Alive

Четыре дня спустя       Прохладный утренний ветер щекочет разнеженную после сна кожу, от чего альфа резко передёргивает плечами, всматриваясь в разбросанные за пределами постоялого двора тропинки. Редкие деревья приветливо машут своими кронами, а проплывающие над головой облака, внезапно открывают вид на солнце, от чего яркие лучи неприятно пробегаются по сетчатке глаза.       Чонгук щурится, поднимая ладошку вверх, из-за чего на лицо падает тень собственных пальцев, а после, воровато оглянувшись по сторонам, заскакивает за угол, шлëпая рукой по заднему карману брюк, где моментально нащупывает пачку сигарет. Если Чимин узнает, что он начал курить сразу после восстановления, то определённо пропишет ему такого леща, что альфа проваляется ещё минимум двое суток.       Четыре дня проведённые с ним в одной комнате, оказались настоящим раем на земле, покидать который было сродни пытке. Они много разговаривали, рассуждая на самые разнообразные, отстранëнные темы, а после прерывались на горячие, обжигающие поцелуи, так что слух до сих пор будоражит тихое, наполненное наслаждением поскуливание. Нарушал чарующую идиллию лишь Тэхен, появляющийся в комнате внезапно настолько, будто материализовался из воздуха, а Чимин в подобные моменты отпрыгивал от Чонгука практически в другой угол помещения, научившись различать по шагам, когда кучерявый альфа приближается к двери.       Это злило, ведь Чимин об их взаимоотношениях рассуждать отказывался точно так же, как и рассказывать о них кому-либо. Чонгук всё больше ощущал себя прыщавым подростком в самый разгар пубертатного периода, которому приходится прятаться от строгих родителей по углам, чтобы выцепить мимолëтный поцелуй желанного омеги. Только высказать своё недовольство вслух альфа не решался, все еще боясь разрушить то малое, что проросло между ними и абсолютно не успело окрепнуть.       Беспокоило его и то, что за все четыре дня он так и не увидел Феликса. Хосок обосновал это тем, что беременному омеге опасно находиться рядом с больным Чонгуком, ведь есть высокий риск подхватить заразу, но, чëрт возьми, мог хотя бы ручкой издалека помахать, чтобы он убедился, что всё нормально.       Во всём остальном, поводов для беспокойства не было. Проблему с недостатком воды они решили с помощью самодельного фильтра из камешков и мха, а после получившуюся, практически чистую жидкость, кипятили, так что запасов теперь должно было хватить минимум на ближайшие пять дней. Хотя крупы закончились практически полностью, альфы разведки прогулялись по заселённым дичью лесам, добыв множество разнообразных видов мяса, а Намджун вновь потрудился над ловлей рыбы, так что с голоду они бы точно не погибли. Острый недостаток средств первой медицинской помощи решить не получилось, так что Сокджину приходилось кипятить уже использованные бинты, а после вновь сворачивать их в небольшие рулончики, для повторного использования. Точно также они поступали и со шприцами.       В целом, события развивались как нельзя лучше, поэтому ещё вчера альфа уведомил всех, что сегодня к обеду они должны выдвинуться в сторону Кочхана, дабы успеть к вечеру попасть в Хамян, полностью покинув провинцию Чолла-Намдо.       Последний раз обдумав сложившуюся ситуацию, Чонгук ловко забрасывает сигарету в рот, зажимая между зубами. Когда желанный никотин наконец-то клубами проникает в лёгкие, а горло начинает приятно першить, альфа откидывается головой на стену, позволяя всему организму расслабиться.       Хотелось бы ему избавиться от этой мерзкой привычки, но каждый раз вспоминая то, что он скорее умрёт от неожиданного нападения зараженного, чем от рака лёгких, подобные мысли отлетают на второй план, а сигарета вновь оказывается в зубах. — Я всё Чимину расскажу, — сбоку раздаётся насмешливый голос, так что Чонгук практически подпрыгивает на месте, чувствуя себя школьником пойманным за курением родительских сигарет.       Юнги стоит прямо на стыке угла, сложив руки на груди. Чёрные волосы оказываются заплетены сзади в тугой хвост, сделанной из порванной тряпки резинкой, но несколько непослушных прядей всё равно выбиваются из цельной прически, ниспадая на пристально наблюдающий за тлеющим огоньком взгляд. — Мы можем договориться? — Чонгук доброжелательно разводит руки в стороны, понимая, что даже чëртового Мясника будет легче завербовать на свою сторону, чем убедить Чимина не дать ему в глаз. — Можем, — быстро кивает альфа, в несколько крупных шагов сокращая расстояние между ними, — Делись.       Чонгук расплывается в довольной улыбке, вновь вынимая из заднего кармана пачку и протягивает Юнги, который моментально прикуривает свою сигарету от его, громко делая первую затяжку. Кольцевидные клубы дыма вырываются сквозь ноздри, порываясь куда-то вверх к облакам, растворяются в воздухе, пока альфа опускается на корточки, параллельно откусывая неугодный фильтр. — Тебе тоже запретили курить? — интересуется Чонгук, приоткрывая рот, дабы наблюдать, как дым медленным потоком просачивается сквозь зубы. Юнги кривится, будто вся ситуация его сильно раздражает, а в добавок к этому тихо цокает себе под нос. Хотя Хосок настоятельно просил не рассказывать пока Чонгуку о младенце, но чëрноволосый альфа больше не видит поводов хранить эту бессмысленную тайну, считая идею изначально глупой. — Феликс запретил мне приближаться к ребёнку, если я воняю сигаретами. Пришлось разорвать пачку прямо у него на глазах, — Юнги сплёвывает скопившуюся горькую слюну на землю, довольно щуря взгляд от новой затяжки. — Какому ребенку? — Чонгук вытягивается в лице, замирая на несколько секунд. Шестерёнки в голове начинают крутиться отчаянно быстро, фильтровать информацию, отбирать нужную, а когда вывод загорается ярко-жëлтой лампочкой по центру черепной коробки, недокуренная сигарета оказывается безжалостно сброшена на землю, а широкая спина исчезает за поворотом.       Быстрая поступь ботинок разрезает сонную тишину постоялого двора, отбивая ритмичную мелодию по прогнившей древесине. С каждым последующим шагом Чонгук ощущает, как на плечи опускается нечто тяжёлое, а в голову маленькими жучками заползают миллионы неприятных мыслей. Он так надеялся, что Феликс родит уже в Сеуле, но сейчас впереди их ждёт ещё долгий, наполненный опасностями путь, который пройти придётся с новорожденным младенцем на руках. Нет. Чонгук определенно не был готов к этой ответственности. Ему, чёрт возьми, даже не дали времени подготовиться. Это ведь не игрушка на батарейках, которую можно отключить по желанию, а самый настоящий ребёнок, который, к примеру, может заплакать в самый неподходящий момент. Что тогда делать? Чёрт, это подвергает всю их экспедицию небывалому риску, но судя по тому, что никто не додумался уведомить об этом — всерьёз проблему осознаёт только Чонгук.       Пройдя несколько коридоров, альфа замирает у первой попавшейся двери, откуда тянет отчётливым ароматом молока. Иронично усмехнувшись себе под нос тому, что комната с ребёнком оказывается расположена в противоположной стороне здания от его собственной, Чонгук дёргает за ручку, практически пулей влетая в светлое помещение.       Комната оказывается маленькой, но довольно светлой. Огромное окно слева, плотно застелено одеялами, дабы сквозь щели не проникал холодный воздух с улицы, на полу стоит множество разных тазиков с тёплой водой, а по центру оказывается огромный стол, около которого спиной к нему стоит Чимин. Омега моментально разворачивается на звук ударившейся о стену двери, а Чонгук так и замирает в проходе, мимолëтом теряясь где-то среди своих болезненных, пропитанных ароматом шмали галлюцинаций.       Чимин разворачивается всем корпусом, натягивая приветственную улыбку, будто только его и ждал. Белые волосы беспорядком рассыпаются по макушке, закручиваясь на кончиках в небольшие кудряшки, а полупрозрачная, молочная рубашка, красиво струится по стройному телу, доходя практически до середины бедра. Ангел, сотканный из света и самых сокровенных желаний, сжимает руками совсем крошечного младенца, аккуратно притулившись к нему щекой, так что заинтересованный ребенок пытается ухватиться за выбившуюся кучерявую прядь, нелепо перебирая ту между пальцами.       Неприятные мурашки табуном пробегаются по спине, ведь всего на мгновение Чонгуку кажется, словно он вновь очутился в собственной мрачной комнате, а развернувшаяся перед глазами картина — очередная галлюцинация. Здравый рассудок вопит где-то на задворках, что это вовсе не его погибший малыш, а Чимин здесь, живой и настоящий, так и не ставший папой. — Тебе всё-таки рассказали, — тихо произносит омега, выдëргивая альфу из мыслей собственным мягким голосом. Чонгук моргает несколько раз, нелепо запуская руку в спадающие на глаза волосы, зачëсывая их назад и немного отдëргивая, дабы прийти в себя, ведь неприятный осадок продолжает таранить душу. — Где Феликс? — обходит стол, замирая с противоположной стороны. Черные глаза безостановочно следят за дëргающимся на руках ребёнком, которого белые пряди омеги интересуют гораздо больше, чем новые лица в комнате.       Маленькое, абсолютно нелепое и беспомощное существо, но настолько желанное им. Чонгук ничем не мог обосновать свою тягу к детям, но мысль о том, чтобы иметь собственного, преследовала его каждый день на протяжении последних четырех лет. Это была самая искренняя и большая мечта, которую пришлось похоронить под грудой собственных ошибок.       «Порой нам хочется чего-то так сильно, что мы разрушаем это до того, как получим», — фраза Намджуна вспыхивает в голове яркой вспышкой света, от чего Чонгук сильно стискивает челюсти, стараясь избавиться от резко накатившего гнева на самого себя. — Спит в соседней комнате, — Чимин опускает ребёнка на стол, устеленный множеством одеял, наклоняясь, дабы подобрать сложенное снизу нечто наподобие пеленок, сделанных из разрезанных тряпок, — Тэджин сегодня плакал всю ночь. Знаешь, это совсем неподходящие условия для ухода за младенцами, приходится стирать и кипятить пеленки собственными руками, а он ходит в туалет довольно часто.       Чонгук задумчиво кусает губу, несколько раз кивая. В каком-то смысле даже хорошо, что новоиспечённого папы здесь нет, ведь слишком ранимый омега может крайне остро отреагировать на мнение разгорячëнного альфы, которое он собирается высказать прямо сейчас. — Об этом я и пришёл поговорить, — начинает, бросая мимолëтный взгляд на Чимина из-под челки, но тот оказывается слишком занят пеленанием, дабы даже мимолëтом отвлекаться на разговоры, — Как ты мог скрывать от меня подобное? — В чём проблема? — омега двусмысленно изгибает бровь, при этом лучезарно улыбаясь младенцу, так что в душе Чонгука разгорается диссонанс ощущений. — Этот ребенок — проблема, — выдыхает, искренне поражаюсь тому, как спокойно Чимин реагирует на происходящее. Как главнокомандующий, он в первую очередь должен был обдумать все дальнейшие пути развития событий и осознать, что появление неконтролируемого члена — настоящая катастрофа, но кажется блондина это абсолютно не волнует. Более того, он должен понимать, что скрывать что-то от своего руководителя — строго запрещается, особенно в теперешних условиях.       Чимин на произнесëнную фразу кривит губы, будто альфа сказал нечто действительно отвратительное. Голубые глаза лишь мимолëтом стреляют в сторону собеседника, но даже этого мгновения оказывается достаточно, чтобы Чонгук рассмотрел плещущееся там недовольство вперемешку с непониманием. — Если бы это был твой ребенок, то он тоже стал бы проблемой? — альфа на произнесëнную фразу закатывает глаза, громко выпуская кислород сквозь ноздри. Чимин попал точно в цель, ударил в самое больное место, будто специально пытался тыкнуть лицом в грязь, дабы показать всю несправедливость чужих суждений. — Давай не будем поднимать эту тему, — вздыхает, выплёскивая скопившееся раздражение в нервное постукивание пальцами по поверхности стола, — Я случайно могу сказать нечто такое, за что потом будет стыдно.       Чимин громко хмыкает, поднимая полностью запеленованного младенца на руки, начиная медленно покачиваться в стороны, дабы тот поскорее заснул и наконец-то обращает взгляд на собеседника. — Даже интересно послушать, — усмехается омега, а Чонгук невольно подмечает, что с таким характером только войны провоцировать. На самом деле, касательно произошедшей девять месяцев назад ситуации, у него есть множество крайне неприятных суждений и даже небольших обид, которые альфа старательно скрывал где-то между рёбрами, в самой глубине своей души, посчитав, что поднимать настолько старую тему — глупо, но раз Чимин просит сам, то промолчать ему не позволит соответствующий огненный темперамент. — Действительно хочешь это обсудить? — альфа обходит стол, обводя край двумя пальцами, замирая прямо напротив омеги, который продолжает покачиваться в стороны, но с присущим вызовом вскидывает взгляд на мужчину, — Хотя, что здесь уже обсуждать? Возможно, мой ребенок тоже сейчас стал бы проблемой, но ты даже не дал ему шанса увидеть свет, — выплёвывает всю скопившуюся внутри обиду, заведомо зная, что в будущем пожалеет о сказанном, но сейчас, слова концентрирующиеся в грудной клетке долгих девять месяцев, неконтролируемым потоком вырываются наружу, не боясь задеть кого-либо острыми углами. — Ты пытаешься надавить на чувство вины или жалости? — Чимин вскидывает брови, извергая все эмоции полушëпотом, дабы не потревожить засыпающего Тэджина, — Я ни дня не жалел о том, что уничтожил паразита, поселившегося в моём теле, против моей воли.       Огонь и лёд. Один пылающе горячий, другой разрушительно холодный, но оба обжигающие. Такие темпераменты невозможно сдержать в узде, а когда они сталкиваются нос к носу, разрушительный взрыв способен уничтожить всё на своем пути. Даже друг друга. Чимин выплеснул обиду за случившееся, брызнул скопившимся ядом, попавшим Чонгуку прямо в сердце, от чего у того сорвало последние тормоза. — Как ты его назвал? — наклоняется, дабы поравняться с чужим лицом, а сквозь плотно стиснутые челюсти вырывается утробное, заставляющее горло вибрировать рычание. Чёрные глаза, вобравшие в себя всю окружающую тьму, смотрят прямо в бушующие океаны, давят внутренней силой, но Чимин не прогибается, отвечает с вызовом, хотя неприятные мурашки пробегаются по позвоночнику. — Ты неисправимый кретин, — ровно произносит омега, прикладывая всевозможные усилия, дабы голос предательски не задрожал, — Неужели ты действительно думал, что я приму плод твоей насильственной любви?       В самый разгар ссоры, никто даже не обращает внимание на тихо пробравшегося в комнату Хосока, который, не ожидая стать свидетелем чужой перепалки, тихо зажался в угол, раздумывая над тем, как вытащить ребёнка из эпицентра событий. — Я понимаю, что поступил неправильно, — Чонгук всплескивает руками в воздухе, впервые в жизни ощущая, как бурлящий внутри коктейль ощущений, вырывается наружу каждым жестом и словом, будто весь его организм нацелен на то, чтобы наконец-то избавиться от груза, — Если бы у меня был шанс всё изменить, то я никогда не поступил бы так снова, но, чёрт возьми, ребёнок уже был. Ты убил моё дитя, мою плоть и кровь, которого я готов был любить.       Чимин поджимает губы, отворачиваясь, дабы успокоить начавшего недовольно хныкать Тэджина, который на ментальном уровне ощутил повисшее в воздухе напряжение. Он бы хотел выплюнуть Чонгуку собственное мнение в лицо, то мнение, которое месяцами ему навязывал Тэхен, но нечто в глубине души заставляет лишь беспомощно прикусить язык, не желая окончательно портить отношения с альфой. — Знаешь, дело ведь вовсе не в детях, — произносит тихо, бросая мимолëтный взгляд на мужчину из-под упавшей на глаза челки, — Я не идиот и знаю, что ты проводил достаточно времени с омегами, чтобы иметь уже как минимум троих. То, что ты сделал, была лишь очередная попытка привязать меня к себе, которая, к счастью, не увенчалась успехом.       Чонгук вздëргивает голову вверх, устало протирая лицо двумя ладонями. Насколько бы ужасно не звучали вылетевшие из чужих уст суждения, но оправдываться смысла нет, ведь это чистая правда. Он действительно вёл себя, как настоящий одержимый кретин, за что заплатил достаточно высокую цену. Все восемь месяцев страданий были заслуженной карой за собственную опрометчивость. — Извините, что вмешиваюсь, — сзади раздаётся голос, от чего оба собеседника разворачиваются на звук, замечая стоящего неподалёку Хосока. Альфа, осознав, что больше нет потребности скрываться, моментально проскакивает к Чимину, забирая никак не успокаивающегося Тэджина, будто в такой обстановке действительно можно было заснуть, — Я понимаю, что это абсолютно не моё дело, но раз уж вы заговорили об этом, то именно я спас Чимина от смерти девять месяцев назад и с точностью могу сказать, что он никогда не был беременным.       Чонгук неожиданно дёргает головой, будто ему послышалось, сохраняя при этом абсолютно отстранëнное выражение лица, но уже через несколько секунд, когда осознание липкими путами просачивается в мозг, брови начинают медленно ползти вверх, а рот приоткрывается, дабы переспросить, но его опережают. — Что? — выдыхает Чимин, плотно сводя контурные брови на переносице. Чонгук медленно переводит на него наполненный ужасом взгляд, неожиданно понимая, что ад длинною в восемь месяц, был сплошной иллюзией, построенной на лжи и непонимании. — Ты уверен? — Чонгук вновь переключает внимание на друга, явно ощущая, как вина за произошедшее, лежащая всё это время на плечах, становится ещё более обременительной, так что хочется прогнуться в позвоночнике.       Чонгук спрашивает, надеясь, что друг действительно ошибся, хотя на закромах собственного тела, осознание уже пробегается табуном колючих иголок — Хосок никогда не ставит диагнозы, если не уверен в них.       Всë было зря. Десятый круг ада, который пришлось пройти омеге, оказался лишь огромным фарсом, нацеленным на моральное разрушение. Судьба улыбалась ему, как всегда злобно, пренебрежительно, беспощадно выводя новые строки в книге его истории. Там, где на побитых душевными терзаниями страницах, покоился выведенный карандашом портрет Чонгука, где-то рядом с сердцем, а огромными, алыми буквами сверху было написано: виновен. — Я уверен.       Чимин громко сглатывает, пулей вылетая из комнаты, так что о его недавнем пребывании здесь напоминает лишь лёгкий лавандовый шлейф и громкий удар двери о стену. Чонгук неожиданно дёргает головой, ведь чужие слова режут слух, как громкий молоточек судьи, отбивающий окончательный вердикт. «Виновен» — кричат со всех сторон, но в комнате оказывается абсолютно тихо, даже слишком, будто на мгновение замолчала вся вселенная, даря возможность полностью пропитаться горем. Где-то, среди блуждающих перед глазами ярких бликов, вспыхивает образ его Чимина, бездыханно лежащего на старой кушетке, от чего Чонгук резко хватается за голову, отдëргивая чёрные пряди пальцами. — Я такой кретин, — альфа медленно оседает на пол, продолжая давить обоими руками на черепную коробку, будто сможет силой выдавить из неё гнойную жижу мыслей, — Всего одна ошибка, а расплачиваюсь я уже девять месяцев. Будто судьбе мало моих страданий и того, что у нас теперь даже шансов на рождение ребёнка нет. Чем я вообще думал в тот момент?       Слова вырываются ранеными птицами, растворяясь где-то в тишине комнаты, ведь удерживать их внутри больше не осталось сил. Хосок его понимает отлично, осознаёт цену вскользь брошенных слов и необдуманных, казалось бы пустяковых действий. Однажды его небольшая ложь привела к тому, что теперь они вынуждены покинуть катакомбы, ставшие домом, двигаясь вперёд, в пугающую неизвестность. Ошибка Чонгука стоила ему собственного здоровья, мечты и любви. Оба они платят слишком дорого. Чересчур. — Я бы на твоём месте не сидел здесь, — ровно произносит Хосок, опуская уже спящего Тэджина в импровизированную люльку из досок и покрывал. — Что? — Чонгук поднимает на него чёрный взгляд, покрытый трещинами от осколков собственной души, смотрит не на альфу, а сквозь. Впервые в жизни, шум внутренней тревоги оказался сильным настолько, что чужие слова с трудом прорывали призму реальности, проникая в горячее сознание. — Я заметил странную закономерность: каждый раз когда Чимин сбегает, первым находит его именно Тэхен, — Хосок поворачивается к другу лицом, ожидая, что тот моментально отреагирует на сказанное, но Чонгук смотрит по прежнему пусто, ведь новая информация лишь прибавилась к образовавшейся в голове каше, так и не проникнув в сознание, — Тебе не кажется, что ты вновь опаздываешь?       Чонгук медленно переводит взгляд на стену, словно даёт себе несколько секунд передышки, дабы мысленно обработать слова друга, а после пулей подскакивает с места, влетает в дверь, громко матерится себе под нос и наконец-то выбегает наружу. Сердце скачет в груди загнанным в угол зайцем, а подошва ботинок отбивает свою громкую поступь в мертвенно тихих коридорах, ускоряясь с каждой секундой, так что постепенно альфа переходит на бег. Только бы успеть. Если первым его найдет Тэхен, то вновь наплетëт какую-то несуразную чушь, а конформный по натуре Чимин, обязательно поверит, и вновь будет смотреть на него, как на врага народа.       Чонгук выскакивает на порог, резко заглатывая большую порцию кислорода, от чего ноздри неприятно пощипывает, глазами старается отыскать белую макушку среди бушующей вокруг зелени. Кончики пальцев начинают мелко подрагивать от нервного напряжения, но альфа больше не обращает на подобное внимания, ведь тремор — привычное состояние. — Чимин, — выкрикивает в воздухе, оглядываясь в сторону коридоров, полагая, что омега может появиться из ближайшей комнаты, но вместо этого рядом раздаётся тихий голос, от чего альфа практически подпрыгивает на месте. — Что?       Чонгук резко оборачивается на звук, замечая сидящего на выступе омегу, именно в том месте, где он полчаса назад курил с Юнги. Непроизвольный вздох облегчения вырывается сквозь приоткрытые губы, а натянутые как струна плечи, медленно опускаются вниз. Чимин один. — Почему ты убежал? — альфа опускается перед ним на корточки, кончиком собственной подушечки пальца, дотрагиваясь до чужой ладошки, которая оказывается неприятно холодной настолько, что хочется обхватить её собственными руками и потереть.       Чимин поднимает на него двусмысленный взгляд, словно заметил насколько взволнованным прибежал мужчина, стараясь отыскать на красивом лице напротив ответы. Глаза его такие же голубые, сливаются с небом, глубокие как океаны, но не стеклянные, так что Чонгук натягивает вымученную улыбку, понимая, что омега не плакал. Уже хорошо. — Послушай, пожалуйста, — вздыхает альфа, опуская голову вниз, ведь выдержать настолько пронзительный взгляд, оказывается настоящей пыткой, словно Чимин роется в его голове, перебирает полочки разума, стараясь добраться до души, — За тот недолгий промежуток времени, что мы знакомы, ошибок я натворил на целую вечность. Мне стыдно за каждое своё импульсивное действие и слово и ещё больше мне стыдно за то, насколько сильно ты оказался прав. Я действительно не любил тебя. Не любил, когда принуждал остаться в катакомбах, когда заставлял работать на благо общины, пытался контролировать каждый твой шаг, ревновал, как обезумевший и соединил сцепкой. Я не любил тебя ни секунды, ведь интересные игрушки вызывают у скучающих детей лишь мимолётный восторг. Такими игрушками не делятся, собственнически оберегают, другому не дают в обиду, ломают самостоятельно, — горько усмехается, потупляя взгляд в неизвестность, ведь смотреть в сторону омеги страшно. Эта истина оказалась прозаично простой, хранящаяся в нём настолько долгое время, что теперь вырывалась наружу констатацией факта, а не раскаянием. Если Чимин его возненавидит, то будет иметь на это полное право, но больше Чонгук не может скрывать то, насколько сильно он кретин, — Мне пришлось пройти через ад, чтобы осознать это. Осознать, что ты был сделан из крови и плоти, созданный живым, а не красивой вещью. Я искренне любил тебя, когда на крыше мы рассуждали о звёздах, когда в слезах ты рассказывал мне о зачистке, я любил тебя, когда в лесу мы лежали в траве, а сверху проплывали облака, такие похожие на животных, когда ты цеплялся за мои плечи, ведь воспоминания об изнасиловании мешали ровно стоять на ногах, — нижняя губа начинает мелко подрагивать, но скорее не от проступающих слёз, а из-за горького послевкусия собственных слов. Если бы он мог изменить лишь одну вещь в книге своей истории, то выбрал бы не рождаться никогда, лишь бы больше никому не причинять боль своим существованием. Корона, так плотно сидевшая на голове уже практически шесть лет тому назад, осыпалась пеплом под ноги, а желание всегда побеждать, растворилось где-то между чувством ненависти к самому себе, — Ты всегда был такой красивый. Я никогда не мог перестать смотреть на тебя, но приятную картинку любить невозможно, можно только мимолетно восхищаться. Теперь, когда я изучил твою судьбу от корки до корки, когда я увидел насколько ты храбрый, сильный, но при этом до одури нежный и чувствительный. Теперь я понял, Чимин, что люблю каждый твой шрам, люблю тебя разбитым и поломанным, хочу быть твоим завершением дня. Я не хилый, всё выдержу, разделю это бремя с тобой, — неожиданно, тёмная обводка глаз натыкается на чужие, кристально-чистые Марианские впадины. Чимин дёргает покрасневшим кончиком носа, а скопившиеся внутри эмоции, скатываются по щекам, аккуратно очерчивают подбородок и капают на землю. Чонгук бережно обхватывает чужую, мелко дрожащую ладонь, наконец-то позволяя себе согреть ту в собственных руках, а омега вцепляется пальцами в его кожу, несильно, но чётко давая понять, что не отпустит, — Прости меня, Чимин. Прости за то, что раньше был настолько слеп, за то, что сказал сегодня, и за всё, что в импульсивном порыве наговорю в будущем. Я не заслуживаю понимания, но прошу понять, ведь в конце концов, все мы люди, а потому имеем право на ошибки. Мне жаль, что моя любовь оказалась для тебя болезненным бременем, но клянусь, я стараюсь каждый день и буду стараться впредь, чтобы изменить это, потому что я очень сильно люблю тебя. Если тебе не нужны мои чувства, то пожалуйста, не нужно играть с моим сердцем, прогони и обещаю, что я уйду навсегда. Потому что теперь я понимаю, Чимин, что нельзя заставить кого-либо себя любить, — Чонгук опускает глаза, рассматривая зажатую в собственных руках крошечную ладонь, в порыве лихорадочной любви наклоняясь, дабы поцеловать чужие пальцы.       Чимин складывает губы в плотную линию, зажмуривая глаза, от чего на ресницах проступают скопившиеся бусинки слез, громко выдыхает. Возможно, слова Чонгука не звучат настолько завораживающе, как те сотни стихотворений, рассказанных Тэхеном, но было в них нечто такое, заставляющее омегу впервые в жизни почувствовать, что его действительно любят. Это ощущение было чуждым, расплывающимся в груди непонятным теплом, заставляющим бабочек с оторванными крыльями, начать дëргаться, в попытках снова порхать в животе. Впервые, это чувство подарил ему другой человек, просто так, как данность, а не рушащие организм наркотики или изнурительные тренировки. Ранее, Чимин никогда не знал, какого это быть любимым. — Я прощаю тебя, — улыбается, наклоняясь, дабы соприкоснуться своим лбом с чужим. Слезинки, застывшие на кончике носа, теперь непроизвольно скатываются по щекам альфы, от чего тот обхватывает лицо напротив двумя ладонями, обтирая большим пальцем щёки. — Всё теперь будет хорошо, — альфа оставляет невесомый поцелуй на кончике маленького носика, ощущая во рту лёгкий солоноватый привкус, медленно спускаясь к губам, сладость которых не портят даже слёзы. Неожиданно Чимин отклоняется назад, а ранее застывшая на лице печаль, сменяется явным недовольством. Контурные губы кривятся в отвращении, а после омега поднимает руку, отвешивая мужчине знатный подзатыльник, такой, что в ушах появляется свист. — За что? — скулит Чонгук, машинально прикладывая руку к ушибленному месту и несколько раз потирает, — Ты же сказал, что простил. — Я простил, — Чимин поднимается на ноги, отряхивая несуществующую пыль с одежды, возвращаясь к привычно безучастному состоянию, — Только когда ты подошёл так близко, я почувствовал, как сильно у тебя со рта воняет сигаретами. — Я не курил, — Чонгук подскакивает следом, ощущая странное чувство дежавю, ведь вновь чувствует себя пристыженным школьником, отчитывающимся перед строгим родителем, — Это Юнги курил, а я рядом стоял. — Хорошо, тогда я поговорю об этом с Феликсом, — кивает омега, спешно заскакивая в дом, на что Чонгуку остаётся лишь тяжело вздохнуть, ведь Юнги точно снесёт его голову с одного удара. ***       Ближе к полудню, последние приготовления оказались закончены, а экспедиция, закинув на плечи знатно убавившие в весе сумки, выдвинулась в сторону Кочхана. Надежды на то, что в Хамян они поспеют к вечеру, канули буквально на глазах, ведь на извилистых дорогах, уставленных заброшенными магазинами и мотелями, регулярно встречались зараженные, привлекаемые непрекращающимся плачем Тэджина, который, по вердикту Хосока, страдал от коликов. Расправиться с ними не составляло особого труда, особенно с помощью Намджуна, но это по прежнему значительно замедляло общее передвижение.       Ближе к полуночи, когда энтузиазм среди людей значительно поубавился, а от усталости подкашивались ноги, со всех сторон посыпались предложения о том, чтобы остановиться на ночлег под открытым небом, но Чонгук отказывался кого-либо слушать, ведомый желанием поскорее добраться до назначенной цели, но обосновал свой порыв иначе, сказав, что это может оказаться крайне небезопасным. Спорить с раздражëнным за день руководителем никто не решался, но настолько категорический отказ и усталость, сильно сказались на общей атмосфере в группе, так что в воздухе повисло гнетущее молчание, а на любую, даже самую безобидную попытку завести беседу, можно было выслушать поток ругани в ответ.       Чимин, ранее прислушивающийся к каждому шороху в пугающе тёмном лесу, теперь не обращал внимания ни на что, засыпая практически на ходу, но тихие всхлипы сбоку, всё-таки привлекли внимание беловолосого омеги, так что он развернулся назад, рассматривая шагающего позади Феликса. Тот двигался медленно, покачиваясь из стороны в сторону, изредка укачивая на руках ребёнка, когда тот начинал недовольно хныкать, а по щекам скатывались редкие слёзы, так что Чимин сразу замедлил шаг, стараясь поравняться с парнем. — Что случилось? — спрашивает шёпотом, боясь нарушить повисшую в воздухе атмосферу тишины, на что Феликс сразу же утирает слёзы тыльной стороной ладони. — Просто устал. Спина и ноги сильно болят, — ответ подтверждается тяжёлым вздохом, но Чимин двусмысленно вздёргивает бровь, догадываясь, что это абсолютно не причина для слёз. — А если честно? — приподнимает уголки губ, аккуратно укладывая ладошку на чужие лопатки, дабы придать уверенности, — Мы же друзья. Ты можешь поделиться.       Феликс бросает в его сторону мимолётный, неоднозначный взгляд, будучи абсолютно неуверенным в том, что Чимин действительно считает его своим другом. Они хорошо общались, когда жили в одной общине, но потом омега исчез, а когда появился, то даже в сторону его не смотрел, выглядя холодным и серьёзным настолько, что с ним было страшно даже заговорить. Только несмотря на все прошлые предположения, Феликс всё равно сдаётся, надеясь, что Чимин подскажет ответы на мучившие целый день вопросы. — Чонгук ненавидит нас? — всхлипывает, покачивая в руках вновь хнычущего ребенка, — Он смотрит недовольно каждый раз, когда Тэджин плачет. Я не обвиняю его. Мне стыдно, что мы стали обузой для всех вас. — Это не правда! — мгновенно восклицает Чимин, но сразу же замолкает, понимая, что добавить ему больше нечего. Чонгук точно не ненавидит их, а скорее слишком сильно переживает, что выплëскивается в недовольство, но объяснить это ранимому омеге — практически невозможно. — Смотрит недовольно? — сзади раздаётся голос, так что оба парня оборачиваются назад, замечая идущего позади Тэхена. Альфа выглядит немного небрежно, но даже это не портит его лёгкую, изысканную ауру. Не соответствуют его привычному образу лишь собранные в низкий пучок волосы, несколько выбившихся прядей из которого, красивыми локонами ниспадают на глаза, — Хочешь, я выколю ему глаза? — Это слишком жестоко, господин, — качает головой Феликс, воспринимая сказанное, как шутку, но Чимин отлично понимает, что в Тэхена априори чувство юмора было не заложено, поэтому в своим словах он крайне серьёзен. — Мы живем в жестоком и неприятном мире, — пожимает плечами альфа, равняясь вместе с ними, — В любом случае, никто вас не ненавидит. Один только Юнги вспорет всем глотки за косой взгляд в вашу сторону. — Один Юнги? А кто ещё? — Феликс бросает весёлый взгляд в сторону Тэхена, на что тот довольно приподнимает уголки губ, находя подобную игру его словами крайне забавной, но вопрос оставляет без ответа. — Давай я понесу Тэджина, — вопросительную интонацию к этому предложению альфа не добавляет, сразу давая понять, что в своём решении оказывается непреклонным, а потому Феликс благодарно передает ему ребёнка, помогая закрепить завязки на спине.       Чимин удивлëнно хлопает ресницами, наблюдая за тем, как Тэхен ласково придерживает младенца под голову, успокаивающе покачивая из стороны в сторону, а после помогает Феликсу облокотиться на себя, дабы тому было легче идти. Уголки губ невольно приподнимаются вверх от осознания того, что Тэхен, которого он встретил год назад, определённо не был настолько отзывчивым и приятным, каким предстал перед ним сейчас. Тот человек держал в страхе всех людей Тени, а этот несколько дней заботился о всех членах их экспедиции, помогая каждому, кто нуждался в помощи. Тот измывался над Сокджином в угоду своего искусства, а этот бескорыстно спас Феликса, в последствии заботясь о его ребёнке.       Закусывает губу, наблюдая, как они уходят далеко вперёд, подмечая, что в катакомбах погибло на одного человека больше, чем все они полагали. Там умер Джокер. Наружу вышел только Тэхен. ***       На окраине Хамяна они оказались к третьему часу ночи и сколько бы Чонгук не настаивал на том, чтобы пересечь еще и парк Санним, слушать его более никто не стал, разбив палатки в ближайшем небольшом мотеле. На удивление, зараженных в нём было больше, чем они могли себе представить, поэтому ещё час ушёл на то, дабы Намджун зачистил территорию, а точнее поужинал. Вскоре, уставшие и жутко голодные, люди разбрелись по комнатам, где спать по прежнему приходилось в спальных мешках и на тряпках, ведь сил на то, чтобы распаковывать сумки не осталось.       Тэхен не спал. Наслаждался таинственными, ведущими в неизвестность заросшими тропами, блуждал в свете луны меж деревьев, впитывал тишину, пока ледяные глаза не соприкоснулись с распускающимися в ночной мгле цветами самых различных оттенков. Он срывал их, аккуратно подцепляя пальцами стебельки, а после понëсся обратно к отелю, надеясь, что светлячок ещё не заснул. — Для кого цветы? — усмехнулся около входа Юнги, выпуская в воздух струящиеся клубы дыма, быстро растворяющийся на фоне полной луны. — Для того, кто заслуживает солнце и звёзды, но у меня только этот дурацкий букет, — отмахнулся альфа, быстро заскочив внутрь. Туда, где покоился его светлячок, величайшее земное творение, искусство, которого он недостоин. Никто не достоин.       Юнги сделал очередную затяжку, параллельно раздумывая над тем, чтобы всё-таки бросить эту вредную привычку, как и просил солнечный омега, но мысли эти быстро отошли на второй план, ведь неожиданно скоро на пороге вновь появился Тэхен, разжимая длинные пальцы, так что сжатые в них стебельки безвольно осыпались на пол. Темноволосый альфа даже не успел поинтересоваться о случившемся, ведь пересушенные губы только приоткрылись в немом шепоте, как Тэхен стремительным шагом унëсся обратно в лес, оставляя напоминанием о себе лишь лёгкий лавандовый шлейф.       Через несколько минут докуренная сигарета была придавлена носком ботинка, а Юнги засобирался зайти внутрь, дабы напоследок проверить своих солнц и самому отправиться на покой, когда практически с разбегу в него влетел Чимин, второпях поправляя на себе абсолютно неуместную, но удивительно красивую, обшитую кружевом рубашку. Альфа бросил на него полный понимания взгляд, а омега унëсся следом в лесную пучину, оставляя за собой такой же отчетливый аромат магнолии.       Чимин спешил, но сам не понимал куда. Деревья мелькали перед глазами, а ноги то и дело путались среди разбросанных веток, что совсем не замедлило стремительный бег. Тэхен вошёл так некстати, абсолютно не вовремя, именно в ту секунду, когда Чонгук пришёл пожелать ему спокойной ночи, а слишком довольный омега, звонко поцеловал того прямо в губы. Кучерявый альфа выскочил из комнаты пулей, а Чимин ещё несколько минут приходил в себя, будучи полностью обескураженным, лишь после дрожащими пальцами натянув на себя самую красивую рубашку, зная, насколько сильно подобное нравится Тэхену.       Объясниться перед Чонгуком он успеет и утром, поэтому оставив взбесившегося подобным поведением альфу в комнате, Чимин выскочил наружу, находу поправляя льняной атрибут одежды. Почему он это сделал? Потому что должен был. Потому что Тэхен достоин того, чтобы узнать правду из его уст, а не мельком увидев в комнате. Насколько бы убедительно не звучали эти умозаключения, но правды в них было столько же, сколько в политических выборах, которые Чимин, будучи не последним человеком в Сеуле, частенько фальсифицировал сам. В действительности, омега боялся, что если будет больно Тэхену, то тот сделает больно всем.       Найти альфу оказалось задачей нетрудной, ведь худой силуэт отчётливо просматривался в лунном свете, восседая на непонятных обломках, неподалеку от реки Вичхон. Точенный, обрамлённый сиянием профиль, был немного вздëрнут вверх, ведь мужчина рассматривал раскинувшиеся над головой созвездия, изредка исчезающие за проплывающими облаками.       Чимин замер в нескольких шагах позади, дабы привести дыхание в порядок, а после безмолвной тенью опустился рядом, бросая мимолëтный взгляд в сторону альфы, который не удостоил его даже каплей своего внимания. Кучерявые волосы неожиданно сильно прочесал ветер, так что Тэхену пришлось смахнуть пальцами надоедливую прядь, закрывающую обзор. Омега воспринял подобный жест, как отличное начало диалога, ведь до этого нарушать чужое наслаждение казалось кощунством. — Тебе нравится? — выпалил Чимин первое, что пришло в голову, расставляя руки в стороны, дабы продемонстрировать аккуратное кружево рубашки во всей красе. Тэхен бросил на него мимолетный взгляд, улыбнувшись краешками губ, а после вновь поднял голову к луне. — Нравится, — хриплый голос просочился сквозь уста, растворяясь во мгле, — Я люблю ришелье.       Чимин кивнул, плотно поджав губы, ведь диалог не складывался. Тэхен его не прогонял, продолжая игнорировать, будто находится здесь абсолютно один. Омеге такая отстранённость с его стороны была чужда, ведь ранее, взгляд бриллиантовых глаз постоянно скользил по его фигуре, опаляя лопатки холодом, заставляя кожу покрыться мурашками. — Если ты боишься, что я всажу нож в горло твоему ухажёру, то можешь идти. Я не собираюсь делать совсем ничего, — неожиданно произнёс Тэхен, на несколько секунд прикрывая глаза, будто подобные суждения задевали его гордость. — Я не боюсь, — солгал Чимин, моментально отдёрнув себя, ведь прозвучало это жалко настолько, что самому захотелось скривиться, — Ничего не делать совсем не в твоём стиле. — У меня совсем нет настроения обсуждать это, — Тэхен неожиданно повернулся к нему лицом, обратив на омегу наполненный серьëзностью взгляд, — Пошёл вон отсюда, — слова прозвучали настолько сокрушительно холодно, что Чимин невольно скуксился, поражённый столь грубым обращением в свою сторону.       Он хотел было сказать что-то ещё, нечто настолько важное, теперь застрявшее отвратительным комком в горле, но Тэхен вновь отвернулся, пресекая все дальнейшие попытки построить диалог. Тяжёлая тишина виснет в воздухе, разрушить которую сил больше не оставалось, поэтому Чимин молча поднялся с места, ощущая, как между ними ломается нечто важное, восстановлению не подлежащее. Будто если он сейчас уйдет, то мосты рухнут окончательно, обрушатся обломками воспоминаний под ноги, оставляя их с двух разных концов. Ощущение это больно давит на лёгкие, неприятной грустью отдаёт на закромах сознания, но Чимин уходит, оставляя его позади, а вместе с этим и всё, что когда-либо связывало их вместе.       Тэхен шумно выдыхает через рот, когда гул чужих шагов позади стихает, а после неожиданно сгибается в спине, позволяя напряжëнному позвоночнику расслабиться. Сложно. Всё в мире одновременно стало казаться настолько непонятным, что собрать себя по крупицам в бесконечной вакханалии казалось задачей непосильной. Мысли продолжали штурмовать голову неприятными умозаключениями, которые чередовались между собой, моментально сменяя прошлые, но самые яркие из них будоражили нечто более важное, чем сознание — проходились лезвиями по душе.       Чимин настолько красив в своей невинности, доброте и простодушии, что Тэхен постепенно начал забывать, кто находится перед ним в действительности. Человек не может вынести столько боли, сколько пришлось пережить омеге и остаться при этом искренне милосердным. Струны души его звучали чисто, лишь потому что играли самую лживую мелодию во вселенной. Он всё солгал. Лгал, когда заглядывал ему в глаза, а утрами нежно жался к его плечу, будто искал защиты. Лгал, когда целовал, поддавался на уловки, невинно хлопал глазами, словно ничего не замечает. Солгал, когда сказал, что простил его. Чимину изначально не была нужна защита, а всё, что он делал — спасал сам себя. Когда Тэхен оказался единственным шансом выжить в столь жестоком мире, омега без раздумий им воспользовался, что было поступком аморальным, но правильным.       Это было очевидно настолько, что альфе остаётся лишь испустить тихий смешок, ведь подобное отношение заметил бы даже незрячий, но Тэхен был хуже, чем просто слепой — он был влюблённый.       Вместо ревности его душу будоражит вина о сотне неправильно сделанных выводов и принятых решений. Тэхен бы никогда не смирился с тем, что его искусство любит кого-то другого, но Чимин абсолютно точно не любит Чонгука. По крайней мере, пока что. Вновь из тысячи путей, он выбирает самый правильный и безопасный для себя. Рядом с Призраком его ждёт нормальная жизнь, та, которую Тэхен никогда не смог бы ему дать. Они обязательно будут жить вместе в Сеуле, заведут собаку, возьмут ребёнка из приюта, в квартире их по утрам будет пахнуть кофе, а самой большой проблемой окажется неожиданная поломка машины из-за чего придётся вызвать такси. Чимин обязательно влюбится в Чонгука по уши, будет готовить ему завтрак, совместно выбирать обои в спальню и состарятся они вместе, проживя самую спокойную и скучную жизнь.       Чимин понимал это с самого начала, знал, что в чëртовых катакомбах Чонгук окажется самым благоприятным вариантом, а после мимолëтом подметил, что начал испытать симпатию к взбалмошному альфе. После проклятого спора в храме, который оказался очередной влюблённой ошибкой Тэхена, проследить последующий исход событий оказалось нетрудно. Чимин почувствовал насколько сильно он в действительности любим, а потому позволил крупицам взаимности просочится в сердце, из-за чего в силу вступила метка. Тэхен в подобное никогда не верил, но увидев происходящее на крыше собственными глазами, убедился, что возможно её сила это не глупые легенды из книг. Просто работает она лишь тогда, когда двое людей действительно что-то чувствуют по отношению друг к другу.       Тэхен так умело пытался играть его чувствами, хотя сам уже множество раз ловил себя на мысли о том, что играть нечем. Чимин всегда смотрел строго и холодно, отстранённо и незаинтересованно, существовал так, как того вынуждали обстоятельства.       Толку то теперь рассуждать о подобном, ведь сделать более ничего нельзя. Очевидно, что если Тэхен сейчас избавится от Чонгука, то омега вернётся к нему обратно, но в действительности никогда не простит содеянного. Будет смотреть, как на врага народа, а потом обязательно сделает больно в ответ, словно ему мало знать, что ему мало самого осознания того, что его любовь любит кого-то другого.       Есть и иной путь, где Тэхен пускает происходящее на самотëк, позволяя Чимину самому принимать решения, молчаливо наблюдая со стороны за образовавшейся парой. Только больно будет по прежнему. Тогда какой смысл делать что-либо вообще, если при любом исходе придётся выворачивать душу наизнанку?       Уставший взгляд вновь поднимается к небу, а сознание неожиданно пронзает мыслью, насколько жалким он стал. На шее неприятной тяжестью оседает цепь, которую в народе называют прозаичным словом «любовь», но Тэхен вновь возвращается к колкому «слабость», куда так удачно подстраивается слово «зависимость». Увешанная кольцами ладонь сжимает рубашку на груди, прямо там, где неприятным постукиванием напоминает о себе сердце. Тэхен ненавидел эту жалкую, ущербную мышцу, которая тыкалась ему в ребра, как недобитая собака. Оно делало его подконтрольным, отбирало свободу, а ведь ранее Тэхен контролировал даже собственное сознание, не позволяя тому контролировать себя.       Горько усмехнувшись, альфа неожиданно понял, что очутился на самом дне. В погоне за призрачной любовью, потерял абсолютно всё, что имел, оставшись наедине с чувством собственной ничтожности и непонятной горечью в горле. В миг, ему больше не хотелось создавать зараженных, писать картины, смотреть на звёзды или даже дышать. Тэхен захотел быть свободным. Вновь стать собой. И насколько бы страшно не было, но альфа уже знал, что нужно делать. Знал, что в этом мире сильнее любви. ***       Сокджин, уснувший ещё по дороге, проснулся уже в палатке, когда чужие белые волосы начали неприятно щекотать нос, а от того начал вертеться, чем разбудил спящего с ними младенца. Чимин, желая вновь провалиться в сонную негу, лишь накрылся одеялом с головой, отгораживая себя от надоедливых звуков, а вот Феликсу пришлось подняться, ведь громкий плач норовил разбудить весь отель.Тэджина удалось успокоить быстро, так что светловолосый омега снова повалился лицом в подушку, моментально засопев, но Сокджину больше уснуть не удавалось. Постоянно он боялся совершить лишнее телодвижение, дабы вновь не потревожить ребенка, либо, ещё хуже, Чимина, который мог знатно дать локтëм в бок за нарушение покоя. Поэтому, пролежав неподвижно долгих полчаса, омега аккуратно выбрался из палатки, тихо покидая пределы комнаты, а после и самого отеля.       Хамян воистину был великолепным местом, а после того, как его покинули люди и природа заняла свои полноправные владения, окрашивая зеленью старые бетонные дорожки, стал ещё краше. На горизонте, раскинулся, видный из каждого уголка города, горный хребет, сейчас затянутый плотной туманной дымкой, а если прислушаться, то можно было услышать тихое журчание реки Вичхон.       Сокджин знал, что покидать пределы отеля строго запрещено, поэтому любовался развернувшимися видами с порога, наслаждаясь свежим горным воздухом. Он действительно слишком долго не покидал пределы Тени, так что со временем воспоминания об окружающем мире начали стираться, оставшись лишь маленькой фантазией на закромах сознания. Последние несколько лет, деревья и траву омега видел лишь на страницах книжек, которые подсовывал ему Джокер. Альфа, по натуре своей презирающий глупых и необразованных людей, практически самостоятельно обучил Сокджина грамоте, а после и другим сферам в которых разбирался сам. — Почему ты не спишь? — голос сзади отрывает омегу от созерцания прекрасного, вынуждая обернуться на знакомый звук, от которого сердце стягивает непреодолимой тоской.       Намджун стоит практически вплотную, облокотившись плечом на дверной косяк и сложив руки на груди. Сокджин невольно стреляет глазами на расползающиеся от предплечий до ладоней полосы, сейчас открытые на всеобщее обозрение, ведь альфа своей сущности более не скрывал, наконец-то сменив душные свитера на футболки. После Коксона они не сказали друг другу ни слова, делая вид будто незнакомы, но часто встречались взглядом. Сокджин думал, что это случайность, Намджун же знал, сколько усилий уходит на то, чтобы найти его и посмотреть в глаза. — Не могу больше заснуть, — шатен отворачивается, возвращаясь к созерцанию горных вершин, но теперь слишком отчётливо ощущает, как по спине гуляет тепло, излучаемое чужим телом.       Он скучает. Слишком сильно хочется развернуться и обнять его, наврать самому себе, что у них есть шанс и возможно, однажды, они действительно станут счастливы, но ноги словно приросли к полу. Расстаться придётся в любом случае, поэтому каждый из них понимает, что лучше сделать это уже сейчас, когда первые этапы пройдены, чем потом, когда не будет выбора. Намджун не оставляет себе права тосковать и печалиться, наблюдает за ним издалека, стараясь отпечатать силуэт на сетчатке глаза, ведь знал, чëрт возьми, он всегда знал, что этот день настанет. Жизнь всегда плохо шутит, а он смеётся, упорно делая вид, что понял шутку. Думал, что Сокджин уйдёт, узнав его истинную сущность, но он решил остаться, а вот судьба решила иначе. Словно сами небеса были против их союза. — Что ты будешь делать дальше? — неожиданно спрашивает омега, обнимая себя двумя руками от задувающего сквозь открытые двери сквозняка. Намджун раздумывал над этим вопросом множество раз, перебирая в голове самые различные варианты и когда встал выбор между остаться одним навсегда и иметь рядом хоть кого-нибудь, ответ оказался очевиден. — Вернусь в катакомбы, — произносит на выдохе, пробегаясь глазами по выпирающим лопаткам стоящего впереди омеги. Он даже не знает, куда тот так долго заглядывается, ведь ни разу не оторвал от него взгляда, дабы увидеть горы, — Я действительно обрадовался, узнав, что не единственный представитель своего вида. Там я смогу хотя бы попытаться жить нормальной жизнью: найду хобби, начну путешествовать, заведу друзей и… — Семью, — перебивает Сокджин, разворачиваюсь всем корпусом, дабы заглянуть в чёрные как смоль глаза, но моментально отпускает взгляд, понимая, насколько ревностно и неуместно это прозвучало, — Там ведь будут другие омеги и ты сможешь построить отношения, полюбить другого и оставить меня. То есть, пойми, я не считаю, что ты не имеешь на это права, конечно, ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливым, просто… — вздыхает, сильнее кутаясь в собственные руки, словно это спасёт от возникшей неловкости. Намджун определённо заслужил быть счастливым, они оба заслужили. Каждый понимает, что так должно быть, это неизбежно, но почему тогда на сердце опускается тяжелый камень, а слезы комком собираются в горле? Почему тошно от одной мысли о том, что Намджун будет с кем-то другим? Почему самому тошно оказаться с другим альфой? — Я понимаю, — легонько кивает мужчина, несколько раз переминаясь с ноги на ногу, ведь находиться здесь вмиг стало некомфортно. Нет, не рядом с Сокджином. Некомфортно во всей вселенной, — Понимаю, потому что кровь по сердцу бежит от одной мысли о том, что кто-то другой обнимет тебя хотя бы за плечо.       Сокджин нелепо закусывает губу, опуская взгляд в пол, словно собственные ботинки вмиг оказались самой интересной вещью на свете. Из миллиона размышлений, выводов и вопросов самым отчётливым становится лишь один: почему всё должно быть именно так? Не нужно здесь глубоких суждений и понимания сложившейся ситуации. Сокджин не хочет быть понимающим. Не хочет думать о том, что за стенами Сеула его ждёт другой альфа, нормальная жизнь и семья, потому что он, чёрт возьми, не за стенами Сеула, а в проклятом Хамяне, где его окружают зараженные, сумасшедшие гении, главнокомандующий чертового спецназа, убийца, врач, альфа с повышенным чувством справедливости и младенец. Где за каждым поворотом поджидает смерть, а если нет, то очередная психологическая травма, которую он собирается принести вместе с собой в Сеул. Нормальная жизнь? Сокджин хочет этого, но, что это вообще такое? Жил ли он когда-либо эту «нормальную жизнь»? А вдруг ему не понравится? — Джуни, я… — выдыхает, вновь поднимая на него шоколадный взгляд, а Намджун видит там больше, чем хотел бы видеть. Все предыдущие мысли омеги, ровными строками пробегают где-то рядом со зрачком, так что альфа неожиданно осознаёт, что глупый, совсем наивный Сокджин ищет причины остаться.       Только Намджун, в отличии от него, дядя взрослый, рассудительный и отлично понимает, что нет у них никаких шансов. Не нужно даже размышлять о том, что они никогда не построят нормальную семью, или о том, что им попросту негде жить. Это мелочи, сущие пустяки, которые можно было бы решить, но на горизонте есть проблемы гораздо серьезнее, напрочь пресекающие все их шансы быть вместе. Сокджин может заразиться. Он рисковал при каждом поцелуе и прикосновении, ведь даже самая маленькая ранка, неудачно укушенная губа и омега труп.       Намджуну проще принять то, что он будет с другим альфой, чем умрёт по вине его любви. — Прекрати, — густые брови медленно сходятся на переносице, а взгляд приобретает нотки строгости, — Я понимаю, что сейчас ты готов отказаться от всего на свете, потому что влюблённость затуманила разум, но так не будет. Ты слишком молод, чтобы осознать это сейчас, но мы поступаем правильно. Между нами всё кончено, Сокджин. Сейчас и навсегда.       Невольно Намджун подмечает, как часто меняется мнение омеги, ведь ещё несколько дней назад он готов был уйти сам. Оно и к лучшему. Переходный возраст никто не отменял, а потому, в будущем, Сокджин быстро сможет забыть подростковую влюблённость, продолжив жить дальше. — Я просто подумал, что… — моментально пытается оправдаться шатен, стараясь отыскать в голове миллионы причин, чтобы они были вместе, но разумной, а главное действенной, среди них не оказывается ни одной. Любые последующие попытки построить разумный диалог, оказываются в корню пресечены альфой, а вскоре Намджун и вовсе начинает злиться, поражаясь чужой наивности. Если бы был хоть малейший шанс остаться вместе, то он давно бы вцепился за него ногтями, ни на секунду не отпуская, но его нет и не может быть. Сокджину не место в его мире, а Намджуну нет места в его.       Резкий удар кулаком в стену, от чего старая побелка покрывается трещинами, осыпаясь на пол, а взгляд вновь становится туманный, белесым. Сокджин молчит, от страха распахивая глаза, наблюдает, как линии расползаются по чужому лицу, сглатывает тяжёлый комок в горле, но продолжает стоять неподвижно. Видит, как напрягаются мышцы на чужих руках, перекатываются под покрытой узорами кожей, а глаза, полностью белые глаза, смотрят не на него, а сквозь.       Сердце ускоряет свой ритм, настукивая просто по рёбрам, будто хочет кинуться бежать самостоятельно, если хозяин так и продолжит стоять, но вместо этого, омега аккуратно поднимает руку, практически невесомо прикасаясь в чужой щеке. Обводит большим пальцем линии, поднимает вторую, дабы обхватить его двумя руками, без страха заглядывает в чужие глаза, зная, что перед ним не чудовище, а Намджун. Его Намджун. — Твоя красота никогда меня не пугала, — произносит шёпотом, заваливаясь на грудную клетку напротив, ведь чтобы дотянутся до чужого лица, пришлось бы долго стоять на носочках, — Просто в темноте подвала я не мог рассмотреть насколько ты прекрасен, — пододвигается ближе, чувствуя, как большая ладонь нежно скользит по талии, удерживая на весу, ощущает жар чужого дыхания на нижней губе, наклоняется, дабы бережно соприкоснуться губами со своим самым большим кошмаром.       Поцелуй получается чуткий, практически невесомый, но по позвонку пробегают сильные электрические разряды. Намджун не отвечает, пытается убрать мерзкие полосы с лица, но бушующий внутри ураган эмоций не позволяет этого сделать. Сокджин целует чудовище, его истинную сущность, принимает таким, какой он есть. Мечтать о большем — грех. Если бы он только мог продлить это мгновение подольше, запечатлеть навеки вкус чужих губ, растянуть мучительное наслаждение.       Целует в ответ. Горячо, пылко, зарывается пальцами в шоколадные волосы на чужом затылке, испивает лунный свет в последний раз. Больше никогда он не позволит себе подобной вольности, не подвергнет его опасности, не подарит надежду на то, что у них всё-таки может быть шанс. Сокджин такой трепетный, нежный, горячо любимый и безумно нужный. Его наивный мальчик, которого нужно оберегать от всего на свете. Если бы он только мог быть рядом, хотя бы наблюдать со стороны, то отдал бы всё во вселенной за мимолëтный шанс. Можно ли представить, как сильно болит у монстра в груди?       Сокджин сжимает пальцами чужую футболку, цепляется, как за последнюю ниточку с реальностью, старается запомнить каждое прикосновение любимых ладоней. Столько лет он жил мечтой о чистой любви, читал сказки, где принц побеждал чудовище, а в конце все жили долго и счастливо, даже не подозревая, что однажды захочет, чтобы это самое чудовище утащило его в своё логово. И вдруг померкли все принцы, нормальная жизнь в Сеуле и беззаботное будущее, а губы своего самого больного кошмара оказались самыми желанными на свете.       Намджун медленно отстранился назад, понимая, что заигрался. Насколько бы прошлое не казалось прекрасным, настало время оставить его там, где ему самое место, двигаясь в мрачное и холодное будущее. Настало время его отпустить. — Прощай, Джинни, — произносит на выдохе, рассматривая как безударно быстро двигаются зрачки в глазах напротив, стараясь навеки запечатлеть в памяти его лицо.       Сокджин делает аккуратный шаг назад, когда чувствует, как чужие ладони пропадают с кожи, оставляя после себя жар в местах прикосновений, который не сойдет ещё слишком долго. Намджун прощается, не потому что уходит, а потому что больше никогда с ним даже не заговорит. Больно. — Прощай, — сглатывает, сжимая пальцами подолы собственного одеяния, наблюдая, как альфа медленно разворачивается, исчезая где-то среди многочисленных коридоров. Хочется лишь упасть на пол и плакать, но в самое ужасное утро в своей жизни, Сокджин неожиданно осознал, что у него не осталось даже слëз.