Непрощаемый.

      Никогда не было той большой дыры, в которую падали ангелы, чтобы оказаться в конце концов в кипящей сере. В этом и вся идея падения — оно априори в голове. Оно внушается и разрушает изначально изнутри. Падение выжигает дыры в сознании, создает ощущение абсолютного одиночества и вины. Вина для падших — перманентное чувство. Его не убрать, не залечить, оно будет преследовать до самого конца вселенной или жизни падшего.        И сейчас Азирафаэль в процессе, в самой кульминации. Он морщится, дрожит, а крылья — буквально горят. Но из рта Азирафаэля не выходит ни звука, ни писка. Он — сильный, Азирафаэль всегда был сильным. И будет.        Кроули в отличие от него — уверен, что кричал во время того процесса. И сейчас он тоже кричит.        У Кроули истерика, он рыдает, его глаза судорожно бегают по крыльям, которые стремительно чернеют из-за огня. Кроули пытается его потушить. Знает ведь, что идея плохая, не поможет. Знает ведь, что ничего уже не поможет. Но всё равно кричит, зовет Богиню, надеясь, что хоть что-то сработает.        — Это нечестно, — шепчет Кроули, сжимая руки на кровавом пиджаке Азирафаэля, — он, черт возьми, единственный искренний ангел. Пока шарлатаны держатся на Небесах, те ангелы, на которых люди молятся — обязаны творить зло. Это не справедливо, черт возьми! — кричит Кроули, окончательно срывая голос. Его плечи вновь содрогаются в очередной истерике.        Вина внутри вырастает ещё больше. Сейчас — книжный в огне кажется чем-то не таким.        Будет ли Азирафаэль винить его? Ненавидит ли он его уже?        Самое больное — что нет. Азирафаэль будет винить себя, ненавидеть и терзать, потому что это он. Искренний и настоящий.       Делающий вид, что Кроули  — демон, виноватый во всех грехах человечества, хоть и понимающий, что это не так. И Кроули сейчас готов молить, чтобы Азирафаэль проснулся и улыбнулся, обнимая Кроули. Но этого не будет и виноват в этом только Кроули. Только он. И если понадобиться, Кроули примет на себя всё наказание.        — Пожалуйста, — продолжает шептать демон, — мам. Я приму любое наказание на себя, слышишь? Только чтобы с ним было все в порядке, чтобы он был тем, кем является на самом деле — ангелом.        Кроули гладит большим пальцем по щеке Азирафаэля, которая уже мокрая из-за слез первого.        — Это идиотизм, — повторяет словно мантру Кроули, это не поможет, но он всё равно продолжает, — я тебя прошу… нет, молю. Слышишь, Всевышняя? Я молю тебя! — вновь срывается на крик демон. Это даже не больно — кричать с сорванным голосом.        Демоны не плачут — таков закон Ада. И не потому, что нельзя. А просто не могут. Не свойственно им испытывать любые эмоции помимо вечной ненависти ко всему. Но Кроули — бракованный и понял он это ещё тогда, когда ощутил обиду на Богиню после падения.        — Я — непрощаемый, — истерично орет он, — но Азирафаэль — не такой! Он заслужил всего. Да он даже не виноват в том, что оказался лучше тебя, мам!       Кроули ощущает ещё один невидимый удар поддых, когда Азирафаэль сжимается, словно всё его тело сковала судорога. Крылья почти полностью сгорели.        Падение — оно не буквально. Ты не падаешь в какую-то дырку, которой, к слову, нет. Тебя туда не толкают. Нет. Вся задумка этого мероприятия заключается в другом. Падает не личность, потому что это невозможно. Падают остатки разрушенной веры в Богиню. Все падшие — это бывшие ангелы, которые осознали то, насколько Богиня жестока.        Но в случае с Азирафаэлем это — невозможно.        Азирафаэль неосознанно прижимается к Кроули, пачкая кровью ещё сильнее. Но демону всё равно, сейчас ничего не имеет смысла кроме Азирафаэля. Кроули опускает голову и утыкается носом в чужую шею. Он не сдается, лишь набирает воздух для очередной триады в сторону Богини. Можно ли назвать его речи молитвами? Кроули не знает, он лишь просит, слезно и с надрывом. Но это — бессмысленно. Кроули прикрывает глаза.        Это всё его вина. Только он в этом виноват. Справедливо ли это? Нет. Но Кроули должен же наконец выучить устройство правления Богини. И всё равно он эгоистично продолжал общаться и навязываться. Азирафаэль боялся всё это время не зря. Знал сразу. И Кроули продолжал давить.        Кроули открывает глаза и поднимает взгляд. Его ослепляет. Воспаленные глаза, несвойственно себе, часто моргают. Кроули щурится, узкие зрачки бегают про пространству, надеясь найти источник света, которого, кажется, не было. Это всегда так при падении? Возможность увидеть свет в последний раз? Кроули даже не замечает, как до этого, стремительно чернеющие крылья, остановились на стадии “почти готово“.        Свет буквально кричит приказ войти в него. Кроули поднимается с колен и прижимает Азирафаэля к себе ещё крепче. Азирафаэль не тяжелый, Кроули это не чувствует хотя бы потому, что он — демон. Силен физически, но не морально.        Демон ощущает, как его руки сжимают окровавленный пиджак Азирафаэля. Откуда кровь — Кроули так и не понял. Она сочится из существа, всё существо Азирафаэля в крови. И это пугает. Вводит в животный ужас. Плечи Кроули невольно дергаются, когда Азирафаэль морщится в очередной раз и тянется к свету.        Это, ведь, как установка. Тянуться к тому, что причиняет боль. Тянуться к тому, что было всегда причиной существования.        Кроули делает шаг в свет. Он мог бы что-то ощутить: пренебрежение, ненависть или просто боль от яркого света. Но нет. Ничего. Лишь непреодолимое желание спасти утопающего. Шаг, к слову, делается чертовски тяжело, но Кроули отчего-то уверен, что это — правильно. Так надо. Хуже некуда. Падение всегда было хуже смерти.         Свет вновь слепит, Кроули старается держать глаза открытыми, ведь напасть могут в любой момент. Даже в Раю, в особенности в Раю.  Он оказывается в белом пространстве, это чем-то похоже на Рай, но не тот, что помнил Кроули, а тот, что он видел, когда обменялся телами. Кроули мог бы поморщиться, но он лишь сжимает челюсти.        И ещё — тут свежо и прохладно. От этого комфортно только первые пару секунд, далее — холод и некомфорт. Раньше такого не было. Раньше сюда хотелось.        Слышится звук капанья. Кроули опускает взгляд. Под ними небольшая лужа из крови.        — Всё будет хорошо, — шепчет демон.        — Кр’ли, вытащи м’ня отсюда, — прошептал в ответ Азирафаэль.        “Отсюда“? Из Рая? Из той ямы?        — Положи его, Рафаил, — произносит голос.        Кроули вздрагивает. Рафаил — его имя до падения, что помнила только Богиня.        — Нет, — отвечает Кроули, смотря вперед себя.        — Ты понял, почему ты здесь? — спрашивает голос.       — Послушать то, что он “заслужил“? То, что я твое худшее творение? Спасибо, Всевышняя, не стоит.        — А ты меня называл иначе.        Кроули вздыхает:       — Да. Мне нужна помощь от твоих же действий. Он не заслужил этого, слышишь? Я заслужил, кто угодно, но не он. Да, я виноват, но накажи меня, не его! — кричит Кроули в пустоте пространство.        — А кто тебе позволял решать, кто заслужил, а кто — нет, Рафаил?       — Помоги ему…       — Хорошо, — после долгой паузы отвечает Богиня, — я помогу.        Кроули ощущает, как его плечи резко расслабляются. И понять: по его ли воле или Богини — невозможно.        — Но есть условие, да? — понимает Кроули. С Богиней не бывает так, что приходишь, просишь помощь и получаешь её.        Она невидима, но Кроули ощущает, как всё её существо улыбается.         — Рафаил, Рафаил. А раньше ты был более наивен, — в голосе наконец слышится какая-то эмоция. Это ностальгия? — Это Ад тебя так изменил?       — Я Кроули, — поправляет падший, — и так меня изменило твое отношение ко мне. Но сейчас — мне плевать. Помоги ему, — говорит Кроули, кидая быстрый взгляд на Азирафаэля в руках, — я раньше нуждался в твоей любви. Ты мне её не дала, так дай её настоящему ангелу. Что я должен сделать? сгинуть в святой воде? Заставить его забыть меня? Я сделаю всё.        — Всё?        — Абсолютно, — подтверждает Кроули.        — Значит, — заключает вердикт голос, — ты отправишься в Ад разбираться с последствиями не случившегося Армагеддона. Но он забудет тебя навсегда.       Кроули ощущает, как внутри всё редко содрогается, а после — падает. Громко разбиваясь на миллиарды осколков. Сердце, что до этого билось слишком часто и вовсе замерло. Кроули сжимает пальцы на пиджаке Азирафаэля и решается задать самый важный вопрос.       — За что?       — За что? — переспрашивает голос, сразу понимая о чем речь, — за человеческую любовь к демону, безусловно.       — Разве не в этом все ангелы? Проявлять любовь к тому… кто её… — Кроули сглатывает, — не получил?       — Проявлять ангельскую любовь — да, но не то, что испытал он. Не то, что испытал ты в своё время к нему же.       Он ощущает, как его брови напрягаются. Падение было мутным воспоминанием, а то, что было до него — и вовсе экраном на дне бочки. Кроули невольно ведет плечом.       — Я правильно понял, что мы…, — Кроули немного щурится, — я знал его?       — А ты забыл?       — “Забыл“?! — перебивает Кроули, — ты стерла это из моей памяти! Ты заставила меня пасть за “неправильность“!       — Рафаил, — звучит голос, заставив Кроули успокоиться, — ты пал. Тебя никогда не смущала формулировка? Не тебя столкнули, ты пал. Падение — решение ангела. Всегда им было.       — Я не…       — Та боль, что он испытывает во время — это сила его вины передо мной. Он считает, что провинился, поэтому пал. Он считает, что он должен испытать всю эту боль. Ты решил пасть, ты решил забыть его. Ты непрощаемый ровно до того момента, пока сам считаешь так.       — Это значит, что я могу?…       — Нет. Процесс односторонний.       — Но как тогда ты его? Ну, “восстановишь“?       — Поэтому я сотру его память о тебе. Чтобы не было чувства всепоглощающей вины. И ты не должен будешь появляться перед ним, иначе вспомнит и: либо падет сразу же, либо всё будет в порядке. Я бы не советовала рисковать.       Кроули кивает. Он опускает взгляд на Азирафаэля в руках и кивает. Значит, вот как они закончат. Вот как закончится их история. Кроули хмурится.       — Можно и мне стереть о нём память? — с надеждой в голосе спрашивает он.       — Нет.       — Стоило попытаться, — шепчет Кроули.       Это было неплохо. Даже красиво в какой-то степени. Провести бок о бок столько тысячелетий и потом закончить это подобным образом — неплохо. Кроули, конечно, представлял это иначе. Они могли бы купить дом загородом, завести пушистое существо. Кроули бы мог научиться готовить эти блины. А ещё — признание было бы иным. Напрямую. Не через Богиню, как что-то очевидное. Они бы в какой-то момент рассказали друг другу о чувствах, поцеловались и провели вместе вечность. Но этого не будет никогда.       Счастливых концов никогда не будет. Это — лишь выдумка оптимистов. Кроули тоже был оптимистом. Был.       На следующий день было два существа. И оба были несчастны до глубины души всю оставшуюся вечность.       Богиня играет в игру, которая никому не известна.