Мы, подкроватные монстры

      Чарли выливает остатки воды из бутылки себе на голову, отработанным движением зачесывает челку назад, падает спиной на стену, чтобы оформиться в самоуверенную позу, и ждет.       Пальцы нервно барабанят по бедру.       Когда из-за поворота показываются преследователи, легкая улыбка уже сияет на её губах. Это сбивает с толку, они замедляются. Их взгляды рыскают по округе: осматривают каждый миллиметр асфальта переулка, вглядываются в сочленения теней, скользят по мусорным контейнерам.       — Кого-то ищите?       Взгляды скрещиваются на Чарли, как вражеские мечи, как лазерные прицелы винтовок, вызывая нервные мурашки.       Преследователи целиком и полностью состоят из девчонок разной степени подростковости, но это не умоляет их смертоубийственной силы. Их арсенал состоит из острых, как копья, каблуков, боевого раскраса на лице, тяжелых сумок и полного презрения взгляда, предназначающегося мальчикам, которые думают, что они в их лиге, что на них когда-нибудь обратят внимание такие королевы.       Не спрашивайте, откуда Чарли это знает.       — Ты не Джеймс, — припечатывает самая высокая из них. Чарли мысленно дает ей прозвище Фанатка Номер Один.       Чарли приглаживает брови.       — С чего вы это взяли? Я вполне себе Джеймс.       — Да ты совсем на него не похож!       — Откуда ты можешь знать, похож я на Джеймса или нет? Я был Джеймсом всю жизнь. Ты, — Чарли скользит взглядом по её платью, — полагаю, ни дня.       Фанатка Номер Один кипит. Девочка чуть помладше кладет подрагивающую руку ей на плечо.       – Милли... послушай. Этот переулок... такой пугающий. Вдруг это... — она кидает на Чарли испуганный взгляд и привстает на цыпочки, чтобы прошептать Фанатке Номер Один на ухо слово, которое раздается в образовавшейся тишине, как выстрел, — ...насильник.       У Чарли отвисает челюсть. Девчонки собираются плотнее, как будто готовятся отразить атаку. Тяжёлые сумки, наполненные косметикой, сжимаются тонкими наманикюренными пальчиками, настолько же смертоносными, насколько нелепыми.       Из мусорного бака рядом с Чарли раздается кашель. Затем еще один.       Повисает тишина.       — ОА-А-А-А-А! — вдруг взвывает Чарли, подняв руки и скрючив пальцы, словно в паршивой пародии на Кощея. — Берегись! Сейчас я натравлю на вас свою армию... бомжей!!!       Девчонки взвизгивают то ли от отвращения, то ли от неожиданности, и разбегаются, когда Чарли начинает приближаться к ним устрашающей походкой.       Чарли слушает отдаляющийся стук каблуков, вытирает вспотевший лоб и устало оборачивается на мусорный бак:       — Вылезай.       Крышка тут же приподнимается: Джеймс осматривает окрестности.       — У-ушли?       Чарли закатывает глаза.       — Нет, в кармане у меня лежат. Отнесу их домой и положу в банку, чтобы в следующий раз угрожать тебе, когда ты снова будешь выпендриваться. Вылезай уже.       Джеймс выкарабкивается из мусорного контейнера, как кирпич, пытающийся всплыть. Чарли могла бы ему помочь, но, честно, ей за глаза хватает и одного младшего брата. Этот образец нужно отлить в золоте, отнести в музей и поставить там с табличкой: «Самое тупое существо на свете, все ещё живое по какой-то причине».       Джеймс подходит к ней и останавливается на расстоянии вытянутой руки, дрожа с ног до головы.       Чарли немного опускает плечи, выдыхает. И злится немного (немного) меньше.       — Ты что, испугался?       — Н-нет. Я просто... — его лицо вдруг искажается в страшной гримасе, скукоживается, как обданный горелкой фрукт. — Господи, как это отвратительно!!!! Я хочу вылезти из собственной кожи!! — он дрыгает плечами, словно по нему ползают насекомые.       От Джеймса – иначе не скажешь — разит. Его противный одеколон полностью сметен непередаваемой смесью гнили, гнили и гнили. Волосы и одежда в слизи. Выглядит он совершенно жалко и совершенно несчастно.       Чарли чувствует себя почти виновато. Это она сказала ему залезать в контейнер. Других вариантов не было, но все равно. Как он пойдет домой?       Да будь Джеймс трижды придурком, Чарли не мудак.       — Эй... Эй.       Джеймс поднимает глаза.       – Я не "Эй"!       Он что, сейчас расплачется? Ой-ой.       — Да... Не надумай себе ничего, ради бога, но мой дом здесь рядом. Я позвоню брату, он принесет простыню, мы накроем тебя и доведем дотуда. Там приведешь себя в порядок и уже потом отправишься домой. Нормально?       Джеймс шмыгает носом.       Чарли решает, что да.       

***

             Люциан вскарабкивается на диван, как скалолаз-покоритель вершин, и дергает Чарли за рукав. Чарли отрывается от домашки.       — А Джеймс пришел на мой день рождения?       Чарли фыркает и треплет Люциана по голове, за что получает возмущенные удары маленькими кулачками по ноге.       — Да-а-а, Люциан, он определенно пришел к тебе на день рождения и в качестве подарка принес много-много во-о-они.       Честно, их коридор теперь — зона фугасной атаки.       — Друзья есть друзья и неважно, что они воняют, — заявляет Люциан, смотря на Чарли большими-большими глазами.       Хотела бы Чарли все еще верить в такие вещи. В добро и простоту и в то, что ты получишь в жизни все, что захочешь.       Чернила скапливаются на кончике шариковой ручки и пачкают ее домашнее задание, размазываются по запястью, когда она немного сдвигается, чтобы обнять Люциана.       — Ага. Думаю, ты прав.       Волосы Люциана пушистые и свежие. Может, немного пахнут пылью.       — Э-эй, Лю-юциан...       Люциан настораживается.       — Что?       — Ты снова лазал под кровать искать монстра?       — Нет?       — Врешь!       Чарли падает назад, на диван, и тянет Люциана на себя. Они борются, борются и в воздух, как костровые искры, поднимается звонкий смех.       Когда они, растрепанные, лежат, греясь и дыша, и потолок смотрит на них разводами и следами от давно поклеенных и давно отвалившихся звёзд, Люциан едва слышно произносит в плечо Чарли:       — Я хотел подружиться с ним.       — М?       — С монстром.       Чарли молчит, перебирает локоны Люциана пальцами.       — Он, наверное, так одинок.       — Да, — Чарли выдыхает. — Да...       

***

             Когда Джеймс вваливается в гостиную два часа спустя, он выглядит, безусловно, лучше, но все еще каким-то не таким. И дело не в мятой рубашке навыпуск и старых спортивных штанах, найденных в шкафу комнаты отца Чарли. Но Чарли говорит себе, что это так, и, кивнув Джеймсу, скрывается на кухне.       Когда она возвращается обратно с двумя тарелками и парой столовых приборов в руках, Джеймс все еще там — стоит, уставившись на их маленький торт с потёкшей глазурью. Чарли не видит его лица, но почему-то думает, что на нем осуждение пополам с жалостью.       — Он может и выглядит не очень хорошо, но он безумно вкусный, — Чарли хочет прикусить себе язык. Ей вообще нет нужны перед ним оправдываться, почему она это делает? И почему он еще здесь?       Джеймс оборачивается на нее с удивлением, но, не дав задержаться ему на лице, он формирует новое выражение — такую знакомую Чарли безосновательную самоуверенность.       — Да, я знал это. Я умею узнавать вкус вещей, только лишь взглянув на них.       Взгляд Чарли кислый, как недоспелая клубника. Она ставит тарелки на стол и кладет рядом пару ложек и вилок. Ни на секунду не забывая, что Джеймс все ещё здесь, наблюдает за каждым ее действием, она все равно не ожидает услышать следующую его реплику.       — Ты сам его делал?       Чарли приходит в голову, что вопросы о других — это не то, что обычно делает Джеймс. Может, его укусила радиоактивная жижа, даровав супер способность не быть эгоманьяком? Погодите-ка, это же совершенно обычное человеческое свойство!       — Да. Сам.       — Круто.       Чарли кидает на Джеймса косой взгляд. Он держит руки в карманах и вообще очень напряжен. Может, ему все-таки нужно поговорить о мусорке?       Чарли жует внутреннюю сторону щеки. Спросить его «ты как?» кажется слишком личным, слишком нелогичным, и это злит так, что она чуть не сгибает вилку. Ну что за невозможный человек!       — О! Джеймс!       Раздается топот маленьких ног по ступеням и на Джеймса, как на вешалку, навешивается Люциан.       — Фу, Люциан, он же только что из помойки, — Чарли морщит нос.       Джеймс смотрит на нее так, будто сейчас укусит. Тем не менее, Люциана он держит крепко, но аккуратно. Против воли Чарли расплывается в кривой улыбке.       — Люциан, принесёшь стаканы?       — Конечно! — Люциан слезает с Джеймса с проворством обезьяны и тянет его за рукав. — Пойдём, пойдём, поможешь мне!       — Но... — Джеймс кидает потерянный взгляд на Чарли.       Верно.       — Ему пора, Люциан. У него наверняка есть очень важные дела. Не стоит его задерживать.       — Правда? Ты не останешься на мой день рождения? — опечаленно спрашивает Люциан.       — Я... — Джеймс снова смотрит на Чарли, на торт, затем сводит брови. Его фирменная глупая ухмылка расцветает на его губах. — Конечно, я останусь! Разве может быть что-то важнее, чем почтить своим присутствием праздник великого Люциана?       Чарли мрачнеет. Люциан, наоборот, светится.       — Правда? Ура!!       И Люциан тянет его на кухню за стаканами и третьим набором посуды.       Взгляды Чарли и Джеймса пересекаются и искрят, как ударившиеся в битве мечи.       

***

             Джеймс отделяет от своего куска торта кусочек поменьше и помещает его в рот, задумчиво жует.       Чарли следит за ним краем глаза на случай, если он, как это обычно бывает, попадет в неприятность: внезапно подавится или что-нибудь в этом роде. Но единственная странность, которая происходит с Джеймсом — это задержавшееся дольше, чем на секунду, задумчивое выражение.       — Ты яд пытаешься распробовать, или что? — мрачно уточняет Чарли.       — Это... вкусно?       Чарли мрачнеет еще больше.       — Почему ты так удивлен.       — Послушай, я не ем такую еду обычно!       — Ну да, тебе подают все на блюдечке с голубой каемочкой.       — Я...       — Эй! — Люциан встает на диване и указывает на них пальцами. — Я сегодня король, и я запрещаю ссориться!       Пока Люциан не видит, Джеймс нахально подмигивает Чарли. Что за идиот.       Джеймс встает, чтобы поклониться и предложить:       — А ваше королевское высочество не хочет пиццы?       — Пиццы! — глаза Люциана загораются. Он умоляюще смотрит на Чарли.       Они едят пиццу раз в миллион лет, и это большой праздник, но Чарли все равно не может избавиться от какого-то ощущения глубокой болящей воронки внутри нее.       Чарли смотрит на недоеденный торт и, прикрыв глаза и соорудив улыбку, дает отмашку. Джеймс не реагирует на ее испепеляющий взгляд, и они с Люцианом бегут наперегонки до телефона.       Чарли остается убирать посуду. Чарли остается вздыхать.       

***

             Когда они, наеденные, лежат на ковре, три коробки от разных пицц образуют на столе небольшую башню, а Люциан только пару минут назад перестал икать от газировки, Чарли почти чувствует себя спокойно. Почти.       Она поворачивает голову, чтобы увидеть, как ноги и руки Люциана оплетают Джеймса и что-то глубоко темное ворочается у нее внутри, как змея.       Чарли поднимается, накидывает куртку и выходит на улицу, чтобы прохлада выбила из нее все дурные мысли и эту мелочную ревность.       Город шумит. Редкие люди проходят мимо, ни разу не оборачиваясь назад и не видя сидящую на ступенях Чарли. Пахнет далекой жизнью, весной и приближающимися буднями. Скоро снова в школу. Скоро снова воевать.       Дверь позади скрипит, и на ступени рядом с Чарли падает тень.       — Сбегаешь втихаря?       – Я тебя искал.       Чарли запрокидывает голову.       Джеймс взъерошенный от игр с Люцианом. Он замерз лежать на полу, поэтому ему выдали старый растянутый свитер, на который он долго жаловался, что тот совершенно не подходил его стилю.       Чарли думает, что все ему подходит. И это почти робкое присутствие, несвойственное ему вчерашнему, ему любого другого дня.       Перевернутый, в лучах закатного солнца, золотящего контуры его волос, он похож на картину.       Джеймс ещё немного мнется, а потом присаживается рядом, ударяясь коленом о колено Чарли и тут же его отдергивая. Он достает из-за спины квадратную коробку размером с ладонь и, не глядя, протягивает Чарли.       — Вот.       — Что это? Подношение?       Это, наконец, заставляет Джеймса пересечься с ней взглядом. Его глаза сверкают, как глупая кипящая смола. Он тычет углом коробки в ребра Чарли, пытаясь то ли ранить, то ли защекотать.       — Эй-эй-эй!       Изо рта Чарли вырывается невольный смешок. Она вынуждена отобрать у Джеймса коробку, чтобы совсем не потерять честь.       — Ну? Ты откроешь? — Джеймс нетерпелив. Никак не может не потешить свое эго хотя бы пару секунд.       — Слушай... Если это какой-то твой розыгрыш...       — Что? Черт возьми, я пытаюсь тебя поблагодарить, ты, дерьмовый сталкер!       — Я не сталкер, это ты сталкер!       — Это ты!!       — Ты!!       Когда они заканчивают с препирательствами из-за странных взглядов, которые кидают на них соседи Чарли, Чарли, наконец, остается наедине с коробкой, теплыми ушами и учащенным сердцебиением.       Подарки — это ужасно, честное слово. Она бы предпочла жить в мире, где их не существует. Или в мире, где все они существуют только для Люциана.       Внутри коробки — умные часы. Безумно, наверное, дорогие, но Чарли проглатывает это, потому что Джеймс начинает говорить:       — Я заметил, что ты постоянно опаздываешь. У тебя слишком много дел, никогда никуда не успеваешь. Эта безделушка поможет тебе за всем уследить...       Джеймс неловко трет шею, а Чарли неловко шутит:       — Упрощаешь мне сталкерство?       — Ага! Так ты все-таки признаешь, что преследуешь меня, — восклицает Джеймс слишком громко, и Чарли вынуждена зажать ему рот рукой.       — Прекрати портить мою репутацию среди соседей, Джеймс.       Глаза Джеймса загораются, как небо во время восхода. Отвратительно.       Чарли тут же отпускает его. И на всякий случай стукает кулаком в плечо, глядя куда-то в место соединения лестничных плит.       Часы садятся на ее руку, будто были для нее созданы. Джеймс рассказывает, как подкупил доставщика пиццы, чтобы он заодно принес их из его дома, случайно выдавая то, что он собирался подарить ей их еще до своего сегодняшнего спасения.       Они сидят, соприкасаясь плечами, и дышат городом.       Пахнет далекой жизнью, весной и приближающимися буднями.       Скоро снова в школу. Скоро снова воевать.