Четырехкамерное

      Элисон была особенной.       Она жила подле нищего района в маленькой пятиэтажке, но в обеспеченной семье. Училась на дому, часто сбегала на чердак, зачитываясь научными книжками, и мало с кем общалась. Для ребенка она удивительно спокойно переносила любые отказы, почти ничего не требовала и не показывала ярких эмоций. Элспет Флетчер быстро заподозрила заторможенное психическое развитие дочери, а Говард, ее муж, в кратчайшие сроки нашел квалифицированного врача. Тот, меланхолично потягивая сигару, говорил, что беспокоиться не о чем и все придет со временем, просто у девочки особый склад ума.       У Элисон не было такого ума, но особый взгляд на мир точно присутствовал.       — Мне кажется, люди делают много… плохих вещей… и поэтому теряют себя, — шепелявила она, сидя в большом удобном кожаном кресле, почти утопая в нем.       — Весьма зрелое соображение. И как же они теряют себя?       — Ну, мистер Хиггинс, вот у Вас металлическое… металлическая грудь, это из-за тех вонючих сигар, — объяснялась Элисон       — Да, курение вредит легким, ты права, — соглашался Хиггинс на проницательные домыслы ребенка.       Но он ошибался. Элисон не отличалась чрезвычайной сообразительностью вовсе, она просто говорила то, что видела.       Обшитая металлическими пластинами грудь Хиггинса незаметно поднималась во время искусственного дыхания. Механическое было во всем: в докторах больничек, в детях из соседнего квартала, в знакомом старичке-изобретале, у которого Элисон проводила большую часть дней, обучаясь машиностроению, даже в семье. В среднем каждый был изменен, и никто этого не замечал: слишком глубоко душевными были перемены и слишком слепыми и недальновидными люди.       Элисон была особенной.       Самой живой и самой зрячей.       С бледной чистой кожей, густыми волосами цвета оливкового меда, гибким худосочным телом из плоти и крови и блестящими большими глазами.       Самой светлой непорочной тенью.       Элисон все понимала.       Каждое сомнение в душе — новая деталь. Избегающим проблем и живущим в своем вымышленном мире ни к чему глаза — металлические пластины, вросшие в кожу тонкими проводками. Лжецам и сплетникам — растянутый до ушей рот с металлическими скобами и вьющимся лентой змеиным языком. Рукоблудами — тонкие длинные пальцы с болтами и гайками. Чревоугодникам — трубки вместо вен с бегущим по ним маслом и запутанным клубком проводов вместо кишечной полости, сплетающихся с ребрами и чуть ли не вываливающихся наружу.       Они подают каждому частичку себя.       Они — механизмы или скорее миазмы. Неживые, но бессмертные. Демоны ищущие заблудшие души и упивающиеся чужими грехами, пожирающие свет. Они не имели своего тела и идеально мимикрировали под лик человеческий, как вирус проникая в муравейник житейского быта, заражая все начала и истины и выстраивая свою выгодную систему жизни.       Они были щедрыми.       Выискивали мельчайшие погрешности и одаривали потерянных, не жалея для них ни одной собственной части тела.       Они были честными.       Людям плоть и кости — на чистый металл, поршни и двигатели. Себе — человеческий телесный облик. Сантиметр за сантиметром, части за частью, деталь за деталью. Равноценный обмен.       Они были милосердными.       И прощали каждого, и ценили любые души, и находили им драгоценное бесподобное применение, и не отталкивали утопших во тьме.       Они были верными.       Не бросали помеченных и доводили свое до конца с выверенным идеальным терпением. И к новым глазам дарили новые легкие, и к новым легким — незыблемый позвоночник, и к позвоночнику — отсутствие стянутой кожи.       Их шепот звучал из темных углов и водосточных щелей, мелькал между строк рекламных постеров и роился в головах миллионов.

«Слава тьме и горе всем побежденным! Падшим горе во славу греха!»

      Элисон слышала каждое их слово и каждое их послание. Это всегда было чем-то иным и понятным на глубоко несознательном уровне.       — Дочка, Эли, сходи на торговую линию, а то молоко кончилось и сахара и хлеба почти нет, — говорила Элспет с мягкой улыбкой на лице.       Элисон всегда смотрела на ее губы и поражающий белизной ряд зубов, потому что выше была только стальная пластина. Она не знает, какого цвета глаза у мамы, длинные ли у нее ресницы и как элегантно смотрятся стрелки на ее веке. Когда женщина склонялась и обнимала Элисон под руки, медные позвонки скрипели, и можно было увидеть выпирающие винты на шее, уходящие под розовые и голубые воротнички кофточек.       Элисон знала, что новый позвоночник признак или предательства или гордыни.       — Дорогой, дай Эли денюжку, — она говорила с легким шотландским акцентом и всегда растягивала губы в вежливой улыбке. Британский менталитет в генах брал свое.       — Да-да, сейчас, — Говард пошебуршал в кошельке и протянул пару купюр Элисон.       Алюминий обожжег своим мертвенным холодом, когда она коснулась его тончайших пальцев, чтобы забрать деньги. Кости запястья стали сросшейся пластиной, а между стержнями вместо локтевой и лучевой костей змеями закручивались провода. Это случилось в прошлом году: сначала были темные шершавые детали мышино-серого цвета, спустя семь месяцев — глянцевые и светлые, почти серебристые.       Элисон все еще помнила мозолистые горячие ладони отца с трещинками и линиями жизни.       Элисон не чувствовала ничего, замечая новые изменения.       — Спасибо! — она целует его в острую скулу и прощается, проскальзывая за дверь.       Торговая линия — самое шумное и людное место. Здесь сплетни разлетаются с особой простолюдинской искринкой, воровство считается обыденным происшествием, а в воздухе пахнет петрушкой, базиликом, выпечкой и несвежей рыбой. Для Элисон все пахло машинным маслом и ржавчиной. Лучи солнца подсвечивали удушливый смог и парящие клубы пыли, доходили до мощеной площади греющими источниками света и играли на стенах зданий солнечными зайчиками, отраженными от металлических конечностей людей.       Элисон знала: алюминий лучше меди и олова, но хуже стали. Чем дороже металл, тем больше грехов совершил человек — такая система господствовала в невидимом мире. Она знала, за что отбирают глаза, награждают широкой улыбкой и змеиным языком, меняют уши на механизм из шестеренок и дарят металлические ходули. Лицемерам надевают маски вместо лиц, у трусов, апатичных и ленивых забирают ноги, грудную клетку покрывают пластинами и трубками высокомерным себялюбивым людям — все они безобидны и неопасны.       Она общалась с измененными людьми, как ни в чем не бывало, заводила новые знакомства, вежливо улыбалась продавщицам со змеиными улыбками и благодарила за полученные товары. Возвращалась домой она в спешке, просачиваясь сквозь толпы и пряча пакет с продуктами в широких складках голубой юбки.       У нее было два правила: обходить стороной платиновых и ни в коем случае не приближаться к освежеванным. Первые были на грани совершения тяжкого греха, а вторые его уже совершили, довели свои мысли и души до отнятия чужой жизни.       Но были и хуже…       Элисон напряглась и машинально дотронулась до серебряной цепочки часов на поясе, перебирая узорное плетение мягкими подушечками пальцев, когда в поле зрения попал глянцевый блеск золота.       …миазмы.       Элисон не обращает внимания, смотря строго вперед и шагая вдоль стены у дома, потому что видеть их не должна.       Элисон дышит ровно, ощущая исходящий со стороны камня прохладу и теряясь в глубокой тени.       Элисон считает шаги и думает о том, что мама приготовит на ужин индейку в печеном картофеле и опять забудет посолить.       Элисон выпускает из рук пакет, и тот стремительно летит вниз, с глухим шорохом ударяясь о землю, и сахар высыпается из картонного мешочка белым бисером по мощеной дороге.       — Малышка Лисси играет в прятки?       Голос у него механический и хриплый, а зубы тихо ударяются друг о друга, когда он смыкает челюсти в широкой улыбке.       Элисон не шевелится и не моргает, смотря на длинную тень миазма, накрывшую ее с головой.       — Или играешь в молчунью, малышка Лисси?       «Малышка Лисси» эхом отдается в голове голосом матери, когда та рассказывала, что так ее называл дедушка. Покойный дедушка. Тот, который умер еще до ее рождения на войне, оставив в подарок серебряные антикварные часы.       Элисон разворачивается медленно, прогибаясь в спине и прислоняясь к стене лопатками. Тонкая ткань блузки натягивается вдоль позвоночника и пропускает холод, что вызывает мурашки на руках. Над ней нависает идеально сотворенный механизм: с тонкими длинными пальцами, с металлическими ногами, с широкой маской и черными выделяющимися на ней глазами, освежеванный и… до слепоты в глазах драгоценно золотой. Черный плащ закрывает туловище, но Элисон знала: там нет ни единой человеческой косточки, плоти и крови.       — Нет, — холодно отвечает она, правой рукой касаясь шеи и оттопыривая край воротника, чтоб вдохнуть воздуха, но чувствует только запах масла.       В матовых глазах блестит восторг, а губы за маской расплываются в оскале.       — Что же ты тогда так изящно избегаешь меня, Лисси?       — А зачем нам встречаться и о чем говорить? Мы разные.       Миазм хрипло смеется и сутулится, постукивая тростью, а Элисон слышит, как сердце отбивает такой же ритм в груди.       — Ты даже не представляешь, как мы похожи, Лисси, — шляпа на его голове, закрывающая золотой череп, опасно качается, когда он наклоняется еще ближе и сводит голос до пугающего стального шепота: — Мы одинаковые.       — Нет, — четко произносит Элисон и отточенными движениями проводит пальцами по карману, нащупывая часы, и дальше вверх по цепочке. Плетение успокаивает.       — Все станут такими же, это неизбежное окончание времен, — продолжал он, с застывшей искревленной позе. — Ибо тьма вечна и безгранична. И каждый новый станет таким же… — слова скрежетали и звенели будто металл клинков ластился к ножнам, а Элисон слушала и внимала так, будто знала и верила, и это ошеломило до внезапно распахнутых век, — …и будет золотом одарен и вознесен к бессмертию, и начнет говорить на одном с нами языке.       — Что ты?.. — она глубоко дышит, флегматично роясь в мыслях и наконец замечая это. Не интуитивно отличающееся, а в корне имеющее иное звучание, слог и диалект. Настолько свое и врожденное, что даже не казалось странным. Снова машинально повторяя вопрос и отчетливо слыша произнесенное: — Чттъс тйхс?.. — и сильнее сжимает цепочку часов.       Миазм выдыхает шумно, неотрывно наблюдая с каким-то волнующимся отеческим ожиданием, молчит с пару секунд и, добродушно смеясь, спрашивает:       — Понравились?       Элисон щурится, облизывая пересохшие губы. Мысли в ее голове бешено носятся, связываясь воедино и складываясь в понятную мозаику. Рушится под ногами дорога, обращаясь в беспросветную бездну, но она твердо стоит на ногах, не шелохнувшись, и произносит одно слово:       — Тшьхтшушка…       Миазм лишь выпрямляется и снимает шляпу в прощальном жесте.       — До встречи, малышка Лисси.       Надевает ее обратно, разворачивается и медленно уходит, стуча тростью точно так же, как стучало сердце Элисон.       Черный плащ теряется за углом здания, продукты спешно собраны в пакет, то место осталось давно позади, и перед глазами маячит латунная дверь дома. Ужин уже готов, так что в комнатах пахнет базиликом и паприкой, и мама раскладывает на накрахмаленной скатерти приборы и тарелки, а внезапное ошеломление быстро сходит на привычную холодность.       Элисон еще нескоро узнает причину ее низкой эмоциональности и равнодушного взгляда на мир, и что ритмичное биение в ее груди производило совершенно механическое золотое сердце.