Вдруг все это ошибка?

Когда это происходит, ты просто знаешь это, чувствуешь. Все становится тяжелее – дышать, ходить, существовать. Все вокруг давит, будто стены вот-вот схлопнутся, и раздавят тебя словно мошку; все мысли до единой занимает сильный страх. Страх не справиться, проиграть болезни, и снова взяться за лезвие. Страх сделать это слишком глубоко, истечь кровью, которую просто не захочется останавливать. Какая была бы глупая, но простая смерть. Эндрю ведь уже знает как это делается. Руки чешутся, их почти покалывает от желания взять уже хоть что-то острое, а воображение услужливо прокручивает непрекращающиеся картинки того, как под лезвием разойдется кожа, и из раны хлынет темная, густая кровь. Эндрю думает об этом до того часто, что физически ощущает отголоски такой желанной, правильной боли. Эндрю хмурится, с силой зажмуриваясь, лоб покрывается полосами морщин от одной, даже мимолетной мысли о том, сколько боли будет в глазах Нила, если он придет домой, и застанет его уже холодным, в луже крови. Мысли о смерти кажутся правильными и такими манящими только до тех пор, пока Эндрю не вспоминает о Ниле. И каждый раз не может понять, где именно произошла ошибка. Это Нил не должен был появляться в жизни Эндрю, или наоборот Эндрю в его? Возвращаясь домой, Нил первым делом заходил в спальню, чтобы поздороваться, и кратко поцеловать Эндрю в щеку, либо в макушку, смотря что в этот момент было доступно из-под одеяла. После чего неизменно направлялся в душ, заранее доставая из шкафа, и складывая на краю кровати два комплекта чистой домашней одежды. И если раньше нос Эндрю лишь щекотал еле ощутимый запах кондиционера для белья, то вместе с возвращением Нила в поле зрения, комната до краев заполнялась густым и очень ярким ароматом одного из «мужских» гелей для душа. Яркость этого запаха была почти тошнотворной, возникало желание тотчас убежать от него. Спрятаться от запаха, от только что вымытого, наверняка очень горячего и мягкого Нила, от кошек, от окружающего мира. Нахождение за спиной второго комплекта одежды ощутимо давило. Меньше всего сейчас хотелось вылезать из постели, и только мысль о душной, все еще заполненной горячим паром ванной, который наверняка обожжет кожу своим теплом, стоит только ей оголиться, вынудила Эндрю все же подняться на ноги. Нил учтиво не касался его, когда они встречались в дверях спальни, только бросал ему вслед короткий, полный любви и привычного беспокойства взгляд. Эндрю давился глотком боли каждый раз, когда случайно замечал это. Постоянно сонный, уставший, и вымотанный настолько, что из пересушенного горла не могло вырваться даже банальное «привет», он меньше всех заслуживал этот взгляд. Но Нилу как всегда было плевать на разумность выражаемых им чувств. Сколько бы Эндрю не пробыл в душе, возвращаясь слишком быстро, не в силах долго держать себя в вертикальном положении, или наоборот, почти засыпая под расслабляющими горячими струями воды, по возвращению в спальню его всегда ожидала постель, застеленная свежим постельным бельем, и пустые поверхности тумбочек, больше не заставленные чашками из-под чая. Как и всегда, только одна из них хранила внутри себя шоколадный пузырчатый ободок от какао, который каждое утро готовил ему Нил перед своим уходом. Все, на что был способен сам Эндрю, это закинуть пакетик чая, и залить его еле теплой водой, потому что ждать пока чайник полноценно закипит это слишком долго. Эндрю почти с легкостью выдыхал, больше не видя брошенных пустых коробок от печенья, упаковок от шоколада, и еще черт знает чего, что он запихивал в себя, не ощущая ни вкуса, ни морального удовлетворения от съеденного. Он убеждал себя, что ему плевать на бардак, и в какой-то степени так оно и было. Сил испытывать негативные эмоции по поводу невозможности убраться не было, но от порядка странным образом становилось чуть легче дышать. Будто на секунду появлялась надежда, что порядок навели не только в комнате, но и в его голове, что, конечно, было не так. Больше всего хотелось лечь в кровать, но было бы жаль пачкать ужином чистое белье, так что вместо этого Эндрю без сил валился на диван в гостиной, хотя, по сути, не сделал ничего, кроме того, что принял душ, и почистил зубы. Коробки всех имеющихся поблизости доставок страшно приелись, ровно, как и еда в них, но Эндрю было все равно. До тех пор, пока Нил не порывался вернуться к готовке домашней еды. Эндрю не был уверен, что его сильнее всего не устраивало – пропажа Нила на лишний час, даже если он буквально будет находиться в соседней комнате, или необходимость заниматься Нилу готовкой после и без того позднего возвращения домой. В любом случае, он хотел благодарить, хотел как и всегда хвалить чужие изумительные блюда, а не просто поглощать их с еще более пустым и не выражающим ничего лицом чем обычно. Эндрю никогда не спрашивает как прошел день, Нил не спрашивал того же взамен. Да и как объяснить, что в груди будто расползается черная, непроглядная тьма? И делает это до того быстро, что поглощает твои желания, убеждения и интересы, съедает тебя по кусочку, не оставляя ничего, кроме мысли что тебе стоило бы умереть. Потому что это единственное верное решение, потому что на большее ты просто не годишься, как бы ни старался. Когда становилось совсем тяжело, Эндрю крепко обнимал подушку Нила, прижимаясь к ней щекой, заменяя себе кислород чужим запахом. Когда это происходит, ты чувствуешь, будто играешь с болезнью наперегонки. Будто где-то над головой у тебя уже давно заведен таймер. И когда он закончится, ты сдашься. У тебя больше не останется сил сопротивляться, и тогда болезнь одержит верх. Страх того, что это неминуемо, что ты все равно ничего не можешь сделать, потому что все заранее предрешено, побуждает тебя закончить эту гонку раньше. Не дожидаться пока страдания оставят тебя без сил, не ждать пока сам встанешь на колени, и склонишь голову, потому что смирился с тем, что проиграл. Гораздо лучше сделать это самому. Убедить себя, что делаешь это исключительно по собственному желанию. Потому что смириться с враньем самому себе гораздо легче, чем смириться с мыслью, что болезнь, отравляющая твой мозг, с которой ты боролся месяцы, года, все же оказалась сильнее тебя. Иногда, задерживаясь до ночи, или просыпаясь рано утром в одиночестве, Нил находил Эндрю в ванной, сидящего на полу, прислонившись затылком к стене. Руки были безвольно вытянуты вдоль тела. Рядом, к счастью, не было ножа, и хотя повязки сняты, старые шрамы полностью целы, и не поранены ногтями. Но на лбу выступила испарина, дыхание тяжелое, со слишком долгими паузами перед очередным вдохом, глаза закрыты, а сознание затуманено, и кружится голова. Нил брал руку Эндрю, и прикладывал ее к своей шее, накрывая своими пальцами, и постепенно сжимая все сильнее. Руки делали как раз то, что хотели, то, что было правильно, но это почему-то не производило желаемого эффекта, дышалось все еще слишком легко. Это вынуждало Эндрю открыть глаза, чтобы посмотреть, что идет не так. Они ничего не говорили друг другу ни в тот самый момент, ни после него, но Эндрю приходил в себя мгновенно. Запуская кошек на ночь в комнату, Нил всегда шел к кровати слишком медленно по меркам кошачьего мира, так что его пустующее место каждый раз оказывалось занято ими гораздо раньше. Эндрю приходилось сдвигать их в сторону, а Нил, ложась в кровать, позволял Эндрю улечься на себе подобно одному большому коту. Попытка лечь на чужое плечо, или разрешить обнять себя со спины, почему-то заставляла ощущать себя чересчур уязвимым, раскисшим. Даже если так оно и есть, это все равно оставалось неприятным. Собственное тело казалось слишком тяжелым, по меньшей мере свинцовым. Эндрю несколько раз порывался спросить не тяжело ли Нилу, но так и не смог. Или просто не захотел. Но придавливая к кровати своим весом, имея возможность слышать, как гулко бьется чужое сердце, а под кожей бурлит кровь, Эндрю чувствует, что укутан в слово «дом», чьим живым воплощением является Нил. Грудь сразу затапливает теплом, а с легких будто снимаются оковы, стеснявшие их на протяжении всего дня. Засыпая, Эндрю всегда думал про то утро, которое сможет назвать действительно добрым, и когда у него хватит сил прошептать еще сонному Нилу «люблю тебя». Выражая этими двумя словами всю накопленную благодарность за заботу и поддержку, и одновременно с ней неприязнь, потому что уверен, что никогда ничего из этого не заслуживал, и заслужить не сможет. Ответом, как и всегда, послужит медленный и тягучий поцелуй.