Nothing

К этому телу трудно привыкнуть, но я могу это сделать. Шаг за шагом. Вперёд. Это ведь не впервые верно? Всё в порядке. Я не нервничаю, потому что ничего не чувствую. Я ступаю шаг за шагом, и земля под моими ногами приветствует меня предсмертной песней – этот звук разносится по всей Татарасуне и бьёт уязвимостью по земле Электро Архонта. Такого глупого и наивного Электро Архонта, что, если бы я рассмеялся ядом ей в лицо, она бы никогда не смогла дать мне сдачи. (Все мы тут ради того, чтобы посмеяться над глупцами. В конце концов, именно так пишется история.) Татарасуна – это кольцо из зубов, омытых плевками океана. Татарасуна – это чувство сконцентрированной, сырой энергии электро, пульсирующей на кончиках пальцев. Татарасуна – это возможности. Это будущее. И я собираюсь выжать из этого будущего всё, что смогу. Поэтому я приветливо щурю глаза, мои мышцы изгибаются в хищной улыбке, лукавой, не скрывающей ядовитое, цветочное очарование этой природой. (Я никогда не любил Инадзуму, но иногда приходится лукавить. Всё во имя Царицы, так ведь?) Поэтому я улыбаюсь, пробегаясь равнодушным взглядом по фигурами людей, слишком занятых, чтобы встретить своего гостя должным образом. Люди слишком простые, чтобы жить. Люди слишком простые, чтобы умереть. И мне правда нет до этого дела. (Никогда не было?) Не всегда. По крайней мере, этот молодой парень, очень нервно шагающий ко мне, выглядит почтительным. Он улыбается, теребит лоскуты одежды, когда предлагает отнести сумки в подготовленную для меня комнату, и именно тогда… Именно тогда я увидел тебя. Не то чтобы в тот момент мне не было всё равно – не думай о себе слишком много, мне было абсолютно всё равно. Было всё равно на блестящее электричество твоей косы, слишком божественной, чтобы принадлежать обычному человеку, слишком похожей на сгущающиеся тучи на горизонте того дня, тучи, которые могли бы навсегда повиснуть на Татарасуне, задержись я там на день подольше. Ведь я видел тебя. И я думал, что Электро Архонт слишком неаккуратно спустился с небес, чтобы проследить за работой несчастной фабрики. Именно тогда я не придал этому значения – ведь ты не мог быть богом. (В тот момент. Но кого это волнует?) Поэтому, когда азур твоих глубоких океанских глаз встретил непроницаемый гранат моего сухого подобия на взгляд, я отвёл глаза, предпочитая забыть обо всем, что произошло в эти секунды. Ведь ты не был ничем. Ты не был богом. Ты был мальчиком, который смотрел на меня со смесью наивной, детской нежности, от которой меня могло бы вывернуть – но не выворачивало – и интереса, который я встречал в каждом первом взгляде, обращенном ко мне. Именно поэтому я промолчал и отвёл глаза. Именно поэтому я не обратил в тот момент на тебя внимание. И всё же, в моей голове теплился план, как сделать это в ближайшее время. (И всё же, вырывать сердце того парня, на которого ты смотрел такими влюбенными глазами, было чертовски приятно.) Ты был почти нежным, почти наивным, и отрывать от тебя кусочек за кусочком – листик за листиком от цветущего бутона, пока стебель не подкосит от собственной лёгкости и незначимости – было так абсолютно приятно, потому что в тот момент ты был мальчиком, не богом. И, когда ты переступил порог Снежного Дворца, я оказался очарован. Очарован твоим прошлым, которое произносили эти искусственные губы. (Из чего они были сделаны? Знал ли ты, как Архонт создал тебя? Почему ты не хотел этим делиться? В конце концов, мы преследовали общую цель.) Очарован движениями твоих биомеханических конечностей, слишком живых, чтобы принадлежать простой кукле, но недостаточно, чтобы быть настоящим человеком. Поэтому я занялся твоим изучением. Потому что ты никогда не был человеком. Ты никогда не был даже подобием человека – ты был сосудом, потрясающим сосудом для сознания Архонта, и сила, которую она в тебя вложила, была соотносима с силой бога. Ты никогда не был человеком – и всё же, ты думал, кровь пульсировала под твоей кожей с подобной человеку силой, ты моргал, ты улыбался и злился, ты мог бы заплакать, когда я касался твоей спины в своих экспериментах. Ты никогда не был человеком, потому что, несмотря на все это, у тебя никогда не было настоящего сердца. Когда я сказал это тебе, ты отвёл взгляд, в котором мелькало некоторое подобие разочарования. Проблеск понимания в затерявшейся бесконечности, льющейся через край твоих глаз озером чистой ненависти к этому миру. (Я бы никогда не подумал, что ты можешь ненавидеть меня. Ты не мог ненавидеть меня.) Ты не мог ненавидеть меня. Не мог, поэтому не сделал ничего, когда я отрезал блестящую силой электро косу, не сказал ничего, когда я хмурил брови, держа в руках потемневшие, совершенно обычные пряди волос, твой безучастный взгляд скользил по ней, когда она тускнела и магия твоей матери покидала её. Ты не был человеком – я говорил тебе это так часто, что ты поверил в мои слова. Ты поверил в мои идеи. Ты не боялся, когда мои пальцы скользили по твоей голой спине – все ещё слишком теплой, чтобы быть куклой. Но ты никогда не был и не станешь человеком. (Пускай ты никогда не пытался мне это доказать.) Мои пальцы скользили по твоей спине с болезненной нежностью, и это всегда было просто экспериментом. Швы на твоих ногах почти зажили, но я не был достаточно смел, чтобы коснуться их. Я мог лишь почувствовать за рёбрами гнилое, жгучее, выворачивающее уже давно разложившиеся в собственном яде лёгкие, желание коснуться губами твоего затылка – Я помнил те книги по психологии, которыми меня заваливали в академии, и, смотря на шею всё того же юноши, которого я встретил на Татарасуне, я не мог удержаться, чтобы просто проверить. (Это всегда было просто экспериментом.) И ты ответил мне. Твой ответ был почти робким, но я не чувствовал в нем и тени нежности. (Должно ли было оно смутить меня? В тот момент я не думал об этом.) В тот момент я не думал об этом, когда твоя слюна капала с подбородка, а тело мягко поддавалось любой фиксации – даже на операционном столе, даже с разорванными швами на ногах, даже с одеждой – её лёгким отсутствием на белой коже, заляпанной кровью. Именно тогда у тебя было лицо бога, и именно тогда я решил, что ради бессмертного огня в твоих тусклых глазах, блестящих фантомным воспоминанием о мире за Тенью Вечности, я готов сделать тебя богом. Идея – молитва, жертвоприношение, сосредоточенное в моем весёлом взгляде – была воспринята Царицей положительно. Это могло бы стать подарком на нашу свадьбу, которой никогда не суждено было случиться – и всё же, когда тот молодой рыжий предвестник ляпнул что-то на эту тему, я думал о ней с удовольствием. Но не более чем с удовольствием – ведь ты был куклой, а не человеком. И ты никогда не стоил моей клятвы. Понимаешь? Ты никогда не был чем-то большим, чем научным интересом. (И спал ты в моей кровати, вжавшись в мою шею, лишь потому что эксперимент требовал того.) (Потому что я не был готов признать, что это была моя прихоть – ты был предвестником, но в первую очередь ты всегда был просто подопытным. И мне никогда не было до тебя настоящего дела.) Я чувствовал маниакальный восторг от того, с каким желанием и яркостью ты воспринял мою идею. Ведь гнозис электро Архонта это всё, о чем ты когда либо мечтал, верно? Я мог исполнить твоё желание. Это было подарком на нашу несуществующую свадьбу, которую ты, наверняка, воображал в своей голове. В тот момент ты был богом. Божественность скользила электричеством по твоим губам, хаотичным всплескам рук, когда ты дергал кончиками биомеханических пальцев, показывая мне все мелочи в чертеже своего костюма, который я тебе любезно предоставил. В тот момент ты был богом. И как я мог отказать божеству, созданному моими руками? Это так било по моему самолюбию. Я заигрался, я должен был это признать. Потому что тебя создал я. Это сделал я, а не Электро Архонт, которую ты с ядом в глазах и укором на губах называл матерью, и не Небесный Порядок, предопределяющий судьбы всех в этом мире. Но ты не был человеком – и это не помешало тебе стать богом. Стать богом моими руками. В тот момент ты впервые поцеловал меня первым. И я почувствовал отвращение, которого не чувствовал больше сотни лет. Прекрасное отвращение, сравнимое с моим увлечением и в процентном соотношении его пересиливающее. Ты был куклой, созданной, чтобы стать богом моими руками. Но без меня ты по-прежнему не стоил всего, о чем мог думать – но о чем ты мог думать? Я выбил из твоей головы все неправильные мысли. И этот жест предрешил всё, что случилось. Что случилось? Я был так разочарован. Я был напуган, я был отвращен, я был подавлен, я был вдохновлен. (Я был?) Это было иррациональным ужасом, выраженном в нервно смехе каждый проклятый раз, когда я прокручивал в голове донос фатуйца о том, что миссия провалена. Это превратилось в осознанный гнев, когда я вогнал разочаровавшему меня гонцу скальпель в шею. Это потухло воспоминанием о голубом огне, которым я находил твои глаза. В конце концов, ты всегда разочаровывал меня. Слишком большой потенциал для кого-то настолько жалкого. Твоё падение – просто доказательство того, что без меня ты был ничем, правильно? Я просто… заигрался. Ты был куклой – и это даже не метафорическое сравнение. Ты не мог быть самостоятельным ни секунды своего существования, поэтому твое поражение не было чем-то удивительным. По своей природе ты был создан, чтобы тобой управлял кто-то другой. И я просто заигрался, когда дал тебе волю. (Я просто разорвал тело гонца по всему своему кабинету в истеричном приступе плача-смеха-плача-смеха.) Ты был грязью. И я никогда не чувствовал к тебе ничего. Я никогда не чувствовал ничего. Я не чувствую ничего. Я думаю о тебе. И я не чувствую… ничего. Я вспоминаю о тебе каждый день, и я не чувствую ничего. (Я вижу твоё лицо в выражении глаз мальчика в синем наряде с позолоченной шляпой, и я не чувствую ничего.) Я не чувствую ничего. Я никогда не чувствовал ничего. (К тебе?) Ты был жалок. (Я был очарован.) И я никогда не любил тебя. (Ты не любил меня сильнее.) … Я бы хотел поцеловать тебя ещё раз. (Но почему я не могу вспомнить твое имя?)