🐉

Деметра аккуратно закрывает дверь, будто есть шанс, что их кто-то услышит. Не на ключ — лишь притворяется, достав его и провернув в скважине для вида. Минуты назад она стояла на сцене, и, хоть и в тени, за занавесом, вдохновенная музыкой счастливо улыбалась. Деметре нравится, что даже ей, со страхом выступлений, позволено ощутить радость людей от композиции, в создании которой она принимает непосредственное участие. Она говорит Мишель, что рада не ощущать на себе взглядов, но на самом-то деле прекрасно знает, что за ней смотрят. Пристально настолько, насколько не смог бы на артистов ярый фанат смотреть, настолько пристально, как тот маленький мальчик смотрел на подругу, что украла у него игрушку. В этом фантомном взгляде ощущалась ненависть, но Деметра верила, что в основном — любовь. Она получает внимание в избытке, и поэтому слегка трясется, зная, что кто-то вновь обернулся в ее сторону, будто отдавшись такту, когда никто не заметит мимолетом брошенного знака. Никто, кроме Деметры, и не замечает, и это пугало ее дико, но сейчас стало обыденностью. Стало обыденностью молчать, нажимая на слегка влажные от слез клавиши, счастливо улыбаться, отдавшись музыке, позабыв обо всем. Даже музыка не позволит Деметре по-настоящему чувствовать себя свободной, хоть она и может обмануть себя оптимистичными бреднями, навеянными общением с детьми. Она попала в сети, которые все считала своей любовью, и у нее не было сил считать по-другому. Она жила в сетях, которых считала любовью. Тэруко сладко потягивается, зевает. Деметре думалось, что сестра очень сильно устала после выступления, и ей надо было бы поспать. Тэруко не разделяет видения Деметры об отдыхе. Чтобы кто-то был счастлив, кто-то должен умирать изнутри. Собственные слезы давно не жгли щеки, девушка привыкла ко вкусу соли, но больше всего ей не хотелось видеть, как страдает милая Тэруко. Сердце кровью обливалось, сердце хотелось вырвать, когда улыбка с лица той сходила. Сестре правда пришлось нелегко… Она была обделена, она была забыта собственными родителями. И каждый раз, кусая руки, Деметра извинялась, падала ниц, лишь бы Тэруко простила ей грехи родственников. Позволяла рвать волосы, позволяла жечь кожу, позволяла делать все, что захочет избалованная душа — лишь бы она улыбалась. И Деметра не улыбаться не могла, не могла… Да та улыбка давно стала лживой, натянутой, лишь бы заверить себя, лишь бы дать Тэруко понять, что она делает все правильно, чтобы однажды Тэруко стало лучше, однажды Тэруко подошла бы к ней и ласково обняла, рассыпаясь в благодарностях, вспоминая, сколько всего для нее Деметра сделала. Только ради этого момента стоило продолжать. Для Тэруко это было как расслабление. После тяжелого дня хотелось выпустить на ком-нибудь пар, да так, чтобы он не перечил. Способы были различны, итог был один — одна смеется, психически больная, рыдая и крича, а другая наконец успокаивается, отпуская чужую шею. Разумеется, на самом деле она не успокоится, пока Деметра жива. Корень всех ее проблем стелется перед ней, как красная дорожка перед звездами, и, тоже разумеется, однажды Тэруко втопчет Деметру в грязь. Пока не хватает смелости. Как дракон жег деревни огнем, Тэруко отравляла всех в своем окружении. Все были несчастны, и только когда все несчастны, счастлива сама Тэруко. Она воровала самое дорогое — не золото, а покой. Но для нее это был конец. Деметра, как обычно, закрывает глаза от страха, когда сестра подходит сзади, но теперь она знает, что делать. Ключ при ней, телефон она не отключила. Либо она прямо сейчас что-то делает, либо смиряется, принимает участь быть сожженной.