О, Москва, моя Москва

      – Дазай, ты все вещи свои собрал? – интересуется Доппо из другого конца комнаты, наконец, застёгивая свой чемодан после того, как проверил все свои вещи три раза, точно следуя списку.       – Собрал, собрал. – довольно лепечет Дазай, развалившись на заправленной постели. Собирать ему особо нечего, так что он решил просто развалиться на своей кровати, на которой он ни разу не спал, и с упоением наблюдать за сборами любимого очкарика. Он, на самом деле, и не разбирал их по приезде. Достал, разве что, футболку и домашние штаны из чемодана, чтобы переодеться с дороги, остальные же аккуратно сложенные вещи, так и остались нетронутыми.       Это был их последний день в Москве. Они прибыли сюда в командировку два дня назад по одному особо важному поручению, которое было выполнено ещё в первый день. Оставшиеся два дня парни решили провести как отпуск: прогуляться по улицам, посетить центр и полюбоваться Красной площадью и Кремлём. Москва – огромный город миллионник и обойти все его достопримечательности за два дня просто невозможно, но Дазай с Куникидой и не собирались. Было достаточно простых прогулок в скверах, парках и красивых улицах столицы, которая только-только встретила Новый год.       Москва так же удивляет своим метрополитеном, раскинувшемся под всем огромным городом и даже достигшим пригорода. Некоторые станции не отличаются чем-то особенным, другие же выглядели подобно произведению искусства: расписные потолки или мозаики, невероятные колонны или статуи прославленных людей, некоторым из которых посвятили целые остановки, будь то Чеховская или Достоевская. Невероятно, правда ориентироваться туристам сложновато, но упускать из-за этого возможность посмотреть на Москву и с другой её стороны – абсурд. Именно поэтому Куникида и Дазай спускаются по эскалатору в самые глубины метро. Осаму прижимается спиной к груди идеалиста, а тот в свою очередь, лишь кладёт одну руку на чужое плечо, придерживая. Поезд приезжает, народу слишком много, все толкаются, напирают, заставляя протиснуться в самую глубь вагона, дабы просто не быть затоптанным.       – Иди сюда. – Куникида держит Дазая за рукав и тянет на себя, прижимается спиной к закрытым дверям вагона и прижимает паренька к себе, обнимая того за плечи, пока из открытых дверей напротив продолжает наваливаться народ.       – Как мило, Доппо. – тихо смеётся Дазай, обнимая Куникиду в ответ за талию, а носом утыкается прохладную щёку, слабо потираясь. Вот-вот замурлычет от радости нахождения рядом любимого человека, чувства к которому с каждой секундой, кажется, только крепчают. Они ни разу серьёзно не говорили об этом, не признавались друг другу, но это никак не мешало ластиться, обниматься и целоваться у всех на глазах. Доппо всегда хмурится, краснеет и уводит взгляд, пока Дазай смеётся, обнимает крепче и оставляет очередной поцелуй на мягкой щеке. Удивительно это всё.       – Не ёрничай. – хмурится Доппо, заканчивая изучать карту метро на стене и опуская голову, соприкасаясь носами с Дазаем. Румянец предательски выступает на щеках, а Осаму только в радость сцеловывать его и нежится в чужих сильных руках, что так крепко держат его у себя, робко поглаживая, чтобы этот балбес ненароком никого не задел или не упал при очередном кочке.       – Милашка. – шатен наклоняет голову и прижимается к плечу Куникиды, пошатываясь от тряски вагона. Идеалист лишь тяжело вздыхает, крепче прижимая к себе Осаму, следя за их перемещением, что показано на табло над дверью выхода.       Вот и их остановка. Протиснувшись сквозь толпу и преодолев пару переходов, детективы выходят прямиком к Красной площади. Выглядит завораживающе – высокие стены из красного кирпича, которым не видно конца, верхушки изумительных зданий, отливающие блеском в лучах закатного солнца, и высокие башни кремля.       – Идём? – уточняет Доппо, натягивая на руки кожаные перчатки, а после протягивая одну из ладоней Осаму как приглашение на прогулку.       – Идём, мой хороший! – и лучезарная улыбка – лучшее подтверждение тому, что с ним Дазай готов отправиться хоть на край света.       Небольшие снежинки кружат в воздухе, откуда-то доносится музыка, мимо проходят экскурсии, но самое интересное дальше.       – Почему тут такая толпа? – интересуется Дазай, смотря в сторону собравшихся людей, неспешно идя рядом с блондином, что крепко держит его холодную ладонь в своей, прогуливаясь по Александровскому саду. Он больше, чем уверен, что ответ на этот вопрос у Куникиды найдётся.       – Там, если я не ошибаюсь, находится вечный огонь – память о погибших во время Великой Отечественной войны тысяча девятьсот сорок первого – тысяча девятьсот сорок пятого. Многие сюда приходят почтить героев и посмотреть на почётный караул, что сменяется два раза в день. – рассказывает Куникида, осматривая всю толпу. Он читал о Москве, когда только пришёл приказ об их командировке сюда. Он не был уверен, что им удастся выбраться и прогуляться по прославленному месту, но узнать о достопримечательностях этого города хотелось. Хотелось так же посвятить в культуру и Дазая, что пусть и не особо увлекался историей и подобными вещами, но с интересом слушал всё, что рассказывал ему Куникида, рассматривая всё, что только можно было рассмотреть. Всё же, с Куникидой и экскурсовод никакой не нужен.       Но эта "экскурсия" не затянулась очень надолго, потому что пройдя немногим дальше, парни попадают на ярмарку, которую устраивают тут каждый год. Глаза просто разбегаются от ярких огней, гирлянд, бенгальских огней в руках прохожих и их улыбок.       – А говорят, что русские не улыбаются. – удивляется Дазай, осматривая прохожих. В этот момент был разрушен первый стереотип, когда помимо ярких ламп в глаза бросаются яркие и тёплые улыбки прохожих, что смеются, обнимаются, фотографируются, поздравляют друг друга с праздником, будучи абсолютно незнакомыми, покупают друг другу сладкую выпечку и небольшие сувениры. Для верующего в стереотипы туриста это выглядит действительно как чудо.       – Сейчас праздники, вот и улыбаются. – пожимает плечами Доппо, поправляя очки на переносице и рассматривая окружающие их здания.       – Есть у меня один знакомый родом отсюда. Тот ещё тип. – Дазай строит некое подобие отвращения, а в ответ на вопросительный взгляд лишь качает головой, ведя Доппо дальше по площади. Надо будет сфотографироваться здесь, а потом прислать Достоевскому открытку с какой-нибудь язвительной надписью и его фотографией на главной площади страны. Жаль, что сейчас нельзя полюбоваться всей красотой праздничных украшений из-за слишком раннего времени. Наверняка вечером это всё смотрится куда более эффектно.       – Куникидушка, давай прогуляемся ещё где-нибудь, а когда стемнеет, то вернёмся сюда? Думаю, нам стоит посмотреть как горит ёлка и все эти украшения. – предлагает Дазай, хлопая глазками, выжидающе смотря на Доппо, что, задумавшись, по привычке открывает блокнот, сверяясь со временем.       – Хорошо. Куда сейчас ты хочешь сходить?       – Давай где-нибудь перекусим? – отличный предлог, чтобы скоротать время в тёплом и уютном месте, а не на жутком морозе под снегом.       – Как скажешь. – Куникида не против, так даже будет лучше, и голодные ходить не будут и отогреются.       Доппо ведёт Осаму в сторону, только крепче сжимая чужую ладонь в своей. Они проходят мимо людей, чуть жмурятся от яркого солнца, постепенно двигающегося в сторону горизонта и окрашивающего яркое лазурное небо в приятный золотой оттенок, что блеском опускается на купола собора Василия Блаженного, на его кресты и кремлёвские звёзды, что сверкают даже днём. Куникида не может налюбоваться красотой этого города, что так отличается от их родной Йокогамы. Он ведёт Дазая по небольшой улочке, где над их головами раскинулись гирлянды, уходящие вглубь улицы. Выглядит завораживающе, наверняка ночью это выглядит ещё краше. Надо будет обязательно пройтись тут ещё раз, когда они будут возвращаться на ярмарку вечером. Доппо не забудет написать это в идеале, когда они доберутся до какого-нибудь тёплого места, а пока он будет продолжать рассказ об этом городе, который в скором времени им придётся покинуть. Куникида рассказывает о том соборе на Красной площади, о мавзолее, в целом о Москве и её истории. Дазай не смотрит на здания вокруг, не смотрит на достопримечательности, ведь человек рядом куда красивее живописной архитектуры столицы. Не Москва заставляет его улыбаться и неловко краснеть, не она заставляет его смеяться и чувствовать себя свободным, содрогаясь от холода улицы. Это всё Куникида – его любимый очкарик с зелёным блокнотом, что с таким упоением рассказывает о том, что успел вычитать до прилёта сюда. От чего-то это кажется таким обыденным, таким родным, что Дазай не прячет своей улыбки за шарфом, он переплетает их пальцы и идёт, едва касаясь своим плечом плеча идеалиста. Что ж, Москва, можно признать, что ты надолго засела в сердцах японских туристов.       Одна улица пересекается другой, один поворот скрывает следующий, уводя прохожих в переулок-другой. Детективы решают разбираться с выбором пристанища по ходу дела, потому и уделяют внимание вывескам, хоть и большинство из них они прочитать не в силах. Тяжело выбирать кафе или ресторан, когда здешнего языка не понимает ни один из вас. Тем не менее, выбор падает на небольшой ресторанчик, выполненный в корейском стиле. Людей, благо, не так уж и много, хотя в очереди постоять приходится, и пока Дазай вешает куртки, Доппо занимает места, принимаясь изучать меню, оставленное на столе. В скором времени к нему присоединяется и Дазай, присаживаясь к идеалисту вплотную, лениво водя взглядом по тексту и картинкам. Честно, ему было абсолютно плевать на то, что они будут есть и пить, ведь сейчас для него главное сейчас отогреться и быть рядом с Куникидой, что с такой серьёзной моськой смотрит на меню.       – Какой же ты всё же милый. – Осаму улыбается, льнёт к чужому плечу и подмечает слабый румянец, который Куникида так старательно игнорирует, выдыхая в ответ на чужую шалость. Сколько бы времени не прошло, он будет краснеть от каждого поцелуя, ласкового слова от того, кто так мил его сердцу.       – Что ты будешь? – спокойным тоном спрашивает Куникида, переворачивая страницы, опуская взгляд на Дазая, по которому было видно, что меню его почти что не интересует.       – Тебя. – Осаму издевается, довольно усмехаясь на свою шалость, на которую Доппо многострадальчески закатывает свои глаза.       – А из меню? – поднимая одну бровь, уточняет идеалист. Дазай фыркает, почти сразу же выбирая то, чего ему сейчас хочется. Куникида запоминает, подзывает официанта и озвучивает их скромный заказ. Официант кивает, вновь проговаривая заказ, уточняя, всё ли правильно он записал. Да, всё верно: два корн-дога и небольшой сет из курицы с соусом. Не сказать, что это много, но как хороший перекус сойдёт.       Заказ приносят довольно быстро, оставляя на столе тарелки и палочки, желая приятного аппетита.       – Ну-ка, Доппо, попробуй. – Дазай поднимает корн-дог, подставляя под него руку, чтобы ничего не упало и не запачкало их одежду.       – Осаму, ты ведь не серьёзно… – Куникида смотрит на Осаму и словно не верит, что намерения того накормить его действительно серьёзны. Очередное ребячество.       – Я всё ещё жду. – мурлычет Дазай, ближе поднося лакомство к чужому рту, смотря за тем, как быстро краснеют чужие щёки, а глаза то и дело бегают по лицу Осаму, понимая, что это всё не шутка. Доппо, борясь со всем своим смущением, откусывает немного от протянутого корн-дога, видя чуть ли не самую счастливую улыбку Дазая. Они уже давно не дети, а он радуется такой мелочи – друга покормил, так ещё и бонусом его в краску вогнал. Ну что за очаровашка?       – Ты знал, что ты ужасно милый, когда смущаешься? – после этих слов Дазай и сам откусывает корн-дог, с неким садистским удовольствием наблюдая за Куникидой, что смущается лишь сильнее, открывая палочки и ломая их. Нет, Доппо точно рано или поздно просто сгорит со стыда, разгоревшись той самой краской, что печёт щёки и отдаётся тяжестью сердца.       – Нет, не знал, но отныне буду учитывать этот факт. – Доппо удобнее берёт палочки, только собираясь взять кусочек курицы в соусе, как ему снова протягивают корн-дог с такой милой и безобидной улыбкой, что и противиться не хочется.       – Осаму, я и сам поесть в состоянии. – Куникида слабо улыбается, слушая протест.       – Нет, нет! Я хочу за тобой поухаживать, так что и не думай противиться!       – Я бы предпочёл другие ухаживания, раз уж ты об этом.       – Ну-ка, просвети. – Дазай опускает угощение, с вниманием смотря в светлые глаза, которые Доппо прячет, поворачивая голову в сторону, всё же беря курицу и отправляя её в рот, обдумывая слова. А серьёзно, что же понравилось бы Куникиде, как ухаживание?       – Чтобы на работе мне не мешали и мой идеал не таскали. – Куникида, на самом деле, и сам не знает, какого вида ухаживания ему бы понравились. Было бы ему приятно, если бы Дазай подарил ему цветы или конфеты? Сводил бы в кафе или ресторан вечером, а после проводил бы до дома? Куникида бы точно пригласил бы его к себе в столь поздний час после свидания, чтобы тому не приходилось возвращаться домой в ночи. А ведь по идеалисту и не скажешь, что в душе он романтик, однако, подобного рода мелочи действительно смогут отыскать заветное место в его сердце.       – Да уж, Доппо, – Дазай вздыхает, покачивая головой, – так себе ухаживания. Придётся тебе показать, что действительно значит ухаживать за кем-то.       Куникида лишь смотрит на Дазая рядом, что находится так близко, заглядывает в глаза и улыбается, заставляя зардеться и улыбнуться в ответ. Вопрос так и вертится на языке, мол, серьёзно покажешь? Правда будешь ухаживать? Даже звучит это как-то неуместно, как-то странно по отношению к ним двоим, однако это действительно не мешает Дазаю размышлять над планом своих действий, пока Доппо лишь неловко улыбается, отправляя в рот очередной кусочек курицы по-корейски.       – Дазай, попробуй. – Куникида берёт один небольшой кусочек курицы в какой-то панировке, макает его в соус и аккуратно подносит его к лицу Дазая, что тихо смеётся.       – Моими же ходами идёшь, Доппо?       – А ты против?       – Ничуть! – Дазай всё так же посмеивается, но угощение принимает, довольно потягиваясь и укладываясь на плечо блондина, потираясь о неё щекой. Боже, будь возможность, Доппо бы точно сфотографировал бы эту картину: то, как он сидит на этом диванчике, закинув ногу на ногу, пока Осаму льнёт к нему ближе, прижимаясь своим боком, плечом, виском, что-то довольно мурча себе под нос. Ещё немного и Куникида точно растает прямо тут.       – Ещё кусочек?       – Не откажусь.

***

      По мере того, как небесное светило постепенно уходит за горизонт, уступая своё место ночи, город зажигает свои огни. Фонари длинными лентами света уходят в даль, указывая путь машинам на шоссе, яркие вывески светят на каждом углу, переливаясь всеми возможными цветами, а праздничные гирлянды никак не позволяют атмосфере праздника покинуть сердца людей.       Они идут, вновь взявшись за руки, разглядывая огни города, который никогда не спит. Шум улиц за эти пару дней стал привычным, хотя по приезде, признаются парни честно, испытывали дискомфорт от этого вечного шума столицы. Однако сейчас обыденный рёв машин, деловых разговоров по телефону и редких бесед, Москва наполняется смехом, радостными возгласами, песнями и музыкой, разогревающей и подогревающей внутри желание подпевать, не зная слов.       – Боже, Доппо, смотри! Мама, как красиво! – Дазай тычет пальцем на настил из ярких лампочек, под которым они проходили днём, и не может сдержать своего восторга от вида свергающих над головой гирлянд, что словно заменяют звёздное небо во времена жуткой непогоды. Так странно видеть столько счастья на лице бывшего искусного убийцы и шишки Портовой мафии от вида одних лишь лампочек, растянутых над головой.       – Согласен. – Куникида чуть поднимает голову, поправляя свободной рукой шарф, рассматривая эту местную достопримечательность, что оседает невероятным трепетом где-то в районе груди, ровно такой же, какой и вызывает у него Осаму, тянущий его вглубь улицы за руку, словно ребёнок, впервые увидевший эту красоту.       – Стой, стой, ты обязан меня сфотографировать. – Дазай поднимает свои глаза на Куникиду, едва-едва покусывает обветренную губу, пока Доппо, кажется, совсем окоченел на этом морозе, иначе, почему же он просто стоит, не двигаясь? Залюбовался. Кто ж знал, что в глазах этого очарования так будут сверкать эти огни над их головами? Точно вселенная вдруг сократилась в миллиарды раз вплоть до этих самых глаз, смотрящих с таким обожанием, что сердце невольно щемит, а щёки колет ни от какого не от холода.       – Нет, лучше вместе сфотографируемся! – Доппо даже не успевает возразить, пока как Дазай уже ищет взглядом добровольцев, готовых помочь иностранцам и как только находит подходящую кандидатуру, уверенно шагает в нужную сторону, вылавливая людей.       – Sorry! (Извините!) – восклицает Осаму, направляясь к двум девушкам, которым посчастливилось пройти мимо. – Could you take a picture of us? (Не могли бы вы сфотографировать нас?) – Дазай мило улыбается, кивая в сторону Куникиды, что стоит за его спиной, сложив руки на груди, пока девушки, переглянувшись, тихо засмеялись.       – No problem. (Нет проблем.) – девушка отдаёт пакеты своей подруге и берёт протянутый Дазаем телефон, с улыбкой наблюдая, как этот милый паренёк отскакивает к своему другу, что-то довольно говоря на своём языке.       – What's your name? (Как вас зовут?) – настраивая камеру, спрашивает девушка, через экран наблюдая за парнями, один из которых, тот что выше и в очках, неловко препирается и переминается с ноги на ногу под смех второго.       – My name is Dazai, and this charmer's name is Kunikida. (Меня зовут Дазай, а этого очаровашку зовут Куникида.) – Дазай указывает пальцем на Доппо, что качает головой, говоря что-то на подобии "Nice to meet you", что переводится как "Приятно познакомиться". Девчонки усмехаются, замечая лёгкое смущение со стороны названного очаровашки Куникиды.       – Is this your first time in Russia? (Вы первый раз в России?) – к разговору подключается вторая девушка, которая только заглядывает через плечо первой, что делает пару фотографий на пробу, пока Дазай что-то щебечет Куникиде на своём языке, вроде как, прося встать красивее или, хотя бы, улыбнуться.       – Yep. (Да.) – Осаму встаёт сбоку Доппо, аккуратно берёт его под руку и улыбается так ярко, словно он готов прямо сейчас затмить своей улыбкой все эти гирлянды. Куникида видит это, выдыхает и сам улыбается, смотря в камеру.       – Милашки.       – Согласна.       – What's that? (Что-что?) – переспрашивает Дазай, хлопая глазками, рассматривая девчонок.       – Nothing. Another photo? (Ничего. Ещё фотографию?).       – Please. And can you take a bigger picture? (Пожалуйста. И можете сделать фотографию крупнее?) – Дазаю не отказывают, подходят ближе, наводя камеру, а Осаму, глянув на яркие гирлянды над головой, берёт Доппо за плечи, аккуратно разворачивает боком к камере и сам встаёт перед ним, поднимая руки с плеч на мягкие щёки, покрывающиеся ярким румянцем.       – Ты не будешь против, если я тебя поцелую? – Осаму видит, как бегают чужие глаза по его лицу, как судорожно соображает Куникида, смущаясь ещё больше перед девушками и прохожими, окружающими их.       – Нет, Осаму, не против. – Доппо решает слишком быстро, понимая, что они, возможно, и никогда не вернуться сюда, никогда больше не прогуляются по этим улочкам, не вздрогнут от морозов и не полюбуются красотой и душевностью этого города. Хочется запечатлеть все эти воспоминания в своей памяти, все до мельчайших и добавить новых, а что станет ещё более запоминающимся, чем не поцелуй на одной из самых оживлённых улиц Москвы с любимым человеком? Ничего.       Куникида кладёт руки на талию Дазая, приобнимает и прижимает к себе, чувствуя, как руки Осаму опускаются на плечи, обвивают шею, прижимаясь ближе. Щёки горят у обоих, их сердца громко бьются в грудях, пока они смотрят друг на друга. Дазай улыбается, заражает улыбкой Куникиду, что чуть наклоняет голову, чтобы, наконец, осуществить задуманное и навеки сохранить это на фотографии.       – Они слишком милые. – шепчет одна подружка другой, делая фотографии до тех самых пор, пока этот короткий, но такой чувственный поцелуй не прекращается. Осаму лукаво глядит на раскрасневшегося идеалиста, аккуратно тыкая ему пальцем по носу, что натягивает шарф по самые глаза, неловко отворачиваясь.       – Cutie. Thanks ladies! (Милашка. Спасибо, дамы!) – Дазай отходит от Доппо, не видя, как тот судорожно поправляет свои очки, и забирает свой телефон, тут же открывая галерею, чтобы посмотреть фотографии.       – No problem. Have a nice evening! (Не за что. Хорошего вечера!) – девушки улыбаются, прощаясь, рассматривая эти смущённые, но довольные мордашки, чьи взгляды направлены в экран телефона.       – And the same to you. (И вам того же.) – Куникида впервые улыбается девушкам (чего не видно из-за шарфа), что в ответ слабо кивают и, наконец, удаляются, теряясь в толпе.       – Боже, Куникида, ты посмотри, ты тут такой милый! – Дазай смеётся, отходя чуть в сторону, чтобы не мешать гуляющим людям и не создавать пробку. На фотографии Доппо со слишком серьёзным лицом смотрит в камеру, пока Дазай только-только берёт его за руку. На следующей же фотографии Доппо стоит уже с улыбкой и теперь к нему вплотную прижимается Осаму. Забавная фотография, атмосферная: люди на заднем плане идут своей дорогой, пока парни словно остановили время, замирая среди всей этой толпы, пока в волосах путается мягкий свет сверкающих над головами гирлянд.       – А эту фотографию я распечатаю и повешу дома над кроватью! – Дазай смеётся ещё громче, заливаясь краской, рассматривая каждый кусочек фотографии с их поцелуем. Куникида просто молчит, не зная, что и ответить. Слишком неловко смотреть на подобное, да ещё и с человеком, которого только что поцеловал на виду у толпы народа. Какой же это кошмар.       – Ну чего ты приуныл? Фотографии не нравятся? – Осаму заглядывает в зелёные глаза, видя в них смятение, смущение, неловкость и ещё что-то непонятное.       – Н-нет, нет. Фотографии замечательные и я очень надеюсь, что ты мне их скинешь в скором времени. – Куникида натягивает улыбку, поднимая взгляд на Дазая, чьи волосы укрывали белоснежные снежинки, собираясь на тёмной голове в настоящие созвездия. – Идём на ярмарку.       – Идём! – Осаму не желает сейчас копаться и разбираться в себе и идеалисте, а то это грозит порчей прекрасного настроения и воспоминаний. Пока сердце горит в груди и заставляет всё внутри закипать, надо ловить этот момент, запоминать каждую детальку чтобы в моменты грусти и печали было хоть что-то, способное разогнать нахлынувшую хандру. Доппо прячет нос в шарфе, пока щёки так и горят, но уже далеко не от холода. Всё внутри переворачивается, сжимается, а кровь приливает к лицу, стоит только до конца осознать факт того, что они целовались. Целовались по обоюдному согласию, по взаимному желанию и… Не уж то взаимным чувствам? Если бы всё это было действительно так, то жизнь была бы куда проще – не было бы необходимости раз за разом утыкаться в свои идеалы, чтобы не сойти со своего пути, не забыться в этих манящих и пленяющих глазах, мягких губах и руках с редкими мозолями. Доппо всё ещё мечется, но сейчас он настроен довольно серьёзно, чтобы положить уже раз и навсегда конец этим терзаниям и душевным мучениям.       Они вновь оказываются на Красной площади, очарованные огнями, яркими красками и не менее яркими улыбками людей. Они идут с толпой мимо прославленного мороженым ГУМа, украшенного мишурой, разноцветными шарами и праздничной подсветкой на окнах, пока по правую руку раскидываются небольшие палатки и большой каток. Уж на него они точно не пойдут – Куникиде хватило по горло изящных пируэтов Дазая, что, поскальзываясь, отбил себе всю поясницу и задницу. Тут каждая улица – персональный каток для любого желающего и не желающего.       Они сворачивают немного в сторону, идут ближе к лавочкам и палаткам, рассматривая предлагаемый товар, и пока Дазай покупает какие-то глупые сувениры всем своим коллегам и знакомым, Доппо берёт им горячий глинтвейн. Пробовать доселе его не приходилось, не очень уж и распространён этот напиток в Японии, а тут вся площадь, кажется, пропитана запахом красного вина, специй и пряников, продаваемых здесь.       – Куникида, как думаешь, Ацуши понравится? – Дазай машет каким-то брелоком прямо перед носом, не давая толком разглядеть его. Это просто клочок какого-то искусственного меха с бусинками на месте глаз и носа, отдалённо напоминающих кота или ещё какое-то пушистое животное.       – Ты правда хочешь это взять? – Доппо держит в руках два горячих благоухающих стаканчика, рассматривая прилавок, рядом с которым задержался его спутник. В России вроде много устаревших стереотипов, сложенных иностранцами о ней, по крайней мере, бурых медведей на улицах тут нет, но предлагаемые сувениры, кажется, только способствуют расползновению стереотипов: разноцветные шапки-ушанки, в которых, как оказалось, люди тут действительно ходят, матрёшки, небольшие игрушки, гранённые рюмки и стаканы в железных подставках, сделанных вручную или на заказ, цветные платки, шали, открывашки и даже водка в изумительной красоты бутылке. Даже глаза разбегаются от такого количества разнообразия, только Осаму себя чувствует как в своей тарелке, заглядываясь на соседний киоск с резными игрушками по дереву и прочей всячиной.       – А почему бы и нет? Думаю, ребятки порадуются сувенирами. Я ещё думаю Кёке взять матрёшку, а для Кенджи свистульку в виде птицы. – Дазай кивает в сторону соседней палатки, чтобы Доппо увидел расписные деревянные игрушки и улыбнулся, наконец передавая стакан с горячим напитком Осаму.       – Тогда я возьму Наоми платок, а для Йосано шаль. – размышляет вслух Куникида, дополняя мысль Дазая, что отпивает глинтвейна, немного морщится и вновь расплывается в довольной улыбке. Эта идея ему очень даже нравится.       – Рампо привезём пряников, а директору возьмём водку! – после этого Дазай заливается смехом, заражая им и Куникиду. Смех смехом, а всё выше упомянутое парни купили, нельзя же оставить любимых коллег без сувениров. Прихватили ещё по брелоку для Ацуши с Танидзаки и отправились дальше, тихо посмеиваясь и вспоминая былые времена, расшагивая по главной площади страны.       Снег падает на город, оседает на ветвях и игрушках ёлки, к которой подходят Дазай с Куникидой. Не смотря на позднее время, людей тут хоть отбавляй, даже дети носятся туда-сюда, что-то щебеча на своём тонком детском языке. Ходят разряженные Деды Морозы и Снегурочки, зажигаются бенгальские огни и блестит натянутая вместо шарфов мишура. Куникида пьёт глинтвейн, оседающий горечью и пряностью на языке и в горле, пока Дазай ласково переплетает их пальцы, прижимается щекой к плечу и о чём-то думает. О чём-то таком тёплом и приятном, но в то же время волнующем и тревожащим до глубины души. Столько всего он испытал за эти дни, столько обдумал, обнимая и целуя Куникиду, что, он знает точно, Москва останется одним из немногих мест, настолько крепко засевшим в сердце.       – Эй, Дазай, – Осаму поднимает глаза, чуть жмурясь от падающих на ресницы снежинки, готовый внимать чужим речам. – давай во время следующего нашего отпуска вернёмся сюда же?       Дазай молчит, осознавая, что Доппо прямым текстом зовёт его провести драгоценные дни отпуска вместе, да ещё и здесь. Звучит невероятно, звучит фальшиво и Дазай бы точно не поверил, если бы не видел нежности и надежды в чужих глазах, что в ожидании ответа так и не смели оторваться на что-то другое, помимо глаз любимого шатена.       – Я только за, Доппо. – Осаму улыбается, отпускает руку своего идеалиста и обнимает его крепко-крепко, прикрывая свои глаза. И если бы не окружающий шум и не жар алкогольного напитка, он бы точно услышал стук чужого, так звонко колотящегося сердца, почувствовал сполна его пыл и огонь, обжигаясь, но, всё равно тянясь за ним.       – Спасибо…       Дорога до отеля выдаётся куда более свободной, чем первая поездка. Они занимают два отдельных места рядом с переходом из одного вагона в другой, слабо покачиваясь. Куникида позволяет себе выдохнуть, согнуться в спине и прильнуть к Дазаю, кладя свою голову на его плечо. Шатен и не возражает, даже наоборот радуется, мягко целует светлую макушку, щёки и даже кончик носа, заставляя Куникиду смущённо улыбаться этим ласкам, крепче сжимая чужую ладонь в своей, едва поглаживая выпирающие костяшки, пока вагон нелепо качается, убаюкивая.       – Осаму, у нас пересадка через три остановки. – Доппо едва приподнимает голову, осматриваясь и убеждаясь в своём утверждении, фокусируя взгляд на экране над дверью с подсказами их передвижения.       – Тише, солнце. Лежи пока. – Дазай улыбается, вновь целует Куникиду в нос и слабо давит свободной рукой на затылок, заставляя блондина вновь прилечь на плечо и отдохнуть. Последний день тут, они оба устали, но воспоминания куда дороже. Осаму как никто другой это понимает, потому и запоминает каждую мелочь: как он обнимает своего идеалиста, куда целует и с каким забавным выражением лица тот краснеет. Доппо слишком легко смутить и слишком мило наблюдать за тем, как тот изредка, но позволяет себе поцеловать Дазая в ответ. Он не любитель проявлять свои чувства на людях, да и в принципе очень неловко, но устоять перед этими глазками и улыбкой Куникида не может. Да и не хочет.       Через три остановки Дазай аккуратно стучит кончиками пальцев по плечу Доппо, напоминая о том, что пора выходить. Остановка, эскалатор, переход и они вновь стоят у путей. Куникида сверяется с картами, а Осаму просто обнимает идеалиста, повисая на шее, заставляя обратить на того своё внимание и оторваться от этих несчастных карт.       – Мяу? – глупая привычка издавать абсолютно рандомные звуки, будь то то же мяуканье, свист или слова какой-нибудь песни, напеваемой под нос. Отлично спасает от скуки, но имеет за собой минус быстро надоедать, как самому себе, так и окружающим. За годы работы вместе, Куникида уже наслушался и успел признать, что уже привык к подобным выбросам коллеги, которые, разумеется, всё ещё могут раздражать.       – Осаму, ты как маленький. – Доппо убирает телефон в карман и обнимает Дазая, поддаваясь какому-то необъяснимому желанию. Просто потому, что хочется. Людей в округе чертовски мало, словно город вымер и только они одни стоят на этой остановке, любуясь друг другом. Дазай вновь целует чужие щёки, обнимает крепко-крепко, что-то мурлычет и трётся носом о шею Куникиды, пока тот лишь жмурится в ответ на мягкие прикосновения, легко заливаясь румянцем.       – Ми-и-и-илый. – тянет сладко Дазай, почти что потираясь носом о нос Доппо, что так и стоял, прижимая парня к себе, будто в ступоре, игнорируя гулко бьющееся сердце. Он снова смущён.       – Осаму… – Дазай выгибает одну бровь, смотря с вопросом на своего спутника, пока тот, быстро глянув на чужие обветренные губы, чуть наклоняется, намекая. Горячее дыхание будоражит всё внутри, разрядами проходится по телу и растекается странным волнением и теплом в груди. – Можно?       – Не спрашивай. – и Осаму сам поддаётся, целует, тяжело вздыхая. Это невероятно, Куникида невероятный. В голове не укладывается, что они действительно целуются, стоя в метро. Дазая ведёт – он касается холодными ладонями мягких щёк, мягко жмётся к мягким губам, даже не пытаясь углубить поцелуй, это сейчас ни к чему. Всё слишком волшебно, просто не верится в происходящее. Доппо тоже не верит, но не отрывается, обнимает Дазая, пока мимо не проносится поезд, оповещая громким стуком колёс и потоком ветра о своём прибытии, заставляя парней отпрянуть друг от друга.       – Милашка-а-а!       – Осаму!       А потом… А что потом? Дорога до отеля, занявшая не более десяти-пятнадцати минут, подъём в лифте, дверь в номер, коридор, комната, постель.       Чемоданы полностью упакованы, за окном царит ночь, но город не спит, да и не собирается засыпать, загораясь многочисленными огнями. Куникида лежит на кровати, а под боком умостился Дазай, что положив голову на чужую грудь, обнимает идеалиста поперёк живота, ласково поглаживая бок самыми кончиками пальцев. Доппо смотрит в потолок, поглаживает кудрявую капну волос, думая о чём-то своём, едва ли не засыпая. Приятная атмосфера, нежная, тёплая, уютная, но ещё лучше было бы в родной Йокогаме, родном доме и всё тем же родным Осаму под боком, что подозрительно тихий сейчас. Москва многое помогла понять, многое переосмыслить. В основном все мысли крутились вокруг одного конкретного парня, что льнёт к нему прямо сейчас, тихонечко вздыхает, согревая грудь и щекоча её своими кудрями. Блондин просто думает – он уже сделал свой выбор, разложил всё по полочкам, однако никого ещё в известие не поставил, да и надо ли? А когда настанет подходящий момент? А точно ли он в этом уверен? На все сто, если не на сто двадцать.       – Эй, Доппо. – тихо зовёт того Дазай, немного приподнимаясь, чтобы заглянуть в зелёные глаза, полюбоваться ими, пока сердце так приятно колотится в груди, заставляя бабочек проснуться и пощекотать всё внутри от подступающей тревоги.       – Да? – Куникида опускает руку с волос на горячие плечи и смотрит на это взлохмоченное чудо перед собой, что оставляет в груди одно лишь умиротворение, будто так всё и должно быть, будто так было всегда.       Дазай молчит, сглатывает, рукой тянется к лицу его идеала, что редко может выглядеть таким спокойным и расслабленным во времена всей кружащей вокруг суеты. Так бы и любовался им всю ночь напролёт, все дни и всю оставшуюся жизнь. Собственно, об этом и хотел сейчас сказать Дазай, только немного другими словами.       – Я тебя люблю. – в голосе шутки нет, да и в глазах тоже. Мягкая ладонь поглаживает скулу, перебирает короткие прядки волос у виска, пока в воздухе нарастает напряжение, нагоняя тревогу. По крайней мере так кажется Дазаю, что, пусть и старается не показывать, но от чего-то волнуется, словно человек, которого он не раз целовал, который его спасал и которого спасал он сам, сможет отвергнуть его. После всего пройденного и прожитого вместе просто так скажет, что всё это бредни, что его идеалы никак не могут допустить того, чтобы у него появился кто-то настолько неидеальный, насколько неидеальным себя считает сам Осаму. В конце концов, он помнит каждый крик, каждое оскорбление и каждое отчитывание в свою сторону, но… Насколько же Доппо выглядел тогда милым и даже за этой напыщенной агрессией и серьёзностью Дазай смог разглядеть искреннее волнение и беспокойство. Наверное именно это и отложилось на израненном сердце ещё несколько лет назад. Один лишь взволнованный взгляд в его сторону и Осаму потонул, без шанса на спасение, так пусть же он утопится окончательно, раз и навсегда.       Куникида внимательно смотрит на Осаму, на смену его эмоций, а потом… Улыбается. Улыбается тепло и мягко, заставляя сердце в груди шатена сжаться и забиться в куда более быстром темпе, распирая грудь изнутри. Так непривычно видеть шатена в настолько встревоженном состоянии, в котором вся его подноготная вливается и растекается по радужке карих глаз.       – Мой ответ тебе записан на девяносто седьмой странице. – Доппо мягко убирает чужую чёлку с глаз и наблюдает за тем, как Дазай наклоняется, чтобы дотянуться до тумбы, включить лампу и взять зелёный блокнот. Он уже читал его и не один раз, но эта страница всегда оставалась пустой среди всех тех исписанных Куникидой. И именно сейчас на этой странице красуется одна небольшая запись, заставляющая Осаму бросить блокнот, прильнуть к Доппо и обнять того настолько крепко, насколько он только может, судорожно шепча слова любви в горячую шею, под тихий и такой родной смех Куникиды, что прижимает Дазая к себе, нежно целуя и шепча о любви в ответ.

Дазай Осаму – мой идеал.