ему семью. Вновь обожжëтся? Ну ничего, разве ему впервой?       Всë таки те жалкие мгновения счастья с Тэхеном определённо стоили очередного ножа между лопаток. Мгновения с Чонгуком тоже будут этого стоить. Просто жизнь это бесконечная дорога, усыпанная битым стеклом, по которой каждый идёт босиком, покорно ожидая, пока появится тот особенный человек, который отдаст свои ботиночки. — Я верю, Гуки, — улыбается, от чего голубые глаза превращаются в щëлочки, а альфа вновь подносит зажатую в ладонях ручку к губам, оставляя несколько невесомых поцелуев. Чонгук обещает себе, что скорее душу на дьявольском одре разложит, чем предаст это доверие. Кто угодно, но не он.       Новый поток мыслей пробегается неприятными мурашками по спине, от чего брюнет упирает в него нечитаемым взглядом. Есть лишь одна вещь, которая терзает его с самого появления беловолосого омеги. Тайна, которую он множество раз пытался разгадать, но закрытая плотными замками, она убегала от него всё дальше. То, что он так отчаянно хочет знать, хотя уверен, что эта правда ему не понравится. Если он не спросит сейчас, то когда? — Минни, что случилось? — произносит тихо, понимая, что чем ближе он подберëтся к этой теме, тем отчаяннее будут попытки омеги от нее уйти. — Что стало причиной панических атак? Я видел как ты испугался в лесу, когда я подошёл слишком близко. Проблема во мне? — Проблема не в тебе, — Чимин резко сводит брови на переносице, концентрируя в своем голосе всю серьёзность на которую сейчас способен, — Я уже говорил, что если ты будешь соблюдать моральную субординацию, то никаких панических атак не будет. Остальное тебя не касается, — отчеканивает последнюю фразу, точно обозначая свою позицию касательно этого разговора. — Меня касается всё, что связанно с тобой, — Чонгук продолжает говорить спокойно, лишь сильнее сжимая в руках чужую хрупкую ладошку, — Мы ведь договорились, что любое бремя ты можешь разделить со мной.       Чимин хочет сказать в ответ нечто обидное, такое, чтобы альфа точно отстал и уже открывает рот, но вовремя прикусывает язык. Нельзя так. Чонгук — последний человек, который заслуживает грубости в свою сторону. Только он не может рассказать.       Кто в здравом рассудке хорошо отнесëтся к наркоману, прыгнувшему на член дилера ради очередной дозы? Чимин не знал, что он позовёт друзей, не хотел ножей и игр с кровью, но ведь явился он туда осознанно, согласился по собственному желанию. Сам виноват.       Чонгук никогда больше не захочет с ним даже разговаривать, а в глазах омутах, которые смотрят на него с нежностью, начнёт плескаться отвращение. Чимин этого не переживает. Бракованный. Мерзкий. Пользованный.       Резко выдергивает ладонь, подскакивая на ноги так, будто пол превратился в раскалённую лаву. Почему Чонгук вообще должен его любить? Бывшего наркомана, которого однажды взяли толпой. Омегу, который никогда не сможет подарить ему ребенка. Человека, страдающего от панических атак. За что его вообще можно любить?       Ответ прошибает нервы в голове яркими вспышками — за лицо. Только ведь красота имеет срок годности и однажды, настанет день, когда Чонгук поймёт, что Чимин больше не может дать ему ничего. Что губы его больше не сочные как персики, а волосы потеряли прежний блеск. Что больше он не сможет выгибаться, как кошка в постели, а тоненький мелодичный голосок, больно резанëт уши. Тогда он поймёт, что всё это было ошибкой и Чимин вновь останется один. Потому что любить его будет не за что. — Я хочу спать, — резко разворачивается, хотя колени начинают предательски дрожать, а первый шаг отдаёт колкой болью, прошибающей всё тело, подобно разряду в двести двадцать.       Второй шаг. В ушах появляется белый шум, а в голове красной кнопкой мигает единственное слово: бежать.       Третий шаг. Чимин солгал, он не верит ему. Нужно уйти раньше, чем снова станет больно. Разорвать порочную спираль до того, как она острыми лезвиями проникнет в сердце.       Четвëртый шаг. Чонгук никогда не будет любить его. Никто никогда не будет любить его. Нужно отказаться от счастья быстрее, чем оно откажется от тебя.       Пятый шаг сделать не удаётся, ведь Чонгук опускает ему руки на плечи, резко разворачивая к себе. Взгляд его серьёзный, полный решимости и превосходства, моментально дающий понять, что никто не выйдет из этого храма, пока альфа сам этого не захочет. — Опять бросаешь меня? — произносит тихо, так что грудной, низкий голос пробегается табуном мурашек по спине омеги, — Я люблю тебя, Чимин. Я был готов отправиться за тобой на тот свет. Чего тебе не хватает?       Блондин сглатывает, стараясь справиться с миллионным приливом мыслей в своей голове, которые ускользают так же быстро, как и появляются. Только почему-то ни одна из них логически не связана с тем, что его силой удерживает альфа в стенах заброшенного храма, но панической атаки нет. Чимин не задумывается над этим сейчас. — Почему ты любишь меня? — выдавливает, полностью готовый разорвать всё здесь и сейчас. Главное вновь не поддаться чувствам. Сильный маленький воин, щит которого способен закрыть собой солнце, только рядом с Чонгуком он уже который раз идёт трещинами.       Альфа поджимает губы, безостановочно пытаясь отыскать в кристальных глазах ответы на не озвученные вопросы. Чимин не верит в его любовь? После всего того, что он рассказал ему в стенах заброшенного банка, он сомневается подлинности его чувств? Может быть Чонгук не тот человек, которому стоит безоговорочно доверять, но он, чёрт возьми, жизнь свою разложил около памятника этой любви. — Я не знаю. Мне нужно составить список причин, чтобы любить тебя? — рычит, сильнее сжимая чужие плечи, — Я люблю тебя, потому что ты Пак Чимин. Мой строптивый мальчик, который может разбить мне нос на ринге, а потом этими же руками лепить лучшие в мире булочки. Самый сильный в мире омега, который не умеет контролировать свои эмоции и плачет от каждой мелочи. Я люблю тебя, потому что ты мой, разбитый, но не сломленный. Потому что волосы твои приятно пахнут, а глаза превращаются в щелочки, когда ты улыбаешься. Я даже зубик твой кривой, чёрт возьми, до безумия люблю, — выкрикивает на последних словах, мгновенно стараясь перевести сбитое дыхание. Чонгук может продолжать этот список бесконечно, обязательно вспомнив те вечера, когда Чимин читал ему вслух и голос его был подобен мелодии. То, как он увидел его борющимся с зараженными в Тени, в проклятом наряде из бусин, когда он выглядел, как истинный ангел смерти. Он любит даже запах лаванды, который вечно навеивает неприятные воспоминания о Тэхене, — Я могу назвать еще тысячи причин, но мне вообще не нужны причины, чтобы любить тебя.       Чимин проглатывает предательски подступивший к горлу комок, стараясь скрыть мелкое подрагивание нижней губы. Это ведь всё неправда, да? Очередные брошенные на ветер слова, которых он наслушался уже достаточно. Только как можно не поверить, если Чонгук говорит так искренне, а смотрит чутко, в самое сердце заглядывает. — Я же не забыл сказать, что ты плакса? — альфа неожиданно улыбается, а Чимин понимает, что войну со слезами он всё таки проиграл. Остаётся лишь беспомощно кивнуть головой, моментально бросившись Чонгуку на шею, параллельно наслаждаясь тем, как теплые ладони аккуратно опускаются на спину, нежно поглаживая позвоночник.       Чимин плачет, глотает слезы и громко шмыгает носом. Если всё произошедшее здесь окажется ложью, то ему будет очень больно, но это определённо стоит тех мгновений, когда запах магнолии мешается с его собственным, обволакивая, словно защитным коконом. Он старался не верить, но в десять раз сложнее сомневаться с словах альфы, чью метку ты носишь. Клеймо принадлежности, которое многие омеги не получают даже после замужества. Чимин обязан отплатить ему за такую преданность хоть чем-то… — Это было изнасилование, — произносит на выдохе, почти справившись с подступающей истерикой, которая накрывает с новой волной, стоит Чонгуку сильнее сдавить его в коконе рук. — Их было много. Я ничего не понимал. — Тише, — шепчет мужчина, стараясь контролировать резко прошивший сознание наплыв агрессии, — Не нужно больше ничего говорить.       Первым разрядом тока его прошибло само осознание изнасилования, а зверь в грудной клетке больно сжал когтистой лапой сердце. От одной мысли об этом хотелось выхватить из-за пояса пистолет, только цель оказалась недостижимой. Если бы он только мог помочь, то пожертвовал бы всем что имеет, лишь бы на миг окунуться в прошлое. Когда звонкий, пропитанный горечью голос произнес: «их было много», глаза застелило сверкающей белой пеленой, а челюсти сжались с такой силой, что по храму пронëсся едва заметный скрип.       Будто на страшном суде Чонгук неожиданно осознает, насколько ужасен мир, в котором они живут. Особенно для омег. Насколько же сильно они должны доверять обществу, чтобы без страха выходить на улицу ночью или поздно возвращаться домой. Мечта владеть омегами и использовать их, чтобы избежать одиночества и получить сексуальную разрядку, довольно широко распространена среди альф. Почему только из-за того, что они физически сильнее, они привыкли отделять сексуальное желание от моральных ценностей? А может это желание обладания, жажда показать себя самцом, воспользоваться и бросить? Почему-то вдруг Чонгуку становиться очень стыдно за то, что он тоже альфа. — Я вырву сердце каждому, кто посмеет обидеть тебя и подарю тебе как трофей.