Красная зажигалка.

— Дым табачный воздух выел. Комната — глава в крученыховском аде. Вспомни — за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил… Нашептывая Маяковского себе под нос, Асагири вышел на балкон, тихо шурша одеждой достал из-за пояса дорогую пачку тонких сигарет с кнопкой и посмотрел в небо. Сейчас его печаль мог увидеть только медленно разгорающийся оранжевый рассвет, неподвижные верхушки темных елей, забор, цветом чернее ночи, и Бог, существование которого, в отличие от окружающей флоры, подтверждено никем не было. На круглом столике одиноко лежала красная дежурная зажигалка. Пять часов утра. Самое начало лета. Отсюда было слышно глухое и прерывистое щебетание птиц — всё, что разрушало мертвую тишину. Единственным человеком в пределе десятков, сотен километров был его избранник, тихо спящий внутри дома. Именно по его инициативе и была оставлена эта красная дежурная зажигалка, именно благодаря ему и была построен балкон для курения, где сейчас стоял Ген, и именно ради этого человека они вдвоём переехали в глушь леса, отрекаясь от городских удобств и цивилизации. В случае, например, пожара, они даже вряд ли смогли бы позвонить в службу спасения, ведь здесь никогда не бывает связи, а если бы и чудом дозвонились — то пока спасатели едут, всё бы сгорело дотла. Оба понимали опасность и недостатки жизни в этой местности, но никого она не пугала. Молодой психолог усмехнулся своим мыслям, в которые просачивалась густая и липкая тьма, промял кнопку на уже потрепанной сигарете и сделал первую затяжку, сощурившись. Никотин поступил в кровь и разлился по телу спокойствием и легким головокружением. — Сегодня сидишь вот, сердце в железе. День еще — выгонишь, можешь быть, изругав. В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав. На выдохе из легких вышло немного дыма. Именно благодаря этому человеку Ген сейчас жив. — Выбегу, тело в улицу брошу я. Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась… Еще одна затяжка. — Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас. И снова выдох. Головокружение. Стало будто только тяжелее. Особенно на душе. — Все равно любовь моя — тяжкая гиря ведь — висит на тебе, куда ни бежала б. Но была ли любовь? — Дай в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб… Он потушил первую сигарету и сразу достал следующую. Курить хотелось нещадно, не жалея уже итак давно прокуренные органы. Постояв еще несколько минут с прикрытыми глазами и наблюдая сквозь черные ресницы за восходящим солнцем, Ген повернул дверную ручку и зашел в дом. Здесь было красиво и по-домашнему тепло. Справа все так же стояли деревянный столик с двумя кожаными креслами, угловой шкаф с рабочими вещами, два фикуса. Слева неизменно виднелся еще один стол, заваленный книгами и кровать, где лежал высокий, красивый и почти фарфоровый мужчина. Ген проплыл к кровати и направил на него взгляд, полный восхищения. Он лежал прямо. Идеально прямо. Поверх белого одеяла в замок, на уровне талии, были сложены изящные и подтянутые руки. Стенли Снайдер напоминал античную статую. Каждая выпуклость на руке отбрасывала мягкую тень. Хотелось провести пальцами по каждому сантиметру этого превосходного тела, еле касаясь кожи… оттянуть лямки мешающей черной майки без рукавов, чтобы взглянуть на его выпирающие ключицы и мышцы белоснежной груди. Под слоем кожи, мышц и костей тихо и ровно билось сердце. Почти бесшумно. Словно это сердце никогда не было тронуто переживаниями, чувствами. Словно сердце было таким же мраморным, холодным, как его обладатель, чья обжигающая грудь так контрастировала с холодными пальцами Гена. — Долго это будет продолжаться? Ген резко поднял голову, когда раздался бархатный голос снизу. Оказывается, предавшись мыслям, он действительно начал бесстыдно трогать своего спящего сожителя и даже положил голову на его грудь, прислушиваясь к сердцу. Ну, уже не спящего. — Прости, дорогой, я немного задумался. Промурчал Ген, невесомо улыбнулся, осторожно перехватил руки Стенли, лежащие на одеяле, и так же невесомо сел прямо на его бедра. — Как спалось? — тихонько спросил сидящий сверху, параллельно целуя запястья своей жертвы и устраиваясь поудобнее. Люди словно были созданы для сидения друг на друге и комфортных обьятий. Всё было пропорционально и правильно. Ужасно удобно. — Без тебя было холодно. — невиданная нежность. Неужели, говоря такие слова, можно сохранять спокойный и твердый тон? — Извини. — Ген продолжил целовать его горячие и гладкие руки. Необыкновенно гладкие и нежные для человека, положившую жизнь на военное дело. — Не голоден? — Планировал еще поспать, пока ты не начал раздевать меня. — Что ты… я еще не начинал. — на лице менталиста растянулась хитрая улыбка, подчеркиваемая символичным шрамом на левой щеке. — Чистейшая ложь, дорогой. Ген встал с уже нагретого места, напоследок бросив взгляд на Снайдера, и задумчиво подошел к столу с книгами. Здесь стоило бы разобраться, хоть и проглядывались некоторые закономерности в этом хаосе. Книги были расположены по востребованности. Снизу — самые неинтересные и пустые, а выше, соответственно, — самые занимательные. Где-то под грудой этих книг даже лежала его старая диссертация, в которую он вложил кучу сил и которой до сих пор искренне гордился. — Подвезёшь меня сегодня на работу? Или есть свои планы? — рассматривая очередную книгу по психологии со стола спросил Асагири и руками оперся на стол. Снайдер уже сидел на кровати, натягивая домашние штаны светло-серого цвета. — Подвезу. Который час? Ген незаинтересованно посмотрел на наручные часы. — Пятнадцать минут шестого. Можешь еще поспать, время есть. Мне к десяти. — И как ты работаешь, менталист, если приходишь туда к десяти? — потянувшись перед тем, как встать окончательно, спросил Стенли. Оба улыбнулись. Снисходительно, молча. Спорить не хотелось, не хотелось ничего обьяснять и доказывать, ведь оба знали друг друга достаточно давно, и уже знали будущие ответы друг друга. Это утро было слишком обычным, чтобы ожидать от него открытий. — Спасибо, мой ночной нарцисс. — Ген взял со стола тонкую книгу в бумажной обложке, быстро пролистал ее и положил на прежнее место. — Отдохни еще немного. Тем временем Стенли вышел из спальни и уже заваривал на кухне утренний кофе. Он всегда клал в большую прозрачную чашку две чайные ложки растворимого порошка, включал чайник с синей подсветкой и уходил в ванную, чтобы привести себя в порядок. На это у него уходило около четырех минут. К тому времени чайник успевал вскипеть и уже остыть до температуры, при которой можно было заварить кофе и не обжечь язык. Так всё было и сейчас. Отточенные и привычные движения. И так всю жизнь. Стенли уважал порядок, постепенность и правильность выполнения всех действий. Уважал стабильность и постоянность. Всё должно было происходить запланированно, по плану. Ни минуты нельзя было тратить впустую, хотя, может быть, и стоило бы. Жизнь этого человека могла оборваться в любую секунду, хоть и казалась мирной, безопасной. В молодости он уже отслужил своё, сражаясь в самых эпицентрах, где получал многочисленные травмы. Он уже дослужился до орла на погонах и не без гордости носил звание полковника. Большего не хотелось. Чем больше рвешься вперед — тем больше вероятность, что тебя захотят заменить. Кем-то, кто лучше прогибается и нравится верхушке, кто улыбается каждому встречному и не выглядит, как «крашеная баба». Стенли пережил и это, ведь в какой-то момент его обидчики резко начинали пропадать с радаров. Совершенно случайно. Все знали, чьих рук это дело, но никто не решался делать выговоры или понижать его. Ведь полковник Снайдер был действительно полезен и рационален. Наверное, поэтому каждый раз Ген таял, когда Стенли смотрел на него. Он не знал, что может прочитать в этом взгляде. Любовь ли, рядовой интерес, строгое сканирование? Но он любил, когда Стенли смотрел. Старался запомнить каждый оттенок в его голубой радужке, длинные, светлые ресницы, небольшие мешки под глазами… Ген любил его. Полностью. Готов был отдаться в его обьятия, в его изящнейшие руки. Готов был стать самой жестокой приманкой, если бы тот попросил и безэмоционально посмотрел своими завораживающими глазами. Но он не знал, любят ли его в ответ. Поэтому приходилось наслаждаться каждым мгновением, когда с ним были нежны. Он уже и позабыл, когда к нему относились действительно с любовью. Наверное, во времена, когда он ещё встречался с милой одноклассницей, где была первая и самая чувственная, беззаботная и искренняя влюблённость. безо всяких обязательств и тайн. Валентинки, записки посреди урока, первый поцелуй за зданием школы… Ген оторвался от своих мыслей и забрался на кровать, где минуту назад лежало произведение искусства. Еще чувствуется тепло… Ген лег на место Стенли и забрался под такое же теплое одеяло, уткнувшись лицом в подушку и вдыхая аромат волос своего… парня. Да. Официально он — его парень. Хотелось забрать все тепло, оставленное здесь. Руками взять и сохранить его навечно. Запомнить, запомнить, запомнить всё. Щёлкнул бурлящий чайник, а за ним и замок ванной. Оттуда вышел гладко выбритый, с уложенными назад блондинистыми волосами и уже подведенными глазами мужчина. Ещё великолепнее в каждом своём проявлении. А Ген бесстыдно нежился в двуспальной постели на чужом месте и улыбался, словно ребенок, медленно погружаясь в сон. Проснулся тот, когда Стенли был уже на балконе и одет в свою привычную водолазку, идеально подчеркивающую широкие плечи на фоне тонкой и рельефной талии, такие же обтягивающие черные брюки и высокие армейские сапоги. Он курил безумно красиво. Элегантно, как сказал бы один знакомый. И это слово действительно подходило Стенли. Элегантный. Элегантный. Такой горячий, желанный, любимый. Хотелось забрать его себе. Присвоить, записать в свою собственность. Но они не могли ничего обещать друг другу. Да и Стенли ведь не собака, чтобы забирать его себе, правильно? Его душа требовала свободы. Поэтому Ген не мог просто взять и присвоить его себе. Как бы сильно не хотелось. Как бы он ни ревновал, как бы ни любил. Стенли вышел с балкона и посмотрел прямо на присевшего в кровати Гена. Из-под домашнего белого халата (так Стенли называл хаори) выглядывала бледная кожа. Тоже красивая, тоже изящная, но иначе. Асагири был худым, и сильными выглядели только руки. Рельефность была не за счёт натренированных мышц, а за счёт худобы и обтянутых кожей костей. Тонкая шея, тонкие ключицы и худые ноги. Длинноногий и походящий телосложением на высокую девушку, с растрёпанными двухцветными волосами он восторженно, словно подросток в пубертате, смотрящий на своего любимого металлиста, смотрел на военного. — Собирайся. Уже восемь утра. — воздух заполнил приятный, гладкий тембр с жестким немецким акцентом в каждом слове. Асагири послушно кивнул, не выпуская блеск из глаз, скинул с себя остатки одеяла и подошел к шкафу, где лежали вещи обоих мужчин. Через некоторое время они были одеты. Ген надел привычный фиолетовый халат (Стенли, это хаори…), белые джинсы и белые летние кроссовки. Стенли накинул на плечи черную джинсовку с висящими кожаными ремнями и собрал волосы в небрежный хвост. Оба выглядели статно и блистательно. От обоих исходили холодные и недосягаемые волны, ведь один — известный своими жестокими порядками и военными достижениями полковник Снайдер, а второй — широко известный в узких кругах автор серии психологических трудов Асагири Ген, популярный менталист, способный охмурить любого, но никогда не нуждающийся в этом. Мужчины прошли к гаражу, где был припаркован черный, бронированный Мерседес-Бенз G-класса, сели в автомобиль и закинули свои сумки на задние сидения. Ген задремал, пока они ехали по утреннему лесу. Время — около девяти часов утра, солнце уже стоит достаточно высоко, а по голубому небу плывут многослойные облака, словно сахарная вата. Мимо мчатся знакомые деревья и редкие туристические стоянки с заправками. Проехав примерно три небольших населенных пункта, лес сменился на бесконечные поля, где под легкими дуновениями ветра колосья пшеницы слегка наклонялись, задевая соседние, и эта цепная реакция создавала ощущение золотых волн… Безумно красивые территории. Ген любил это. И любил своего водителя, держащего одной рукой кожаный руль, а другую руку положив на бортик открытого окна. В зубах была сигарета, а рядом развивались волосы, что были цветом, как и пейзаж за окном. Такие же пшеничные и блестящие. Блистательные. — Я люблю тебя, Стенли. — Я знаю. И снова стало холодно. «Дым табачный воздух выел. Комната — глава в крученыховском аде…» «Вспомни — за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил…» Ген положил свою жилистую руку на ногу водителя. Тот никак не отреагировал. Вообще. «Сегодня сидишь вот, сердце в железе…» Его сердце всегда было недоступно. Все слова были впустую. — Зачем ты предложил мне съехаться? — голос дрогнул. — Экономически выгодно. — Ты не нуждаешься в деньгах. Ты ведь не любишь меня, так зачем? Скажи мне. — Каждое утро теперь будешь с этого начинать? Ген опустил взгляд и убрал руку с ноги Стенли. — Ты правда меня не любишь? — Да. — А я знаю. — сквозь боль улыбнулся менталист, ожидая хотя бы какой-нибудь реакции. Неужели ты так легко откажешься даже от такой «экономически выгодной» сделки, Стенли? Ну же, останови меня… Что я говорю. — Может, нам стоит разъехаться? Оставшаяся поедка прошла абсолютно молча. Гена высадили там, где нужно, и даже не попрощавшись, уехали. Стэн уехал. И Ген снова остался один. … День прошёл так же, как и все остальные дни. Через три минуты должен подъехать Стенли, вот он ему сейчас всё и расскажет… конечно, Ген знал, что ему будет не интересно, и его любимый человек даже не постарается сделать заинтересованный в истории своего партнёра вид, но… вдруг лёд вновь тронется? Вдруг он хотя бы улыбнётся, расскажет в ответ о своём дне? Как прошла его сегодняшняя миссия, как он прострелил маленькую и пустую голову очередного нарушителя личного пространства своего руководителя? Ген уже ничего у него не просил. Он знал, что Стенли будет в любом случае просто молчать, а когда надоест нытьё под ухом — уйдёт на перекур или вовсе уедет из дома на сутки. «Как успокоишься — позвонишь.» И Ген никогда не знал, как надолго уезжает его сожитель. Никогда не знал — к кому? Ген интересовал своего элегантного и хладнокровного солдата исключительно как хороший любовник. Двухцветная голова всегда с удовольствием мелькала в районе его боксёров, а его тонкие, но подвижные и проворные руки всегда знали, как и куда нужно нажимать, чтобы вызвать фонтан эмоций и не только. Когда болтолог не лез со своими чувствами, то с ним было более, чем хорошо. Он мог и хорошо готовить, и убираться, и не был слишком требовательным. С ним можно было и помолчать, и поговорить. Но только не об их взвимоотношениях. Длинноногий и почти натуральный блондин всегда был рядом. Но в этот раз Стенли не заехал за ним. Ген выудил из кармана хаори свой телефон и набрал его номер. Гудки. Гудки и игнорирование вызова. Тихонько выругавшись, он не стал перезванивать, а просто вызвал такси и поехал домой. Пришлось отвалить немало денег таксисту, чтобы тот довез его до дома, в самую глухую часть леса. Но главное доехать. Скорее всего, Стенли уже дома. Единственное, на что он надеялся сейчас. Ген сидел в телефоне всю поездку, сосредоточившись на новых психологических статьях, связанных с психопатическими личностями, и старался как можно меньше думать о происходящем в его болящей голове. Иногда, точнее, всё чаще, хотелось бросить всё, уехать из этого домика, забыть о человеке, которого он ужасно любил, несмотря на холод. Но он не мог. Какого-то чёрта он не мог это сделать. И что-то ужасно щемило в груди. Что-то не так. Сегодня Стенли был слишком молчалив. Переступив порог светлого и деревянного домика Ген обнаружил абсолютную нетронутость. С утра ничего не изменилось. Стеклянная чашка из-под кофе стояла на мраморной столешнице, кровать осталась незаправленной и белое одеяло было покрыто ярко-оранжевыми лучами закатного солнца, сочащегося через панорамное окно, выводящее на стеклянный балкон. Стенли не было дома. Ноги подкосились и тело Гена всем весом обрушилось на несчастные колени, что с глухим стуком ударились о паркет. Взгляд совсем опустел, и Ген просидел на коленях минут 10, пока солнечные лучи не покинули кровать. Он не пришёл домой. Тогда где же он? — Брось. Наверное, опять просто уехал, ничего не сказав. Завтра нагуляется и вернётся. — Ген старался себя успокаивать, опробовал даже новую дыхательную технику, которая успокоила только тело. Разум остался возбуждённым и напуганным. Он не был разочарован — он знал, что его не любят. Может, даже принимал это. Но всё равно было тяжело. Тяжело быть с человеком, которого любишь. Любишь только ты. — Я ему не нужен. Я ему не нужен. Я ему не нужен. Хаха… … — Дым табачный воздух выел. Комната — глава в крученыховском аде. Вспомни — за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил. Руки твои… Казалось, что Ген сходил с ума. Потихоньку, медленно, но верно. Стихи Маяковского не выходили из головы и одна строчка никак не хотела выходить. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас. Дай простимся сейчас… Ген перевернулся на другой бок, подминая одеяло под себя, дотянулся до телефона на тумбочке. Итак, время - 3:46. Он набрал уже родной номер. Если не ответит — значит, конец. Хотя человек может спать в это время... «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.» Ну и иди ты к чёрту, Стенли Снайдер. … С того момента, как Стенли не вернулся домой — прошло 4 дня. Ген был опустошен, обижен, рассержен и просто на пределе. Ничего не смогло бы приободрить его, кроме появления своего сожителя на пороге. Но появлялся он только в кошмарах. Самым странным было то, что он дажн не забрал свои вещи. В корзине валялись грязные рубашки, водолазки и брюки, в коридоре стояли вторые, запасные берцы, в шкафу лежала целая куча патронов всех видов, которые только могут быть, лежала его форма и средства для бритья и укладки волос в косметичке. Даже презервативы из тумбочки не пропали. Тут в голову пришла мысль. Болезненная и отвратительная, но, может быть, сейчас Ген даже не ошибался. Лучше бы не ошибался. Асагири снова схватил телефон, с которого в течение всех этих четырех мучительнейших дней отсылал своему сожителю около пятидесяти сообщений с вопросами и проклятиями, клятвами, извинениями… но все было впустую. Он набрал номер руководителя Стенли — Ксено. У них были «особые отношения», о которых все знали. Знал и Ген. Потому и решил позвонить именно человеку, с которым ему изменял Стенли. Может быть, они были сейчас вместе. Ответа долго ждать не пришлось. — Алло. Ксено Хьюстон-Уингфилд? — голос не дрогнул и был спокоен. Молодец. Продолжай в том же духе, Асагири. — Да, на связи. Чем могу быть полезен вам, мистер…? — На той стороне звучал официально-улыбчиво-заигрывающий голос средней «высокости». — Асагири Ген. Хотел узнать насчёт одного вашего… подчинённого. — Приятно наконец возыметь возможность поговорить с вами, Асагири Ген. — Голос словно усмехнулся и ненадолго замолчал. Ксёно закинул одну ногу на другую, облокотился локтями на рабочий стол и продолжил. — Вообще, это конфиденциальная информация. Я не могу вам рассказать ровным счётом ничего, конечно, если вы не предоставите мне разрешение на мой допрос и изучение информации о моих подчинённых. Ген это понимал, но решил идти по стратегии злой мамашки, которой можно всё, по её скромному мнению. — Стенли Снайдер. Ваш снайпер. Где он? На той стороне трубки раздался едкий смешок. — Вы так прямолинейны, такого совсем не ожидаешь, когда посреди рабочего дня принимаешь звонок от известного менталиста. — Ксено снова закинул ногу на ногу, но уже в другом порядке. — Тогда я тоже буду прямолинеен. Приношу свои соболезнования, но, думаю, ваш друг больше не придёт к вам. Его застрелили ровно четыре дня назад. — Сквозь речь слышалась улыбка. Рука с телефоном поползла вниз вместе с её обладателем. Ген просто сполз вдоль стены, не найдя в себе силы, чтобы стоять. — Застрелили? Всё, что он смог из себя выдавить, не теряя голос и разум. Эта фраза повторилась эхом в его голове. — Застрелили. Ах, знали бы вы, какая там была великолепная сцена. Конечно, я дорожил своим сотрудником, но вы же и сами должны были понимать, если общались с ним достаточно близко… что работа могла унести его жизнь в любое мгновение. Застрелили. Шея Гена дёрнулась, а тело покрылось мурашками и заполнилось ощущением невесомости. Он больше ничего не слышал. Застрелили? Застрелили. Он мёртв. Так очевидно и просто. Все равно любовь моя — тяжкая гиря ведь — висит на тебе, куда ни бежала б. Звон. Звон у ушах, заглушающий всё. Всё. Он нажал на сброс вызова, не попрощавшись с учёным (что, скорее всего, вызвало у того ещё более едкий смешок) и просто стал пялиться в пустоту, пока его глаза затуманивались слезами. Они не стекали вниз, а просто собирались на глазах и мешали обзору. Хотя смотреть было и не на что. Просто конец. Конец всему. Конец. Не обретая рассудка после тяжелого осознания, Ген открыл дверь шкафчика, в котором лежал заряженный дежурный писолет и поднёс его сначала к виску, потом ко рту, к подбородку… но вскоре отложил пистолет. Он не хотел, чтобы осталось хоть что-то. Пусть пропадёт весь мир. С этими мыслями Ген в одном хаори вышел в гараж, притащил оттуда тяжелую канистру, полную бензина, и стал поливать им пол. Сначала весь пол в доме стал покрываться желтовато-радужной жидкостью, а потом и вся мебель, все шкафы, стол, балкон… Когда на дне канистры осталось буквально два-три литра — Гег вылил это на свою одежду с такими же пустыми глазами, но медленными и отточенными движениями, как будто готовился к этому моменту всю свою сознательную и несознательную жизнь. Последняя капля пришлась на волосы. Босыми ногами прошлёпав к балкону, он взял с круглого, стеклянного столика красную дежурную зажигалку, после чего подошел к мокрой кровати, которая тоже была облита бензином, и проехался пальцем по кремниевому колёсику, выпуская наружу всепоглощающий огонь. И пусть ничего не останется от них.