Я тебя отвоюю

За дрожащими пальцами, плохо справляющимися с попаданием ключа в замок, за белой входной дверью, отворившейся одним нервным рывком, за десятком недобрых предположений, заставляющих сердце биться чаще и тревожнее, была только темнота. Тихая, гнетущая темнота, которую — едва он переступил порог квартиры — гулко разрезал удар. Что-то стеклянное соприкоснулось с паркетом и покатилось дальше. — Ира? Где ты? Я тебе уже обзвонился! Ты не берёшь трубку… — не разулся, не скинул пальто, не снял шарф. Ему понадобилось мгновение, чтобы оказаться у источника звука. Чтобы в полумраке гостиной увидеть её и на секунду выдохнуть с облегчением. Чтобы осознать, что облегчение напрасно, и лицом к лицу столкнуться с тем, что не посещало мысли и в худшем предположении. Павлова мотнула головой в поисках телефона. Он обнаружился неподалёку — на соседней половине дивана, и она, не с первой попытки, кривой траекторией разблокировала его и, заметив на экране внушительное число пропущенных вызовов, лишь хохотнула. — Вечеринка закончилась? Рано вы как-то справились, — в тусклом освещении неестественным блеском сверкнули глаза, безумные и развязные, пустые и потерянные, — раз уж рано, то можешь продолжить, — тонкая рука взмахнула в сторону журнального столика, где не было свободного места. Свободного места от многообразия разноцветных бутылок. — Не закончилась. Знаешь ли, жутко домой потянуло, — Кривицкий, голос которого приобрёл для него самого неузнаваемые интонации, прошёл к ней, минуя все оставленные на полу препятствия, рассматривая навевающие горькие догадки окрестности, и опустился на край дивана. — Ты что дела… Ты что наделала, Ира? Разлитая жидкость, пропитавшая душный воздух противным запахом спирта. Фотография единственного сына под осколками рамки. Пара битых тарелок из серванта, по обыкновению служащих украшением стола для особых поводов. Гостиная, где он несколькими часами ранее оставил любимую женщину в одиночестве, напоминала поле битвы. Едва ли Геннадий мог догадываться, что она и вправду вела битву. С позорной слабостью. С жестокостью своего унизительного положения. С мыслью о превосходстве годовалого ребёнка — он, в отличие от неё, мог сделать шаг. Но проиграла. — Ты обещала мне, что ничего не случится. Это ты заставила меня пойти на этот корпоратив. Оставить тебя. Ты убедила меня, что будешь ждать дома, найдёшь чем заняться и всё будет хорошо. Ты что с собой делаешь, Егорова? — Кривицкий обхватил её плечи, вынуждая посмотреть на себя. — Ты мне тоже когда-то много что обещал, мальчик, — губы растянулись в ехидной улыбке. Указательный палец уткнулся в его грудь. — Не будем считать, да? Он обернулся к столу, всё ещё надеясь, что основная часть содержимого этих бутылок растеклась по паркету, а не её организму. Оказалась в кухонной раковине, пролилась в горшки комнатных растений — что угодно, лишь бы не она, в тёмном одиночестве квартиры заливающая своё отчаяние алкоголем, уничтожающая себя, его веру в её силы и его упорный труд по созиданию её веры. Вина, ликёры, коньяк, виски, вермут, текила, ром, шнапс, бренди, джин… Абсент? Это была больше коллекция, чем запас для праздников и приятных вечеров будней. Что-то дарилось, что-то привозилось из особых мест, что-то покупалось от нечего делать. Это была экспозиция бара, которая никогда прежде не вызывала у Геннадия опасений. Ей это было не нужно. Она была выше этого. Он знал, что её рука никогда более не потянется к столь отвратительному и низкому способу забыться, отвлечься, поверить в призрачную разрешимость проблем этим методом. Но ошибался. Все предметы внушительной коллекции стояли на столе открытыми. Все, до которых она могла дотянуться, цепляя стоящие рядом тарелки и безжалостно отпуская их на пол. К его слабой надежде, многое открытое было нетронутым. — Сколько? — до этого негромкий голос, преисполненный плохо скрываемой болью от встречи с неприятной неожиданностью, грянул металлом, и Кривицкий перехватил её запястье, чтобы измерить пульс. — Сколько ты выпила? — Не знаю… — переждав его врачебный интерес, Павлова безразлично пожала плечами, — а какая разница? Ухмыльнувшись, она потянулась к чему-то недопитому, неопознанно янтарному. — Куда? Тебе хватит! На тридцать лет вперёд хватит, Егорова, — не рассчитав силу, Геннадий выбил из слабых пальцев лёгкий бокал. Одной лужей на полу ему оттирать больше, одной меньше — какое значение, когда рядом была беда весомее, страшнее? И звали её Ириной. — А ты чего раскомандовался? — она проводила глазами улетевший бокал и, недовольная, несвязно и запутанно, но всё же выражающая злость, вернулась к его обеспокоенному лицу. — Ты кто такой? Ты кто такой, чтобы указывать, что мне делать в моей квартире? О том, что конструктивного диалога в ближайшее время можно не ожидать, Кривицкий догадался несколькими репликами ранее. Но и молчать не получалось. Все прошедшие месяцы — видел Бог — он отдавал всё, что только было у него в избытке, в запасе, в недостатке, для неё. Забывая себя и сына, здоровье и работу, он жил для неё. Для заботы, поддержки, любви — всего, адресованного той единственной, так нуждающейся в этом. И принимающей как данность. И ни разу не проявившей ответный интерес, не узнавшей, нуждался ли в чём-то он. А он нуждался. Надеялся на понимание, ждал, когда она усмирит крутой нрав и если не примет новые реалии своей жизни, то хотя бы перестанет сопротивляться неопровержимому, перестанет следовать за гордостью и вредностью. Успокоится, принимая его помощь. Но дни летели с немыслимой скоростью, хотя порой и казалось, что минуты тянутся невыносимой вечностью. Дни летели, а Павлова всё не замечала никого дальше себя. И то, что скрывалось внутри него за прочной стеной выдержки и мягкости, снисходительности и прощения, понимания и готовности к компромиссам, нашло выход. Неукротимой лавиной выплеснувшегося за возможные и невозможные пределы терпения. Бурным потоком нерадостной правды. Не сдержался. Не принял. Не промолчал. — А ты кто такая? — ладони вновь вернулись на её плечи, слегка встряхивая. — Я-то думал, ты сильная, умная. Ирина «ничего не боюсь, никого не пугаюсь, со всем справлюсь сама» Алексеевна, — Кривицкий саркастично усмехнулся, когда вложил в своё определение пародию. — А ты… Что ты делаешь? В порыве отчаяния и отчаянного возмущения он вскочил на ноги, ненароком задевая стол. Бутылки, покоившиеся у его края, не удержались. — Что же ты молчишь, милая? Тогда я скажу тебе. Ты просто дура. Набитая дура! — он наклонился, останавливаясь в считанных сантиметрах от её розоватого лица, на котором решительный настрой язвить и колоть — не столько, конечно, от известного характера, сколько от ударившего в голову спиртного — сменился потупившимся взором. — Хочешь в зеркало посмотреть? На жалкую картину, хочешь? Сейчас посмотрим, подожди. Сжав губы в тонкую, едва заметную линию, Ирина притихла. Геннадий отпрянул и отошёл открыть окна — развеять хотя бы долю окутавшей комнату безнадёжности. Отвращения, омерзения, неприятия. Помутившийся рассудок словно на мгновение обрел ясность. Его неожиданное поведение, его резкая, грубая правда озадачили её, вынуждая притормозить. То ли он возвратился с корпоратива другим человеком, то ли она… довела. — Холодно… — пробурчала Павлова, опустив голову вниз, когда зимний воздух первыми касаниями пощекотал ноги. — Ничего, в самый раз! Сейчас ещё в ванную поедем, освежимся. Какие-то секунды, опустив веки и высунув нос в проём, разделяющий морозную улицу и тяжёлую в своей атмосфере квартиру, Кривицкий искал успокоения около окна. Чёрт бы её побрал!.. Но ведь что бы ни происходило, как бы трудно ни было, он не имел права сетовать. Он её, невозможную и несносную, взбалмошную и безрассудную, любил. Ему — неизвестно сколько дней и ночей — придётся за неё бороться. И по её же милости воевать всё чаще приходилось с ней самой.

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес, Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес, Оттого что я на земле стою лишь одной ногой, Оттого что я о тебе спою как никто другой.

— Как нагло ты пользуешься тем, что я не могу встать, — Ирина неотрывно следила за тем, как мужчина методично разбирался с устроенным ею беспорядком: подвёз коляску, оттащил в одну сторону стол, в другую — распинал ногами крупные осколки, расчищая путь к ванной. Работал молниеносно. Злился неприкрыто. — А я, между прочим, пока тебя не было, гуляла сама. Я всё могу сама! Понял? Са-ма! — Что? — Геннадий, наклонившийся за фоторамкой, замер. — Повтори, — ошарашенный, он медленно разогнулся и вновь очутился около её лица, обхватывая его ладонями, поднимая к себе — глаза в глаза, — что ты делала сама? Посмеиваясь, издеваясь над ним одними лишь уголками сухих губ, она стойко выдерживала эту игру во взгляды. И будто не замечала в карих, сделавшихся почти чёрными, как смола, глазах кричащего страха. Шутила с непозволительным. Жестоко и несмешно. Он был готов обрушиться на неё новыми вопросами и беспокойными упрёками, когда брошенный на комоде телефон стал настойчиво приглашать к какому-то разговору. Взглядом намекнув Павловой на то, что беседа не окончена, Кривицкий нехотя удалился за мобильным, экран которого светился фамилией «Лазарев». — Заместитель твой звонит, — опомнившись, мужчина заметил, что по-прежнему был одет при полном параде, несмотря на стекающие по спине струйки пота — то ли от жары, то ли от фокусов Ирины. — Алло, — удерживая щекой телефон, он принялся стягивать пальто. «Вечеринка… Брагин… Склиф…», — оставил ботинки у порога. «ЧП… ножевое… не стал звонить Ирине Алексеевне…», — кинул шарф на банкетку, выглядывая из-за стены, не отрывая глаз от Павловой, которая прожигала его не менее интенсивно, любопытно, увлечённо. — Чёрт! Костя, я сейчас никак не могу приехать, — это было неправильно, неприлично с его стороны. Незаслуженно для Олега, который с недавних пор был их верным и незаменимым помощником. Но правила сейчас диктовала сидящая на диване, слегка покачивающаяся и накручивающая на палец прядь волос Павлова. Нетрезвая, разбитая и угнетённая. Дошедшая до края и подтолкнувшая к этому же краю его. — Ира… Ирине Алексеевне нехорошо. — Мне очень хорошо! — прокричала низко и убедительно, очевидно, намереваясь, чтобы услышал если не Лазарев, то и первый, и последний этажи их дома. — Нет-нет, всё нормально. Почти… Да, завтра утром мы будем, — Геннадий поспешил объясниться и отключиться. — Что же ты позоришься, начальница? — попытка пристыдить не увенчалась успехом, и он снова наблюдал глуповатую улыбку, сменяющуюся то отрешенностью, то гневом. Настал черёд второго. — А что ты тут рассказываешь обо мне, хорошо мне или плохо? — диванные подушки приняли череду ударов раздосадованной женщины. — Что ты знаешь, что ты понимаешь? Мысленно считая до десяти, Кривицкий выдохнул. А она всё смотрела на него в ожидании продолжения диалога. Ждала хоть какое-то слово, которое можно было бы перевернуть, перекрутить, использовать против. Или всё это ему казалось? Только зелёные с поволокой глаза действительно путешествовали по его фигуре — изучающе, оценивающе, будто видели впервые. — Ну, поехали умываться, освежаться, взбадриваться, искать энтеросорбенты? — Подожди, мне кто-то… мне Фаина звонит, подожди! — внимание Ирины привлёк загоревшийся экран. — Это очень важный звонок, надо ответить! — Никто тебе не звонит, — вполне догадываясь, о чем желала доложить заведующей старшая медсестра, он быстро забрался на диван, перехватил телефон и, отклонив вызов, откинул мобильный в дальний угол. — Ты… Что ты себе позволяешь? — ей не понравилась инициатива Кривицкого, и следующей мишенью неожиданно тяжёлой ладони оказалась его грудь. — Ира… — обычно нежное имя прозвучало первым предупреждением. — Да пошёл ты! — другая ладонь впечаталась в его пиджак с новой силой. — Ира! — взамен следующему предостережению он поймал её запястья, обездвиживая и обезоруживая. — Мне тебя связать? Павлова глянула на зафиксированные руки и, ухмыльнувшись, тряхнула головой, сбивая упавшую на глаза в этом маленьком «сражении» чёлку. Язык очертил пересохшие губы. Длинные ресницы неспешно поднялись, и глаза, всё ещё затуманенные и блестящие, вернулись к уровню его глаз. Даже в этом самоубийственном, самоуничтожающем состоянии она — надо же — оставалась загадочно обаятельной. — Какой-то ты сегодня не такой, — выпрямила спину и медленно подтянулась к его лицу, окутывая ароматом не так давно продегустированного алкоголя. — Красивый… костюм. — Обменяемся комплиментами? — Геннадий насмешливо вскинул брови. — Ты, Егорова, сегодня тоже не такая. Он и сам расставался с трезвым рассудком, когда её губы оказывались так запредельно близко — для того не было нужды в горячительных напитках. И если бы в любой другой момент Ирина сидела напротив такая покладистая, сговорчивая, расположенная — осознанно покладистая и расположенная, — он непременно бы не сдержался, не отказал себе в удовольствии развеять её страхи и печали своими губами. Но не сегодня. — Поцелуй меня… — горячее дыхание шёпотом коснулось его щеки в мольбе, в требовании, в очередной смене настроения, в провокации. Молчание, тишина, нарушаемая лишь ходом секундной стрелки настенных часов, отсутствие ответной реакции затемнили её глаза непониманием и сомнением. Но Кривицкий даже не моргнул, не повёл бровью. Только случайно ослабил хватку и позволил ей освободить руки из плена его ладоней. — Поцелуй… — ногти проложили неторопливую дорожку от свободного края галстука выше, к шее, но он оставался неподвижен, непреклонен. — Ну же! Не хочешь? — Павлова прильнула к мужской щеке, словно ласковая кошка, преследующая свои корыстные цели, в надежде, что сейчас он сорвётся, не устоит. Прижмёт податливое тело к себе, по обыкновению пригладит волосы, обхватит голову руками, накроет губы трепетным или жадным поцелуем. — Хочу. Но подожду, пока ты протрезвеешь, — а он только отстранился, восстанавливая между ними прежнюю дистанцию. Наблюдая, как по её лицу разливается недобрый оттенок недовольства. Сокрушения провального плана. Послушав его ответ, она не услышала. Не услышала в нём привычной любви и бережной заботы, зато выяснила поверхностное: его нежелание. Почувствовала себя отвергнутой. Обрела решительную готовность уличить Геннадия в противоречии собственным словам. — Ты лжец! Ты только и умеешь, что разбрасываться обещаниями и признаниями… И что? Пустота. Ничего не значащие слова. Ты никогда ни о ком не думал, кроме себя! Давай, признайся! Пусть выговорится. Пусть выплеснет праведный гнев и обиды, боль за несправедливость и пьяные откровения. Пусть в который раз мальчиком для битья станет он. Завтра забудется. — Что молчишь? Нечего сказать? А как же «я понимаю тебя как никто», «мы справимся», «мы всё преодолеем»? Где твои «милая», «любимая»? В рифму ответить? — Павлова хрипло рассмеялась, но показательное веселье начинало походить на надвигающуюся истерику. Пальцы пренебрежительно сжали галстук и, потянув за аксессуар, заставили мужчину вновь наклониться ближе, до предела. — Был у меня один такой с красными галстуками… А надо ли рассказывать? Тебе знакома эта история! — она на мгновение остановилась, подбирая нужные слова, рассматривая зажатый в кулаке галстук. — Так вот ты такой же. И любовь твоя такая же! Осталось рука… ру-ко-при-клад-ством заняться — и такой же! «Люблю», «я же люблю тебя» — все вы поёте красиво… Честно скажи — «не люблю!» — и вали!

Я тебя отвоюю у всех других — у той, одной, Я не буду ничей жених, ты — ничьей женой, И в последнем споре возьму тебя — замолчи! — У того, с которым Иаков стоял в ночи.

— Замолчи! — он подорвался так, что Ирина испуганно отшатнулась, будто вправду поверила, что Геннадий мог бы совершить то же, что и тот, с кем она ставила его в недостойное сравнение. — Сказать? Сказать тебе? Их взгляды сошлись. Непохожие, неправильные, чужие: его — с пылающим огнём внутри, с кипучей яростью и нашедшей выход, острой, допёкшей усталостью, её — с признанием непоправимой ошибки, с бьющейся раненой птицей тревогой, с принявшим очертания страхом потерять, остаться одной. — Не люблю. Произнёс — и, быть может, это было самым пугающим — невозможно спокойно. Так безразлично, будто и впрямь ничего не чувствовал. Не добавляя ни слова, Кривицкий развернулся и ушёл. Бросил её один на один с тем, чего она хотела, о чём нескладно, сумбурно, но отчего-то уверенно кричала и просила. Морозный воздух, подгоняемый ночным безжалостным ветром, казалось, летел из приоткрытых окон прямиком к ней в душу. Обнимал за неподвижно, безвольно свисающие с дивана ноги, проникал под кожу, перелистывал мысли, то выкидывая одни, то принося с собой другие. Возвращал сознание и отрезвлял. В ванной, где за шумной водой скрывался Геннадий, было не теплее. Желая вымыть руки, умыться чем-то ледяным и отморозить из памяти всё то, что принесли с собой прошедшие минуты, он забылся и не сразу заметил, как неизвестно сколько стоял, уперев руки в раковину, и бессмысленно вглядывался в зеркало, не разбирая своего отражения за мутной пеленой, застлавшей глаза. Что же она делает? Зачем рвёт душу, терзает, мучит, добивает? Нет, даже не его — себя. На что тратит драгоценные мгновения неведомым чудом сохранившейся жизни? И мало ли он старался, редко ли пытался всеми правдами и неправдами уверить её в добром и светлом, безпроблемном и лучшем, ожидающем их впереди?.. Тщетно. Настала ли пора смириться, сдаться, перестать воевать с непобедимой силой дурного характера и глупости, признать поражение? Ни за что. Кривицкий вернулся в гостиную другой стороной, другой дорогой и остановился позади женщины. Прямая спина, гордая осанка, едва приметное движение плечей при глубоких, неровных вдохах, а может, при стремлении подавить всхлипы — оставить её, не имеющую возможности встать и уйти, убежать и спрятаться от него, поддаваясь эмоциональному порыву, было подло. — Не люблю. Не люблю, когда ты заигрываешься. Мчишься навстречу верной гибели, уничтожаешь всё то, что и без твоей помощи шатко! Не люблю, когда подводишь людей, которые, в отличие от тебя, боролись и продолжают бороться за твою жизнь. Я не о себе говорю, нет, если ты так думаешь. Людей, которым ты нужна. А себе ты почему-то не нужна, за себя ты бороться не хочешь. Я не люблю, когда ты опускаешь руки и опускаешься до уровня одинокой пьянки, пока я на корпоративе рассказываю, почему Ирина Алексеевна не пришла, что Ирина Алексеевна занята. А чем ты занята? Позорным самоуничтожением? Я не знаю… Это действительно не ты. Павлова не реагировала. И тогда он подошёл, вставая за её спиной, и по-хозяйски уложил руки на дрогнувшие плечи, ещё не догадываясь, какие крупные, тяжёлые, солёные капли срывались из опущенных глаз и падали на пижамные брюки. — Но я люблю тебя. И, если так кому-то и чему-то угодно, переживу все твои налёты скверного настроения. Все твои, Егорова, выходки. И, хочешь ты того или нет, останусь с тобой, никуда не денусь, не оставлю больше без присмотра ни на мгновение. Уж прости, но по поведению ты зарабатываешь «неуд». Геннадий обошёл её и присел рядом, когда Ирина уже, до контрастной боли сжав рот ладонью, предпринимала последние попытки не разрыдаться. Предательские слёзы стекали по пальцам и не находили ни одной причины прекратить бурю из накопившихся эмоций, обострившихся чувств, оголённых нервов. — Ну, чего ты? — отлепив её ладони от лица, он принялся утирать чёрные дорожки своими, глупо улыбаясь тому, как она, немногими минутами ранее обвиняющая его во всех смертных грехах, теперь льнула щекой к его же рукам. — Я дура… Прости, я такая дура… — И всё-таки мы справимся. Со всем. И с этим тоже, — Кривицкий усмехнулся. Искренне, расслабленно, внушающе доверие и позитив, как умел только он. Отпуская ситуацию, принимая неожиданно быстро пришедшее раскаяние.

***

Отсветы жёлтых уличных фонарей и фар проезжающих по двору машин играли на потолке и стенах сумрачной спальни причудливыми формами. По подоконнику гулко били капли — таящие остатки былой вьюги в потеплевшей ночной столице. Но до них мужчине не было никакого дела. Важным были лишь её размеренное дыхание, лишь голова, покоящаяся на его плече, где-то под его щекой. Правая рука давно затекла, но и это не имело значения, когда на ней, прижимаясь к его боку, мирно, несвойственно беззаботно для последних месяцев спала Ирина. Неудобно, местами больно, но приятно. И потому Геннадий, забыв о себе и раннем подъёме, только — как мог дотянуться — гладил её предплечье, охраняя редкий спокойный сон, отдавая без остатка нежность вместо всех перепробованных панацей, и уводил глаза то к расцвеченному тенями потолку, то к ней — к своему главному волнению, главной заботе, вынужденной войне и единственному миру. Мысли всё убегали к многословному и насыщенному событиями вечеру: он окончился, но неприятным осадком остался на сердце. Они сказали друг другу достаточно и, быть может, не без оснований парировали обвинениями и пьяными откровениями. Ей следовало выговориться в иной обстановке, не прибегая к такому кардинальному и гнусному способу. Ему не следовало оставлять её одну в усугубившихся семейными неурядицами обстоятельствах. Ему нельзя было играть столь злую шутку — идти у неё на поводу — и заставлять её усомниться в его отношении к ней. Ему нужно было быть внимательнее. Ему — чёрт возьми! — не следовало оставлять её одну ещё тогда, в другом веке, и, возможно, ничего из свершившегося не случилось бы. Но история не терпит сослагательного наклонения. Павлова время от времени напрягалась, словно желала освободиться и повернуться — он не удерживал, — но оставалась на месте, прислоняясь к нему так, будто он был и подушкой, и одеялом, и единственной опорой, и одним спасением. Кривицкий улыбался через усталость и изнеможение, но, чувствуя её — рядом, с собой, своей, родной, — не верил боли. Они давно простили друг друга. Он давно принял решение любой ценой, любыми жертвами, любыми усилиями отвоевать её у случая, у времени, у судьбы — хитрой и жестокой, но отчего-то щедро дающей шансы снова и снова. Она давно подчинилась ему, как подчиняются, продолжая показательно сопротивляться и испытывать на прочность остротами своего характера, единственно истинной любви. Они ещё повоюют — друг с другом, с обстоятельствами, с мыслями и принципами, — но исход давно предопределён.

Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей, У всех золотых знамен, у всех мечей, Я закину ключи и псов прогоню с крыльца — Оттого что в земной ночи я вернее пса.