Лучший цветок императорского дворца

Тасянь-Цзюнь привык праздновать с размахом. Чем громче, кровавее и успешнее была его военная кампания, тем больше будет стол, громче музыка и прекраснее танцовщицы. Только на подобном пиру можно увидеть любимую наложницу императора, которую наглый пес ревностно оберегает, как свое сокровище, не выпуская за пределы дворца и даже простые слуги в коридорах не имеют возможности встретить ее. Многие гадали о том, где император раздобыл такую драгоценность. Чу Фэй была чудом, которое получить хотели многие, стоило один раз увидеть ее своими глазами. Ходили слухи, что она была заклинательницей, что ее забрали из самого ордена Жуфэн, но стоило увидеть ее танцы, гибкое стройное тело и ту ласку, которой ее одаривал наступающий на бессмертных император, то в чужих глазах она становилась не более чем дорогой куртизанкой, на которую повелся даже диктатор. И все равно на праздновании лицо наложницы никто не мог увидеть, она всегда носила плотную вуаль, прикрывающую все лицо ниже глаз, но эти золотые глаза феникса, подведенные красным, и темные брови выдавали в ней удивительную красавицу, достойную самого Тасянь-цзюня. Она не была единственной в зале, наложницы и наложники, танцовщицы и танцоры развлекали гостей. Пир на костях, где реки вина и шум музыки замыливали глаза вместе с красотой очаровательных девушек и юношей. Главным украшением, самым дивным цветком императорского сада всегда оставалась Чу Фэй с тех пор, как император взял ее в жены. Императрицу это не радовало, но разве могла она пойти против разъяренного пса. Он хотел сделать Чу Фэй своей и присвоил ее без труда. Она танцевала в зале, изящной птицей шагая маленькими босыми ступнями по холодном полу, украшения на руках и ногах блестели золотом. Прическа чуть сбилась от движения, но сама наложница даже не могла поправить заколки. Прикрывая глаза, она плавно шла, привлекая все внимание к себе. Особенно внимательно смотрели за ней темные фиолетовые глаза. Тасянь-цзюнь пил и ни на секунду не отвлекался от созерцания своего сокровища. Единственная серьга в ее ухе покачивалась, задевая тонкую шею там, где вуаль еще не касалась кожи. Бывшую заклинательницу в Чу Фэй выдавало то, как в ее плавных движениях под музыку узнавались боевые стойки. Далекому от искусства культивации человеку было невозможно узнать их, однако стоило достаточно пробыть на поле боя с императором, как становилось ясно, откуда эти движения взяла девушка, сумев вписать их в свои танцы. Ее фигура была гибкой, спина ровной, плечи расправленными, тело стройным с небольшой грудью и почти узкими бедрами. Ее одежда не скрывала плоский живот. Люди часто задавались вопросом, почему же любимая наложница все еще не подарила императору наследников. С такой красотой император проводил множество ночей, иногда месяцами не отпуская Чу Фэй ночевать в ее покоях. О его бессилии не могло идти и речи, ведь о незаурядном инструменте ходили легенды еще с юности, когда император был лишь Мо Жанем с пика Сышэн. Будь наложница в тяжести, она бы не демонстрировала в танце голый живот, лишив огромное количество наглых глаз возможности увидеть любимое золотце Тасянь-цзюня. Не было сомнений, что беременную наложницу он бы оберегал, как хрустальную вазу. Пока они могли хотя бы взглядом прикоснуться к недостижимому. Под сотней взглядов цветок расцветал, как под теплыми лучами солнца. Стража внимательно смотрела, чтоб к Чу Фэй не прикоснулась ни одна грязная рука. Мало кто хотел лишиться конечности, Тасянь-цзюнь не заставил бы ждать наказания за нарушение неприкосновенности его наложницы. Чу Фэй вызывающе крутила бедрами, наклонялась и изгибала спину, как кошка. Ее лицо всегда было обращено к мужу, сомнений не оставалось в том, что на самом деле танцевала она только для одного мужчины. Он ревновал ее ко всем взглядам, полным обожания, раздражения или зависти, но в тоже время хотел похвалиться своей самой дорогой находкой перед всем остальным миром. Взмахнув стройной лодыжкой, Чу Фэй подняла ногу так, что вместе ее бедра изобразил идеальную прямую линию. По внутренней части бедра она провела изящными пальцами, опять же одарив императора хитрым взглядом. Тасянь-Цзюнь озаботился ее нарядом, чтоб наложница не показала даже в движениях ничего лишнего. Ее тело предназначалось только для одного достопочтенного, остальные же должны были довольствоваться только тем, что позволял показать император. Линия плоского живота, открытые плечи и руки, лодыжки, проглядывающиеся в вырезах под тканью свободных штанов. То немногое, что позволил ей открыть Тасянь-Цзюнь. Одного взмаха ноги, показывающего возможную растяжку Чу Фэй, было недостаточно. Она, сверкая глазами в сторону мужа, повторяла это движение не раз и не два, заставляя императора только сильнее улыбаться ей. Ее движения были ловкими и выверенными, шли вровень с музыкой и не имели в себе ничего вульгарного, даже когда Чу Фэй проводила руками по закрытой топом груди. Одежда была обделена каким-либо декольте, отличая эту наложницу от остальных. Под одобряющий кивок мужа, она смелее касалась себя. Мо Жань честно мог сказать, что таких движений никогда не было в танцах с мечом у его наставника. Чу Ваньнин слишком хорошо обучился тому, как соответствовать своей новой роли. Такими темпами мог бы обойти и Сюн Цютун в ее лукавстве. Руки скользили вдоль груди и талии, касались бедер, когда Чу Фэй наклонялась или поднимала ногу. Она заметно увлеклась этим, все развязнее танцуя ради внимания Тасянь-Цзюнь. Не только он уже во все глаза смотрел на наложницу. Император сам был бесстыдником и развратником, поэтому прекрасно знал, какого толка мысли посещают других мужчин при виде таких движений Чу Фэй. Какие бы стали эти лица, если бы они знали, что Чу Фэй это тот самый Бессмертный Бэйдоу, который был учителем этого достопочтенного в его юности. Наверняка тут же испытали отвращение к себе от того, что соблазнились мужчиной. Не всем быть таких же широких взглядов, что Мо Жань. Император остановил танец, подзывая Чу Фэй к себе взмахом руки. И она пошла. Музыка продолжилась, танцоры задвигались, но без главного цветка этот букет был мало кому интересен. Хлопнув по колену, Тасянь-цзюнь показал наложнице место, она села к императору, прижавшись ближе, но не изменяя привычке держать спину идеально, будто вместо позвоночника у нее бамбуковый шест. Обхватив наложницу на талию, он придвинулся к ней, неслышно шепча под ее сдержанное хихиканье. На столе она изящно подобрала веточку винограда, которую держала все время в руках, а теперь, отщипнув одну, поднесла к мужским губам длинными тонкими пальцами. Император брал, целуя ее руки, пока веточка не осталась голой. Взамен же Тасянь-Цзюнь развернул к себе лицо наложницы, поднося чашу вина к ее губам, приподнял край вуали. Только муж мог себе позволять такое. Подняв лицо, Чу Фэй пила с его рук, абсолютно покорная ему одному. Мо Жань видел, как пьяно блестели глаза. Бывший учитель, нечувствительный к алкоголю, сдавался под другими зельями, которые только усиливали эффект, если смешать их с алкоголем, поэтому не одного императора веселило пиршество. Нежная и ласковая Чу Фэй сама шла к нему в руки не только, чтоб упросить об очередной милости или изменении в военной стратегии, но и просто потому, что хотела показать свою преданность мужу. Если бы Тасянь-Цзюнь знал, во что превратится Чу Ваньнин, если не ставить ему условия и шантажировать, а идти на договоренности, то первые годы своего правления слушал бы только своего учителя. Для всего мира Чу Ваньнин был мертв; пленник, который не покинул дворец Ушань. Так появился образ Чу Фэй. Любимая наложница императора, хитрая и мудрая безумно красивая девушка. Тасянь-Цзюнь поправил на лице Чу Фэй вуаль, дорогой и редкий артефакт, в который он щедро вливал духовную силу, чтоб у всех не оставалось сомнения в том, что Чу Ваньнин, называемый во дворце исключительно Чу Фэй, это женщина. В такие минуты император и сам начинал сомневаться в своей уверенности в том, что его учитель из прошлого и его наложница из настоящего это один человек. Ваньнин не стал бы так танцевать, а Чу Фэй стала, даже сейчас гладила Мо Жаня по щеке, пока он не приказал ей покинуть зал и вернуться в покои его спальни. Чу Ваньнина сопровождали две служанки прямо до дверей. Девушки должны были помочь поправить прическу и снять наряд, однако Чу Ваньнин уже привычно отказался от их помощи, сказав им вернуться обратно в зал. Оставалось только дождаться, когда император удовлетворится сегодняшним гулянием. Стоило верить, что танцы и соблазнительный шепот от любимой наложницы заставят его вскоре покинуть гостей и составить ей компанию. Подождать час или два в тишине полутемной спальни было не так сложно. Он не стал зажигать свечи, оставив все, как есть, только снял вуаль, скрывающую лицо и вздохнул полной грудью. На сегодня шоу точно было закончено. В свои покои Мо Жань возвращался с предвкушением и с опаской. Все же Чу Ваньнин никогда не оставался доволен тем, что его выставляют, как красивую дрессированную зверушку, даже когда перед гостями исполнял все пожелания императора. Как сегодня, когда танцевал и соблазнял одним своим присутствием, заставляя кровь императора закипать. Застал он Чу Ваньнина на своей постели все в том же наряде, но с распущенными волосами и без вуали на лице. Тот дремал на подушках, притянув к себе колени, едва ли не свернувшись в клубок, как большая кошка. Мо Жань, скинув плащ у дверей, улыбнулся этой картине. Давно он не видел такую картину в своей спальне, что Чу Ваньнина лежал на нерасправленной постели еще не раздетый, но уже такой уставший. — Золотце… — позвал его Тасянь-Цзюнь, трогая за голое плечо. Раскосые глаза феникса с трудом приоткрылись, фокусируясь на мужчине, присевшем сбоку на кровати, опущенный полог которой добавлял больше темноты в комнату, — разве так нужно встречать этого достопочтенного? Твоя обязанность заботиться о муже. Чу Ваньнин поджал губы, разворачиваясь на спину и глядя снизу вверх. Хоть в словах императора и был упрек, он говорил скорее ласково, умиляясь тому, как беззащитно выглядел сонный учитель, словно уставший после гуляния сытый кот. — Если муж недоволен, он может пойти к любой другой наложнице. Уверен, ему окажут более теплый прием, — отозвался с показным раздражением Чу Ваньнин. Может, он и высказался, но ведь спокойно пошел в покои императора, ждал его в постели и даже не снял наряд, в котором развлекал сегодня гостей, точно зная, что Мо Жаню эти тряпки нравились и снять их хотел бы он сам. — Неужели мое золотце так не ценит, что этот достопочтенный ушел с собственного праздника? Чу Ваньнин фыркнул. Это был не первый и не последний пир, которых будет еще десятки, если не сотни. То, что император ушел в разгар веселья, не поменяло бы абсолютно ничего. Учитель махнул рукой, но Мо Жань перехватил за тонкое запястье, поднося его к губам и целуя. Веки Ваньнина тут же опустились, дыхание стало громче. — Ваше величество ждет еще не одна громкая победа. И этот праздник ничем не отличится от следующего, — сказал Чу Ваньнин, так и не убирая руки от лица Мо Жаня. Лежа перед ним на постели, он осторожно погладил по щеке, длинными пальцами ведя по скуле, подбородку, сильной шее, цепляя воротник. Тасянь-Цзюнь снял императорский венец и теперь почти не отличался от себя в юности. Годы добавили ему мужской красоты и несколько шрамов, но он все еще был слишком похож на себя восемнадцатилетнего. Чу Ваньнину не нужно было говорить о том, что императору стоит снять одежду, этот жест все сказал за него. Раздевшись, Мо Жань остался лишь в исподнем и вернулся на кровать. Подхватив ногу Чу Ваньнина, он поднял ее, устраиваясь между его бедер. Лодыжка же опустилась на плечо, раскрытые бедра от горячего тела отделяли лишь тонкие слои ткани, неспособные защитить и скрыть возбуждение. Сквозь опущенные ресницы Ваньнин смотрел в лицо мужу, стараясь понять намерения, ведь раздевать его он не спешил. Взяв за руки, Мо Жань поднял ладони учителя над головой, прижимая к постели. Ему не нужно было связывать и фиксировать их, чтоб Чу Ваньнин послушно держал их так и не двигался. — Я говорил, что этот наряд слишком тебе идет? — одежда и правда шилась ровно под его фигуру, сделав из Чу Фэй еще большую красавицу, — следующий праздник будет отличаться. Очень. Ведь я не позволю тебе больше выйти к гостям в таком виде. Это тело должно радовать только этого достопочтенного . Чу Ваньнин усмехнулся, он не раз уже слышал о том, что Тасянь-Цзюнь будет его прятать с глаз долой, лишь бы никто не соблазнился прекрасной наложнице кроме него. Каждый раз Мо Жань врал себе, потому что он хотел хвалиться своей женой. Впрочем, прекрасный наряд этой ночи не пережил, оказавшись разорван и запачкан в самых постыдных местах.