Неэтичная тренировка. Сволочь, это насилие

Всё ещё довольно неловко быть рядом с Мик-сенсеем или Ластиком, но Бакуго упрямо отказывается признать, что случилось. Монома не может помочь и чувствует себя плохо, видя как Мик-сенсей пытается измениться, чтобы сделать вещи проще для них. Это мило с его стороны и все такое, но Монома знает, что Мик-сенсей много двигается и много говорит. То, что он не делает этого из-за маленьких проблем Мономы, расстраивает его, и он хочет, чтобы это прекратилось. Поэтому он написал Мик-сенсею записку, собираясь обсудить это с ним, но нервы взяли верх. Записка была не длинной и даже не подробной, по сути, в ней просто говорилось, что Монома не хочет, чтобы Мик-сенсей продолжал заставлять себя говорить тише или перестал так много двигаться. Это буквально все, и все же Мик-сенсей выглядел так, будто вот-вот расплачется после прочтения письма. Ластик, который, казалось, всегда следовал за Мик-сенсеем, когда Мик-сенсей хотел поговорить с ним, все пытался увидеть записку, но Мик-сенсей быстро засунул ее в один из своих многочисленных карманов и ухмыльнулся Мономе. Далее Мик-сенсей радостно рассказывал ему о чем-то из своих первых дней в качестве про-героя с дикими жестами и громким голосом. Монома был слишком рад, что Мик-сенсей вернулся к нормальной жизни, чтобы беспокоиться из-за движений или шума. К тому же, не похоже, чтобы Мик-сенсей напоминал ему обоих родителей, когда он выглядел и звучал таким счастливым в этот момент. Он не мог припомнить, чтобы его родители когда-либо выглядели счастливыми по какому-либо поводу. После окончания урока английского языка и обеда Монома увидел, что Мик-сенсей слегка запаниковал, когда понял, что из-за их разговора Монома не успел поесть. Монома попытался заверить его, что все в порядке, что он вообще не ест так много, но это только заставило учителя уставиться на него. И, надо сказать, несколько строго. Тогда Ластик протянул ему пакетик с виноградным желе и просто уставился на него, когда Монома взял его в руку. Он сказал ему съесть его, но Монома не мог съесть его, он пытался сказать это, и ему удалось сказать, что он не может... но когда Ластик спросил его почему, Монома пришлось перейти на подпись. Монома рассказал ему, что у него аллергия на виноград. Он едва успел моргнуть, как Ластик выхватил у него пакетик с желе и протянул вместо него яблочный. Поколебавшись, Монома кивнул, и оба учителя расслабились. Он вернулся на свое место и спокойно съел пакетик с желе, ожидая, пока его одноклассники вернутся с обеда. Бакуго бросил на него взгляд, как только он вошел, и Монома покачал головой, к счастью, ни один из учителей не затронул тему откровенно очевидного обмена мнениями. Монома старался не обращать внимания на то, как Тодороки пристально смотрит на него, отводя взгляд, только когда Ластик обращался к нему с вопросом. Из всего, что он ожидал от сегодняшнего дня, ни одно не включало в себя то, что Тодороки загнал его в угол в тот момент, когда прозвенел звонок с последнего урока, но именно это он и получил. Ну, он не мог назвать это "загнать его в угол", когда Тодороки просто стоял рядом с его столом, когда день закончился, и ждал, пока все остальные покинут комнату, прежде чем спросить, могут ли они поговорить наедине. Монома позволил Тодороки вывести их из комнаты, слегка повернувшись и подав знак, что все в порядке, когда заметил, что Ластик наблюдает за ними из своего спального мешка. Тодороки повел их по коридору, в конце которого находилась ванная комната для мальчиков. ...Отлично. Не то чтобы у него были какие-то плохие воспоминания о том, как прошлые одноклассники приводили его в туалет, чтобы попытаться избить или что-то в этом роде. По крайней мере, он уверен, что Тодороки не из тех людей, которые могут сделать что-то подобное. Надеюсь. Он уверен на 95%. Он становится менее уверенным, когда лицо Тодороки внезапно становится еще более невыразительным, чем обычно. Он... Он не думал, что такое возможно. Тодороки уставился на него. — Ты слышал про браки ради причуд? — Прошу прощения? — Браки для причуд. — Тодороки на мгновение сжал губы, а затем его лицо разгладилось. — Такие браки вошли в моду после второго, третьего поколения. Выбор партнёра заключался лишь в улучшении своей причуды при передаче её потомству. По этой причине многие браки заключались насильно. Таким способом люди надеялись, что их причуды соединяться или создадут более сильную версию их причуды, или комбинацию двух у будущих поколений... Тем поколениям не хватало этических норм. Комбинация двух причуд... как у Тодороки с его льдом и огнём? — Это незаконно. Тодороки пожал плечами. — Это неэтично, но не незаконно в наше время. Какое поколение Старатель? Второе? Третье? Чёрт, ему нужно как можно скорее разобраться в этом. Потом Тодороки продолжил. Он рассказал Мономе о своём рождении, о так называемых особых тренировках, строгой диете, неспособности видеться с сиблингами, что он не выходил на улицу, если только это не было какое-то обучение, запланированное его отцом, об инциденте с мамой и гребаным чайником - гребаный ад. Есть большая вероятность, что он потеряет все шансы стать героем, потому что он собирается убить Старателя. Что, блядь, этот человек думал он делает?! Нет-нет, в том-то и дело, что он не думал. Он и не мог, потому что какой абсолютный тупица заставил женщину выйти за него замуж только для того, чтобы заставить ее иметь детей, как будто она какой-то гребаный инструмент для создания ребенка, в котором идеально сочетаются обе их причуды?! Неужели Старатель серьезно не видит в этом проблемы?! Во-первых, его жена - Монома очень надеется, что они уже развелись или что ее, по крайней мере, держат подальше от Старателя, она не та вещь, которую можно использовать по своему усмотрению. Она человек, личность с правами, которые должны быть признаны! Кроме того, они дети, буквальные дети, их не следует принуждать к интенсивным тренировкам и внушать им, что они должны стать сильнее, чтобы победить героя номер один. Неужели Старатель пытался вырастить своих детей преступниками? Какого черта он внушал им мысль о том, что существование Всемогущего должно сравниваться с существованием злодея? — Монома? Нет. Нет, не время терять хладнокровие. Тодороки не нужно справляться с этим. Прежде всего, Монома сделал глубокий вдох-выдох и посмотрел на Тодороки. — Спасибо, что рассказал мне всё это. Я верю тебе и ни за что на свете не подпущу тебя к Старателю. — Ч-что? — Тодороки, я не собираюсь оставлять тебя разбираться со Старателем одного. Судя по всему, ты уже справлялся с ним годами. — Монома, конечно, может жить без неловкости, которая обязательно возникнет, но ему также необходимо убедиться, что Тодороки знает, что он настроен серьезно. Монома медленно, осторожно поднимает руки и притягивает Тодороки ближе к себе. Он ждет, давая Тодороки более чем достаточно времени, чтобы отодвинуться, прежде чем притянуть более высокого мальчика в объятия: "С тобой всё будет хорошо, я здесь и я сделаю все возможное, чтобы ты оставался в безопасности." Проходит мгновение, но когда Тодороки начинает дрожать в его руках, Монома начинает думать, что, возможно, он все испортил. Он ответил Тодороки так, как хотел бы, чтобы кто-то ответил ему, если бы ему поверили. Их ситуации разные, и Монома не должен их сравнивать. Он знает это. Черт возьми, конечно, Тодороки будет чувствовать себя странно, ведь они никогда раньше не разговаривали друг с другом! Он... Тодороки поднимает руки, неуверенно обхватывает Моному за талию и сжимает её, как раз когда Монома начинает отстраняться. Монома застывает на месте, не желая двигаться, если это заставит Тодороки отступить. Тодороки ничего не говорит, Монома тоже, и несколько минут они просто стоят в тишине. Монома ожидал, что Тодороки заплачет, но он не заплакал, а просто тихо стоял и дрожал, прижавшись к Мономе так крепко, что Монома слегка забеспокоился о возможных синяках. У него всегда легко появляются синяки. В конце концов, Тодороки отпустил его и отошел, выглядя нехарактерно смущенным. Это было даже очаровательно, но Монома не собирался говорить ему об этом. Не успели они заговорить, как кто-то сбоку прочистил горло, изрядно напугав их обоих. Монома не знает, как относиться к тому, что Тодороки инстинктивно толкает Моному за спину, когда они поворачивают в сторону шума. Он не знает, как относиться к тому, что Бакуго стоит там, нахмурившись, и выглядит так, словно кто-то только что сообщил ему о самом большом неудобстве. Взгляд на Тодороки показывает, что он тоже не знает, как реагировать. Бакуго не дает ни одному из них шанса заговорить, вместо этого он подбегает к ним и начинает громко шептать. — Слушайте сюда, тупые ублюдки, особенно ты, IcyHot. Вести личные разговоры в коридоре, где буквально любой может вас подслушать, - это тупость, мать вашу. — Ты... Бакуго прервал Тодороки: "Ты делал то же самое на гребаном спортивном фестивале, и я это слышал. Слушай, я скажу это только один раз, если ты хочешь, чтобы я это сделал, я, блядь, взорву Старателя. От него ничего не останется, когда я с ним покончу". Тодороки смотрит на него:"Т-ты не можешь взорвать его..." — Почему нет? Не то чтобы это невозможно. Монома фыркает, из-за чего Тодороки разворачивается к нему. — Монома, скажи ему, что он не может взорвать Старателя. Монома смотрит на Бакуго:"Ты не можешь взорвать Старателя... Будет слишком очевидно, что это была твоя причуда или кто-то с похожей. Нам надо найти другой способ, если мы не сможем законно вытащить Тодороки." — Полагаю, нам придётся немного подумать, — усмехается Бакуго. — Вы просто... Вы верите мне? Они оба поворачиваются к Тодороки. Монома ненавидит взгляд на его лице. — Если ты говоришь, что он вел себя как оскорбительный ублюдок, тогда да, я тебе верю. Когда Тодороки переводит взгляд с Бакуго на него, Монома кивает. — У нас нет причин не верить тебе. — ... Но он герой. — И что, блядь? Только потому что кто-то герой, не значит, что он автоматически хороший. Мир не делится только на хорошее и плохое. Чем скорее ты поймёшь, тем быстрее смиришься с этим. Хотя Монома не стал бы говорить об этом так прямо, он знает, что Бакуго прав. Он встречал свою долю людей, которые должны были быть хорошими, но не были. Люди, которых он должен был бояться, люди, которые, по идее, убили бы его, если бы им дали шанс, но он чувствовал себя с ними в безопасности. Монома знает, что есть герои, которые не заботятся о спасении людей, а больше заботятся о популярности или деньгах, которые они получают за это. — Тодороки, ты не хочешь пойти ко мне домой, чтобы обсудить всё подробнее? Тодороки моргает:"Зачем?" — Две основные причины. Первая, нам нужно понять, что делать дальше, что ты хочешь, чтобы мы сделали. Другая, я не хочу чтобы ты был у себя дома. — Монома пожимает плечами. — Если ты у меня дома, я по крайней мере знаю что ты в безопасности. — Тебе не нужно разрешение родителей? Монома качает головой. — Неа, моих родителей не было дома три года. Бакуго бросает на него резкий взгляд:"Ты никогда не говорил, что их не бывает дома." — Ты никогда не спрашивал. — Эй! — Ох, — Тодороки склоняет голову, разглядывая их обоих. — Вы как я? Теперь Бакуго переминается с ноги на ногу, чувствуя себя неловко из-за такого поворота разговора. — Наши ситуации немного похожие, но они совершенно разные. Ты тот, кто в опасности дома. Монома хмыкает. — Технически, ты тоже не в безопасности дома. — Заткнись. — Хорошо, хорошо. Тодороки некоторое время смотрит на них, не произнося ни слова, и никто из них не пытается заставить его говорить. Наконец, когда они приблизились к отметке в три минуты, Тодороки решительно кивает:"Ладно." — Ладно? — повторяет Монома. — Ладно, я пойду к тебе и обязательно одолею любого из твоих родителей, если ты этого хочешь. Боже мой, он ведь совершенно серьезно, не так ли? Бакуго разразился смехом, легонько - для него - шлепнув Тодороки по спине, а затем повернулся к Мономе с блеском в глазах. — Хорошо, Копирующий Кот, показывай дорогу. Мы направляемся к тебе домой, верно? Пробормотав несколько слов под нос, Монома шагает прочь, остановившись лишь для того, чтобы проверить, следуют ли за ним остальные. Пока они идут, Тодороки тихо просит их называть его по имени, а не по фамилии, не желая, чтобы они хоть в малейшей степени ассоциировали его с Старателем. Они сразу же соглашаются, а Монома предлагает им называть его по имени, если они хотят, на что Тодо-Шото спокойно соглашается. Однако Бакуго вздрагивает и предупреждает их не называть его по имени. Все в порядке, Монома не может представить себя называющим Бакуго по имени. Хотя выражение его лица не меняется, Монома чувствует, что Шото забавляет их шутка. У него возникает искушение спросить Шото, что побудило его рассказать ему о своей ситуации, но Монома считает, что пока им не стоит это обсуждать. Он надеется, что не произойдет ничего такого, что заставило бы Шото обратиться за помощью. Может быть, когда они придут к нему домой, он попробует затронуть эту тему, только после того, как они узнают больше о ситуации Шото дома и о том, как они могут ее исправить. ...Может быть, пока он будет заниматься этим, Монома сможет найти способ забрать Бакуго от его родителей.