Змеиный принц

      Пели костяные флейты и золотые лиры, звенели серебряные кимвалы, гремели кожаные барабаны. Горели факелы, танцевали, ублажая взор дорогих гостей, прекрасные юноши и девушки, а среди них краше всех принц Зархум. Был праздник в честь Ахная и Айхылу в самом разгаре, когда грянул с неба гром — то владыка Самрау собрал огромное воинство, созвал клич по всем странам и пошёл войною на змеиное царство, мстить царю Касахаке и вызволять из плена детей своих. Раскололось небо от громовых стрел владыки Самрау, с соколиным кличем полетели его крылатые воины.       Выскочил вслед за остальными Ахнай из дворца, увидел отца своего владыку Самрау, хотел кликнуть его, остановить успеть, но услышал вдруг гул страшный. Затряслись горы, земля задрожала. Не успел никто опомниться, как захлестнули морские волны Хребет Оротау, обрушились на змеиный город Йылкала. То Янгиз, владыка Царства Волн, пригнал океан через пустыню к змеиному царству, а сын его младший Унгуш обрушил волны жестокие на горы чёрные, на владения царя Касахаки.       Не один пришёл владыка Самрау, с ним и другие боги мечи подняли. Застлали небо чёрные тучи, ливень нещадный затопил землю, засверкали багровые молнии — то владыка Ямгир, Царства Дождя повелитель, обрушил небо на врага друга своего. Засверкали алмазные стрелы, градом посыпались с вершин Оротау — то царица Сахраза со своим воинством грозным пришла, рядом с ней сестра её Сина лучниками меткими повелевала.       Гибли змеи под острыми мечами, терзали их тела железные когти, тонули они в пучине солёной, падали громом поражённые, стрелою подкошенные. Только что пир был весёлый, теперь же настал час погибели. Заболело сердце Ахная. Ведь он сам кличем своим, не разобравшись в чём дело, навёл беду на змеиное царство. Пришёл без меча, да страшное воинство за собою привёл. Бросился Ахнай вперёд, заслоняя собою друзей своих новых. Воскликнул, что есть силы, к отцу взывая. — О отец, владыка Самрау, повелитель птиц и хозяин неба! Внемли зову сына своего! Останови кровопролитие! Опусти меч и громовые стрелы свои!       Увидел Самрау с кем сын его стоит, кого защищает. Обуял его гнев неописуемый. Не вынесло сердце отцовское предательства сына. Призвал он самую большую из громовых стрел своих, решил — нет у него больше сына, коль навлёк Ахнай позор на его седины. Увидела это Айхылу, бросилась к брату грудью своею закрыть его от гнева отца. Не дала ей погибнуть Сина-воительница. Бросила она петлю из золотой верёвки, из шерсти волшебных газелей свитой, прочнее которой ничего нет на свете. Поймала Сина красавицу Айхылу, на себя потянула и оказалась луноликая радом с ней. Увидел Ахнай свою сестру связанной и пленённой. Да не кем-нибудь — Синой-воительницей. Тотчас полностью уверился в злых намерениях её. Обнажил меч, бросился к ней, не ожидавшей, что за врага её примут. В тот же миг владыка Самрау потерял надежду сына вернуть, отрёкся он от него во всеуслышание. Страшный гром вдруг раздался — то Всевышний Наннауту подтвердил его проклятья. А следом ещё более страшный гром расколол небо — то полетела громовая стрела владыки Самрау в сердце Ахная, взор которого опалял гнев на Сину-воительницу.       Пролилась кровь алая. Окропила чёрные сырые скалы. Но не солнцеликий Ахнай пал стрелою поражённый. То Зархум был, телом своим закрывший Ахная. Пронзила громовая стрела его грудь. Подкосились ноги змеиного принца. Потяжелели веки. Камнем полетел он вниз в пучину морскую. Бросил меч Ахнай, обратился орлом могучим. Вихрем сорвался и полетел вниз со скалы, успел подхватить тело Зархума, на волосок не достиг он красных от крови волн.       Случилось всё это на глазах Касахаки. Пока народ свой защищал он, пока поднимал над водой скалы, чтобы спаслись из волн подданные его, упустил из виду сына своего, а когда вновь нашёл, пронзила того стрела громовая. Ужас и горе объяли царя Касахаку. Гнев безумный завладел царём змей. Обратился он обликом своим чудовищным, вырос змеем исполинским, что рогами своими небо подпирает, хвостом могучим горы крушит, телом землю раскалывает. Пасть его, что вместила бы целый флот, ощерилась клыками острыми, каждый клык размером с гору.       Вздрогнули боги, узрев, какое чудовище пробудили. Тысячи лет не являл своего древнего облика царь змей Касахака. В миг, когда пронзила стрела грудь Зархума, сына его драгоценного, вспомнил Касахака каждую убитую дочь свою, каждого погибшего сына, и жену свою любимую, что безумным чудовищем от горя обратилась. В тысячу раз помножилось горе Касахаки. Последней искоркой радости во тьме отчаяния был для него Зархум, и тот погас.       Закричал змей, взметнулся — хлынули волны прочь от его раскалённого тела, отступил океан, потонул гром в его вопле, разбились молнии о чешую костяную. Порвал он рогами тучи, опалил их едким дыханием своим, и пролились они ядовитым дождём на вражье воинство.       Отступили крылатые воины, жёг ядовитый дождь их крылья, разъедал мечи. Отступили и лучники Сахразы — не брали стрелы шкуру Касахаки. Оглянулся владыка Самрау, увидел, что дочь его спасена, увидел, что сына уже не достать, увидел, что Царство Змей разрушено, и повелел войскам отступать, покуда не обрушил на них ярость свою свирепую царь змей Касахака.       Ушло воинство, вернулись волны морские в океан, успокоилось небо. Не стал преследовать врагов Касахака, повременил с кровной местью, обернулся вновь царским обликом, огляделся. Скорбь сердцем его завладела. Город родной разрушен до камня, тысячи тел мёртвых подданных усеяли склоны Хребта Оротау и долину межгорную, где стоял прежде змеиный город Йылкала. Но не успел Касахака оплакать слуг своих, устремился его взор вперёд, туда, где на уцелевшей скале лежал бездыханным сын его ненаглядный. Бросился к нему Касахака, пал на колени пред телом принца, зарыдал слезами горькими, поседели волосы царя Касахаки от горя, не видел он больше надежды для рода своего. Мука охватила тело его, тоска смертная завладела разумом. Схватил Касахака свой костяной кинжал, хотел сердце пронзить и избавить его от мук, да вдруг видит, грудь его сына слабо вздымается, дрожат пальцы его, чуть шевелятся бледные губы бескровные. То Аржун царь скорпионов окуривал сына друга своего ядовитым дымом, вдыхал жизнь в него, вливал свои силы. Обрадовался Касахака, да только покачал Аржун головой. — Ненадолго отсрочил я гибель Зархума. Ядом своим окурил, тем воззвал к яду матери его Акаи. Яд её поддерживает жизнь в нём, заставляет пронзённое сердце биться. Как выйдет он — умрёт Зархум. Не по силам мне спасти его. — И мне не по силам исцелить эту рану, — горько признал Касахака. — Один лишь Владыка Азрака может помочь ему. Да не успеем мы доставить Зархума в его владения. О горе мне! Горе роду моему!       Услышали те слова Сандар и Ахнай, что стояли поодаль головы опустивши. Горевал каждый про себя об одном и том же, да о разном. Корил себя Сандар за то, что клятву не сдержал, не сберёг маленького принца. Вышел он в бой против брата своего Унгуша. Гнев застлал взор его, затуманил мысли, как увидел он, сколько горя брат его принёс змеиному царству. Оставил он Зархума без защиты, и пал его ученик. О том же думал Ахнай. О том, сколько бед навлёк он на змеиное племя, как жестоко отец его обошёлся со змеиным народом. Видел Ахнай, как гибли от мечей крылатых воинов совсем маленькие змеёныши, оттого ещё сильнее обливалось кровью сердце принца. А Зархум, которого он врагом своим почитал, братьев и сестёр которого убивал нещадно, бросился под стрелу громовую, его, Ахная, защищая. В век теперь не выплатить птичьему принцу этот долг.       Но услышали Сандар и Ахнай слова царей, запели сердца их надеждой, кинулись они к владыкам, встали на колени. — О царь милостивый Касахака, о царь справедливый Аржун, укажите только сторону, где искать владыку Азраку. Обернусь я орлом, вмиг отнесу Зархума к спасителю его, — поклялся Ахнай. Вторил ему Сандар: — О царь могучий Аржун, о друг мой любезный Касахака, укажите путь в Красное Царство, дорогу к Владыке Азраке. Обернусь я бурей песчаной, подхвачу солнцеликого Ахная, полетит он с моими ветрами в стократ быстрее.       Обрадовался Касахака, обнял поочерёдно славных воинов, как сыновей своих. Вздохнул Аржун с облегчением и рассказал. — Летите левее заката, летите над красными песками, над кипящими озёрами, над дымящимися землями, над багровыми горами. Увидите вы долину огненную, в ней растут исполинские деревья чёрные, мёртвые они уж сколько веков, мало их осталось, да далеко их видно. Ветвями своими почерневшими подпирают они свод небесный, небо над землями теми червонное, солнце кровавое. Летите дальше леса того мёртвого, эс-гурун остерегайтесь, то духи древние, безумные, деревья они стерегут, кровь земную пьют, морок наводят. Окурю вас дымом своим — не даст он тем духам морок на вас навести, — сказал Аржун, затянул трубку и выдохнул густой дым. — Дальше полетите — увидите озёра крови кипящие, не дышите парами их — вмиг замертво упадёте. Дальше тех озёр горы ржавые, с них текут реки кровавые. За теми горами долина красная, долина пламенная, над нею чёрные тучи и огненные вихри. Остерегайтесь тех вихрей. Летите меж ними осторожно. На другой стороне увидите горы пепельные. Летите к самой высокой горе. В ней увидите разлом, что огнём дышит. Смело в него летите. Там, в глубоком ущелье, где стены лавой истекают, найдёте дорогу калёную. Строго к закату идите, никуда не сворачивая. Будут вас духи голодные в сторону сманивать, не слушайте их. Несите Зархума вперёд, пока не увидите красный дворец Владыки Азраки. Будут стражи его вас допрашивать, не захотят вас пускать, велят отдать им Зархума, чтобы самим отнести его к господину их. Не слушайтесь их. Заклинайте моим именем и именем Касахаки, а нападут на вас — прокляните их, как я вас научу. Тогда пропустят они вас, проведут в чертоги Азраки. Хитёр Азрака и силён. Наше счастье, что мил ему Зархум. Себе его Азрака желает. Враз исцелит он Зархума, не даст погибнуть ему, да только и не отпустит после. Найдёт способ у себя оставить. Летите вперёд, мы с Касахакой отправимся следом. Покуда мы не придём, ни на миг не оставляйте Зархума, стерегите его пуще очей своих, иначе никогда больше его не увидите.       Не понравились Сандару слова Аржуна, нахмурился повелитель песков, спросил: — Нет ли иного способа Зархума исцелить? Нельзя ли не отдавать его Владыке Азраке?       Покачал головой Касахака. — Окромя Всевышнего лишь одному Азраке ведомы пути жизни и смерти. Единственный он из демонов Наннауту помнящий, последний наверное оставшийся из древних духов, кто разум сохранил. Одному ему по силам теперь время вспять обернуть, осушить океаны, обратить землю в пепел. Земли Красного Царства от одного присутствия его кровью истекают, от тела его огнём полыхают. Такой силы Владыка Азрака. Мы лишь вассалы его и десятой части силы Красного Владыки не имеем. Сильнее его в нашем мире лишь сам Всевышний Наннауту. — Нет времени рассуждать, — напомнил Аржун, и все тотчас засобирались.       Обратился Ахнай орлом могучим, положил Касахака сына на спину его, окурил Аржун Зархума дымом своим, обратился дым верёвкой пепельной, крепко привязала она принца к Ахнаю. Взлетел Ахнай. Обернулся Сандар бурей песчаной, подхватил ветрами своими Ахная и полетел к закату.       Проводили их взглядами Касахака и Аржун. Хотели бы они немедля в путь тронуться, да прежде следовало в царстве порядок навести — не быстрое это дело. Видит Аржун, как сердце друга разрывается, и говорит: — Ступай за сыном. Я здесь останусь. Призову скорпионов каменных — вмиг очистим завалы, выроем дома новые. Призову скорпионов чёрных — вмиг уберём все тела, очистим земли от крови. Призову скорпионов красных, родичей своих, и встанут они на страже земель твоих. Дал ты нам приют в трудный час, так и мы, скорпионы, тебя не оставим. Ни о чём не тревожься и следуй за сыном. — В век того не забуду, — ответил Касахака. Положил ладонь на плечо друга широкое, обнял его крепко. — Оставлю тебе помощников. Брошу клич и придут вассалы мои, князья змеиные со всех концов моего царства, — сказал так Касахака и крикнул на змеином языке. Громом прокатились слова его над горами змеиными. Поползли отовсюду змеи, повелителем своим призванные.       На день задержался Касахака, чтобы передать царство на время в клешни надёжные, да чтобы растолковать всё вассалам своим. Засобирался он в путь. Набрал в Саду Вечной Осени, чудом уцелевшем, воды дурманной из источника, наполнил мех слезами жены своей Акаи, простился с каменной головой её, дал клятву сына вернуть и отправился вслед за Сандаром и Ахнаем.

***

      Быстро летели Ахнай и Сандар. Летели они над красными песками, над кипящими озёрами, над дымящимися землями. Пролетели багровые горы. Увидели деревья чёрные, что ветвями своими голыми да могучими свод небесный подпирали, увидели и небо багряное и солнце кровавое. Летели меж деревьев тех исполинских, слышали зов от них манящий, но не свернули с пути, ещё быстрее вперёд полетели. Увидели озёра крови кипящей, задержали дыхание, пролетели над ними. Пролетели и горы ржавые с реками кровавыми. Увидели долину пламенную с реками огненными, с облаками дымными. Небо с землёю в той долине вихрями огненными соединялось. Осторожно они полетели, от вихрей уклоняясь, берегли Зархума от жара нещадного. Долетели до гор пепельных, нашли средь них самую высокую гору, а в той горе расщелину, что дышала пламенем земным. Без страха ринулись они туда, нашли дорогу калёную. Узка та дорога была, не развернуться богам. Обратились они человеческим обликом. Отвязал Сандар Зархума, взял его на руки могучие. С каждым часом бледнел Зархум, след кровавый за ними оставлял. Побежали вперёд Ахнай и Сандар, да так быстро мчались, что жара под ногами от дороги той калёной не чуяли, пламени на стенах не замечали, духов огненных, к себе манивших, не слышали. Всеми помыслами они к Зархуму умирающему обратились, своими именами заклинали жить его, мгновения у смерти выкрадывая.       Но вот показался впереди Красный дворец. Ещё быстрее побежали воины. Лишь у самых ворот остановились, когда преградили им путь стражи дворца, два демона страшных. Один был увешан черепами гигантов, второй — клыками чудовищ. Один был покрыт чёрной чешуёй, второй — пепельной. У одного рога вперёд загибались, у второго — назад. В остальном же одинаково огромны и безобразны были демоны. — Я — Яманкар, — выступил вперёд чёрный демон. — Я — Яманкул, — шагнул путникам навстречу пепельный демон. — Откуда пришли? — С чем пожаловали? — Идём мы из Царства Змей, из вотчины царя Касахаки к Красному Владыке Азраке, — ответил им Ахнай. — Пришли просить помощи, исцелить сына царя змеиного, принца Зархума.       Загорелись глаза демонов. Знали они про Зархума. — Отнесём мы принца к господину сами, обождите здесь, — сказал Яманкар. — Отдохните с дороги, — предложил Яманкул. — Клялись мы отцу его Касахаке, что ни на миг не оставим любимого сына его, — возразил Ахнай. — И вас заклинаем именем змеиного владыки Касахаки, что восточных земель демонов воевода, и именем царя скорпионов Аржуна, что северных земель демонов владыка, отступите прочь, пропустите нас с принцем Зархумом!       Запылали гневом глаза Яманкара и Яманкула, потянулись они к своим ятаганам. Не стал ждать Сандар, когда нападут демоны, на древнем наречии обрушил проклятия на их голову, к самой Тьме обращаясь, саму Чернь взывая в заступницы. Дрогнули демоны, отступили, открыли путь. Прошли Сандар и Ахнай во дворец.       Торопится Сандар, чувствует, как тело ученика его тает. Влетел он в пламенные чертоги Красного Владыки Азраки. Следом за ним Ахнай. Остановились они, видят — пламя кровавое до сводов высоких вздымается, из недр земли вырывается. А в пламени том из языков огненных абрис фигуры исполинской складывается. То был Красный Владыка Азрака, всех тёмных тварей повелитель, Жизни и Смерти пути ведающий.       Знал Азрака, кто идёт к нему. Далеко его взор простирался. Не сумели ни слуги его, ни эс-гурун, ни духи огненные, ни стражи врат Яманкар и Яманкул отнять Зархума у хранителей его. Видел Азрака и то, что покинул вотчину свою змеиный царь Касахака, что в Красное Царство он путь держит. Мало времени у Азраки. Обратился он человеческим обликом, чтоб к Зархуму подойти, чтоб не обжечь огнём своим древним принца змеиного.       Подошёл он к гостям. Сандар молча Зархума к ногам Азраки положил, взглядом моля Красного Владыку спасти ученика его. Сам того желает Азрака. Вскинул ладони к небу Красный Владыка, расступился свод дворца высокий, раскололось небо, и чистый свет звезды столбом упал на Зархума, окутал его сиянием своим. Запел Азрака на языке неземном, на языке древнейшем. Вышли из теней дети его акшары, что племенем даханавар звались, подхватили песнь отца и создателя своего, воззвали к Древнейшим. И повернулось время вспять для Зархума, затянулась рана страшная, а ожерелье обсидиановое на груди принца в прах рассыпалось, на себя его рану приняв. То подарок Азраки был. Подарил он Зархуму ожерелье обсидиановое, ещё когда принц неразумным змеёнышем был. По тому ожерелью все слуги Азраки Зархума узнавали, никто принцу вреда не чинил. Исцелил Азрака змеиного принца, подлетели слуги-тени его, окутали Зархума, согревая его. Молвил Азрака: — Был ты под Осеннею Звездою рождённый, Зархумом звался. Ныне Звездою ты осенённый, Зариэлем тебя нарекаю.       Отозвалось громом небо — то Наннауту тысячеликий подтвердил имя новое. Далеко в красных песках вздрогнул царь Касахака, почувствовал, как сына его от рода отрывают, именем новым нарекают. Быстрее понёсся вперёд Касахака.       Тем временем поднял Азрака Зархума на руки, понёс в покои глубокие, тёмные, где не кипело пламя, не клубился дым чёрный, но ледяные источники глубинные смешивались с огнём земным, тёплые озёра рождая. Следом за ним пошли Сандар и Ахнай, словно и не замеченные Красным Владыкой. Долго шли они. Глубже спускались. Вот и жар невозможный сменился теплом приветливым, вот и свет впереди показался сначала багровый, потом жёлтый и, наконец, белый. Вышел Азрака с драгоценной ношей своей в сад подземный. Изумились Ахнай и Сандар, не ожидали увидеть они в этих гиблых землях оазис живой.       Пар белый курился над озёрами тёплыми. Ступени каменные вели к ним. В скалах вокруг озёр тех палаты высокие вырублены были, да сад меж ними раскинулся. Высоко-высоко тянулись вверх скалы. Прямо над ними солнце светило, золотым светом сады висячие заливая. Не простой то был сад — самим Красным Владыкой взлелеянный. Знал Азрака, что настанет день, когда попадёт к нему Зархум, потому и приготовился. Устроил в вотчине своей место, где смог бы жить принц змеиный, построил ему дворец в чертогах своих. Видели Ахнай и Сандар змей повсюду каменных, змей золотых и змей обсидиановых — пуще прежнего дивились, даже во дворце Касахаки не было столь богатых палат, а здесь и вовсе словно для Зархума нарочно всё устроено. Вспомнил Сандар предостережения Аржуна, глаз с Азраки не сводил. А тому и дела нет до повелителя песков. Отнёс Красный Владыка Зархума в покои тёмные, положил на меха драгоценные, укрыл шкурами диковинными и оставил отдыхать.       Остались Сандар и Ахнай рядом с Зархумом, как Касахака наставлял и Аржун говорил. Долго сидели подле ложа принцева, вдруг слышат голоса дивные, смех девичий, аромат цветочный и сладкий. Недалеко как будто, так и манит выйти, взглянуть одним глазком. Но помнят Сандар и Ахнай наказ царя Аржуна, глаз не сводят с принца змеиного.       Запели птицы заливисто, за собой зовут Ахная. Запахло ветрами калёными, зашуршали пески горячие, в путь Сандара призывают. Крепятся воины духом, не отходят от Зархума.       Ароматы сладкие воздух наполнили. Дурманом винным, мясом печёным, фруктами свежими, водой родниковой пахнет. Терпят Сандар и Ахнай, не дают голову себе заморочить.       Вдруг слышит Ахнай зов сестры своей Айхылу, встал, дёрнулся к дверям. И Сандар голос её услышал. Затрепетало сердце. Завладела душой его красавица. Поднялись Сандар и Ахнай на ноги, взгляд от Зархума на миг отвели, и тут же пропал он. Не зовёт их больше Айхылу, во тьме глубокой остались Сандар и Ахнай. Поняли, что заманил их в ловушку Владыка Азрака, отыскал для них искушение. — Тяжкое испытание это для нас, — вздохнул Сандар. — Выбор придётся сделать нелёгкий. Сердце своё разорвать. Коль хотим выбраться отсюда и Зархума найти.       Понял и Ахнай это. Сильный морок на них навели — самим вырваться сил не хватит. Любил он сестру свою больше жизни, да долг его перед Зархумом и царём Касахакой рос непомерно. Горькие слёзы текли по белым щекам Ахная, когда отрекался он от сестры любимой на тёмном наречии, в верности клялся Тьме. Потемнело лицо его, больше не был он солнцеликим Ахнаем. Стал слугой тьмы Ахнаем-Стервятником. Вырвался он из морока, вновь оказался рядом с Зархумом.       Настал черёд Сандара от любви отрекаться. Легче ему было. Уже заклинал он на чёрном наречии, взывал к Тьме. Да кроме того, любил он Зархума не меньше, чем Айхылу. Лёгкая тоска омрачила душу его, но без сомнений отрёкся он от луноликой Айхылу, от неба чистого и ветра морского. Легко лились слова проклятья с языка его, легко клялся в верности Тьме, без боли принял облик новый, лишь окаменела часть его сердца. Стал Сандар повелитель песков владыкой пустоши, ветром губительным. Сбросил с себя морок, вновь оказался у ложа Зархума. Не удалось Азраке заточить их во мраке, добровольно приняли они тьму в сердца свои, а потому не могла теперь Тьма слуг и детей своих пленить. Так прибавилось в воинстве демонов.

***

      Очнулся Зархум. Долго спал он сном тревожным. Мучали его видения страшные о конце мира, о гибели его царства, о смерти родителей. Метался Зархум во сне, что птаха в силки пойманная — вырваться не мог. Хотел змеёй обернуться, в тёмной норе спрятаться, да держало словно что-то, пронзило грудь, к земле приковало. Мука терзала тело его, холод грыз нутро. Много ли, мало ли времени прошло — не знал Зархум. Вдруг легко и свободно ему стало. Окутала его тьма ласковая, согрела, спрятала. Отдыхал в её объятьях змеиный принц. Теперь же, отдохнувши, открыл, наконец, глаза.       Удивился поначалу Зархум, не зная, где оказался. Заволновался принц, но увидел подле ложа своего Сандара и Ахная. Не сияли они более светом божественным, стали мрачны и угрюмы. Испугался Зархум, но увидели Ахнай и Сандар, что принц их очнулся, радостно поприветствовали юношу, о здравии его справились. Отлегло от сердца у Зархума, успокоил он воинов, стал в ответ спрашивать — где они, как отец его, да что сталось с царством змеиным. Не успели ответить Сандар и Ахнай. Вошёл в покои тёмные Владыка Азрака, осветилась опочивальня светом алым, всполохами огненными.       Подскочил Зархум с ложа, бросился на пол, ниц пал пред Владыкой. — Встань, мой милый Зариэль, — велел Азрака. Поднялся Зархум. Удивился, что на имя другое душа отзываться стала. Да не успел подумать о том как следует. — Скажи стражам своим оставить нас, — велел Азрака. — С тобой наедине говорить хочу.       Не осмелился Зархум Владыку ослушаться, попросил Сандара и Ахная уйти ненадолго. Воспротивились воины. — Не велел твой отец тебя оставлять. Наказывал царь Аржун глаз с тебя не спускать, — сказал Сандар. — Так о том, видно, речь шла, пока без памяти я был, — улыбнулся Зархум. — Теперь-то жив-здоров я, а Владыка Азрака вернее всех меня защитит. — А кто же защитит принца от Красного Владыки? — тихо спросил Ахнай. — Речи твои и для меня оскорбительны, а уж для Владыки моего и подавно, — гневно отрезал Зархум. — Есть у меня отец, есть мать, есть друг отца царь Аржун, что для меня словно отец второй, а есть Владыка Азрака, покровитель мой и благодетель. С тех ещё пор, когда змеёнышем неразумным я ползал, одаривал меня господин мой дарами своими. И ожерелье обсидиановое его подарок драгоценный, — сказал Зархум и прижал к груди руку. Тут увидел он, что нет на нём ожерелья. Испугался принц, опечалился. Повернулся к Владыке покаяться: — Пропал дар ваш бесценный, о Владыка мой огненный. Простите меня неугодного, не сберёг я подарок ваш. — Нет в том вины твоей, — ответил Азрака с улыбкой. — Рану твою страшную на себя ожерелье приняло, вместо тебя умерло. Новый подарок тебе я принёс, ещё лучше прежнего, — с этими словами достал Азрака из рукава длинного другое ожерелье, на прошлое похожее, да более мудрёное. — Обсидиан, как и прежде, станет для слуг моих знаком — ни одна тварь земная, ни одно создание тёмное не посмеет против тебя пойти. Из базальта амулеты ко мне взывать будут. Коль окажешься ты в беде, приведут они меня к тебе, где бы ты ни оказался, стоит тебе только позвать меня по имени. А чёрный камень звёздный от забвенья тебя сохранит. Даже если разорвут тебя в клочья, что и моргнуть не успеешь — не отпустит твою душу камень звёздный в вечный круговорот духов, не исчезнешь ты, но вновь возродишься с памятью прошлой и силами прежними, — сказал Азрака, подошёл к принцу и надел на него ожерелье чёрное о трёх цепях. Первая цепочка обсидианом стеклянным блестела. Вторая, пониже расположившись, базальтовыми кругляшами, письменами исчерченными, вытянулась. Третья цепочка свет пила.       Увидели Сандар и Ахнай, что не желает Азрака зла Зархуму. Послушались принца, ушли нехотя. Проводили их слуги Красного Владыки в палаты богатые, рубинами да алмазами убранные. Уложили на меха драгоценные да подушки шёлковые. Заиграли на флейтах нежных, убаюкивая. Накормили, напоили с дороги долгой. Совсем успокоились Сандар и Ахнай, сморило их сном крепким.       А Зархум тем временем подарком любуется да на Владыку поглядывает. Давно замечал Зархум, что мил он Владыке. То ещё до того было, как обрёл Зархум облик человеческий. Теперь же и вовсе Азрака глаз с него не сводил. Потому и отослал Зархум Сандара и Ахная. Не за себя боялся — за друзей своих. Не тягаться им с Владыкой Азракой. По доброй воле лучше отступить перед ним, не вызывать гнев его на свою голову.       Долго молчали они. Наконец, подошёл Красный Владыка к Зархуму ближе, посмотрел на него сверху вниз. Глаза красным огнём голодным горели, а лицо спокойно, что гладь пещерного озера — ни ветерок, ни птица ряби на нём не пустят. — Опечалил ты меня, Зархум, — сказал Азрака. — С малых лет ты хитростью отличался, умнее всех своих братьев и сестёр был. Отчего же теперь поступил столь безрассудно? Грудью кинулся врага недавнего защищать? — Оттого и кинулся, чтобы другом себе сделать и слугой отцу моему, — послушно отвечал змеиный принц. — Знал я — не даст мне отец погибнуть, и вы, о Владыка, не позволите. А задумка моя удалась, как видите. Два бога на нашу сторону перешли, — дал Зархум ответ заготовленный. Слукавил он, потому как сам не ведал, зачем под стрелу громовую бросился. Ни о чём в тот миг роковой не думал, никаких замыслов коварных не строил, сами ноги вперёд понеслись, само тело подставилось, головы не спросив. — А какую цену за то подданные твои заплатили? Какую муку отец твой вынес? — спросил Азрака, взглядом огненным принца пронзая. Вздохнул Зархум тяжело. — О том не подумал я, что владыка Самрау воинство соберёт. Но теперь война новая на руку нам. Оправится мой отец, оправится моё царство. С новыми силами, с гневом за павших, с кровной местью пойдут они в бой. А поведут легионы наши Сандар и Ахнай. Всё равно добуду я справедливость для рода своего. Для страны своей. Да не будем о печальном, мой Владыка. Старое горе позади, новое — впереди, не дадим ему и здесь сердцами нашими владеть.       Усмехнулся Азрака, ничего не сказал больше. Повёл он Зархума дворец его осматривать да слуг показывать. Идёт Зархум за Владыкой и дивится. До чего же хороши палаты. И тепло в них, и темно, и влажно в меру, и место солнцем пригретое есть. Век бы тут жить. А как богато палаты украшены! Мозаики из драгоценных камней выложены, узоры затейливые всюду нарисованы, змеи кругом и золотые, и каменные, и обсидиановые — и смотреть любо, и сидеть на них удобно. Где-то барабаны да флейты играли, душу успокаивая. Увидел Азрака, что понравился принцу дворец, и сказал: — Сколько пожелаешь можешь здесь оставаться. — Век бы тут жил, до того хорошо всё устроено, да только, не серчайте, Владыка, в путь сердце зовёт. — Куда же? — спросил Азрака.       Тут понял Зархум, что не тянет его к дому родному, что это место душа теперь домом признаёт. Только подумал принц об уходе и тоскливо ему стало. Ничего не ответил Зархум, задумавшись. Да недолго печалился принц, не успел он в думы тяжкие погрузиться, как появились пред ним акшары, дети Азраки, что два облика имеют. До ночи веселился с ними Зархум, в тёплых озёрах купался, по статуям каменным да скалам ползал, по палатам богатым, играя, бегал.       Притомился к ночи, с друзьями новыми распрощался, в покои свои отправился. Только на мехах Зархум растянулся, видит — покои светом огненным осветились. То Владыка Азрака к принцу пришёл. Ждал его Зархум. Видел, как смотрит на него Владыка. Те же взгляды от Сандара на себе ловил, да только Красный Владыка иного полёта птица, метаться в сомнении не будет, своё возьмёт. Того ничуть Зархум не боялся. Заполучил он себе покровителя сильнее которого лишь сам Всевышний Наннауту. Теперь же слугой своим верным хотел Зархум Красного Владыку сделать, сердцем его завладеть. Так думал Зархум: повелителя песков рабом своим сделал, гордого птичьего принца Ахная в слугу обратил, поглядим, как крепок Красный Владыка.       Слышал мысли его Азрака, смеялся про себя над дерзостью принца, умилялся смелости его безрассудной. Забавил его змеёныш неразумный. Сыграть он решил по правилам принца. Опустился Азрака на ложе Зархума, усадил его себе на колени. Дрожит Зархум от волнения. Много тайн он знал, но тайны плоти изведать ещё не успел, а потому не знал, чем соблазнить Владыку, окромя красы своей да пылкой юности. А Владыке иного и не требуется.       Долго нежил Азрака змеиного принца, целовал, ласкал. Извивался в руках его Зархум, стонал сладко, дрожал в неге ранее неведанной. Вмиг о помыслах своих коварных позабыл.       Тяжело дышал Зархум, на шкурах вольготно раскинувшись. Ждал, что с ним дальше Владыка сделает, а Азрака лишь поцеловал принца в лоб, да ушёл, в смятении Зархума оставив.       Так повторилось и на следующий день. И ещё через день. А затем снова. Шесть ночей подряд приходил Владыка Азрака к принцу змеиному, шесть ночей ласкал его да обнимал, но одежд своих не снимал. На седьмую ночь не пришёл он.       Заволновался Зархум, затревожился. Уж не сделал ли он ошибки какой? Не оттолкнул ли покровителя нечаянно? Долго ждал Зархум Азраку. Вот уж рассвет скоро, пробудятся Ахнай да Сандар, что днями глаз с принца не сводили, всюду за ним следовали. Решил принц сам, пока не рассвело, отыскать покои Азраки.       Принарядился Зархум, лучшие одежды Владыкой подаренные надел, лучший облик свой принял, тот, что с глазами изумрудными, да волосами медными. Вёл его нюх змеиный по коридорам тёмным, по залам пустынным, по лестницам холодным. В самую бездну, куда свет дневной не заглядывал, спускался Зархум торопливо да без страха. Без труда отыскал он покои Азраки. Свет красный от них исходил — не ошибёшься.       Постоял Зархум у дверей каменных, не зная, можно ли войти ему. Знает ли Владыка о том, что ждёт его принц? Закрыты двери. Молчит Владыка. Назад бы повернуть, да не хочет отступать Зархум. Рассердился принц на Владыку, оглядел двери пристально, нашёл щёлку малую под ними. Обратился Зархум змейкой крохотной, прополз в щёлочку и внутри оказался. А обратно оборачиваться не спешил Зархум, поглядеть ему хотелось, чем же Владыка занят, коль про принца своего позабыл. Думал Зархум, не заметит его такого маленького и слабого всесильный Владыка, не обратит внимания, как не заметит слон муравья.       Сияли покои светом огненным, свет тот от Владыки Азраки исходил. Видит Зархум, а Владыка-то в лучшем облике своём, в царском обличье, кое примерял лишь перед вассалами своими преданными. Таким его и запомнил Зархум, когда змеёнышем ещё в первый раз Владыку увидел. Высокий был Азрака в царском облике, статный, в плечах широкий да крепкий, с лицом смуглым, глазами красными, а по телу прожилки огненные разливались. Волосы Азраки длинные, то как уголь чёрные, то как угли красные. В волосах цепи пиритовые, в ушах серьги киноварные. В одежды дымные чёрно-белые был Азрака обряжен.       «Ждёт ли кого? Меня ли?» — подумал Зархум. Никого в покоях больше не нашёл принц. Один он тут был с Владыкой.       Прошёл Азрака к ложу своему каменному, расстаяли одежды его дымные. Заволновался Зархум. Не для его глаз то зрелище. Бросился принц назад к двери, к щелочке заветной, а её и нет.       Мечется Зархум вдоль дверей каменных, ищет щелочку и найти не может, словно и не было никакой лазейки в покои Владыки. Не услышал он как позади Азрака подошёл. Лишь жар ощутив, обернулся принц, да поздно. Поймал его Азрака за кончик хвоста, на ладонь усадил. — Сам обернёшься али помочь? — спросил Красный Владыка. Совестно стало Зархуму, без спроса проник он в опочивальню чужую. Кивнул змеиной головой Зархум, с ладони широкой на пол соскользнул да человеческим обликом обратился. Кинулся Азраке в ноги. — Не серчайте, Владыка мой огненный, не хотел я тревожить покой ваш, о себе, возгордившемся думал, о вас тосковал.       Рассмеялся Владыка Азрака, без труда принца на ноги поднял. Вновь в одеждах своих дымных стоял властелин тварей живых. Проводил он Зархума к ложу своему каменному, мягкими шкурами устланному. — Коль тосковал, докажи мне, — молвил Азрака. Играючи одолел он Зархума в его же ловушке, не тягаться змеиному принцу с Красным Владыкой. Покорился Зархум, сам слугой его стал.

***

      Но вновь не снял одежд своих дымных Владыка Азрака, вновь лишь Зархума нежил, о своём удовольствии не заботясь. Не удержался Зархум, спросил, отчего так. Ответил Азрака, не таясь. — Тело твоё ещё смертное, юн ты слишком.       Обиделся Зархум. — Триста лун сменилось с рождения моего. Мечом я владею и магией оборотной, с повелителями на равных говорить могу. — Что твои триста лун сменившихся, когда я старше самой луны, — сказал Азрака, улыбаясь снисходительно. — Как душа твоя окрепнет достаточно, как сможешь ты без плоти жить и плоть из духа своего творить по желанию своему, тогда и приходи ко мне. А покуда смертен ты, не о чем здесь разговоры вести. Некуда мне спешить, всё одно твоя душа теперь с моей связана, все дороги твои ко мне приведут. Один лишь Наннауту сумеет эту связь разорвать.       Новое любопытство Зархума разобрало. Спросил он, случаем пользуясь. — Скажите, Владыка мой, правда ли, что своими глазами видели вы Всевышнего Наннауту? — Неправда, — улыбнулся Азрака. Удивился Зархум, опечалился. — Простите моё невежество. Слова отца повторил я. Видно и он заблуждался.       Рассмеялся Азрака. — Неужто так и сказал царь Касахака? Что своими глазами я видел Всевышнего?       Покачал головою Зархум. — Говорил мне отец, что вы, мой господин, видели и знали Наннауту Великого. Про глаза не говорил, от себя я сейчас сказал. Но если же не ими, то как же?       Вновь рассмеялся Азрака. — Не было в те времена ни глаз, ни ушей, ни ног, ни рук, ни самой плоти. Все мы были духами бестелесными, из силы Наннауту рождённые. Сам он молод был ещё, пути Жизни постигал, пути Смерти не ведал, бессмертными детей своих задумывал. Родился я в то время, когда научился Наннауту дух свой в твердь обращать, когда создал тела небесные и звёзды бесчисленные, и миров множество. Но не было ещё жизни ни в одном из миров его. Мы первые создания Наннауту, наделенные волей его и разумом, подобия его. Ничего не знали мы тогда, вместе с отцом своим законы мироздания творили, сущее постигали. Ошибались часто, много миров в изысканиях своих сгубили до того ещё, как жизнь там зародилась. Создали мы огонь, воду, землю и воздух, да не могли их долго на телах небесных удержать, пока не создал Наннауту притяжение великое каждому телу небесному. Поселились мы тогда в разных мирах, разные тела небесные заняли. Повелел нам Наннауту за мирами своими смотреть, повелел путям Жизни следовать. И творили мы. Сотню раз менялся облик Рухтаяра и ещё не раз сменится. В том непреложная истина путей Жизни, в обновлении вечном. А пути Смерти всегда с путями Жизни вместе идут, неотъемлемые они части друг друга. Но это мы позже усвоили, когда бессмертие наше проклятием обернулось. Когда стали свой разум терять некогда духи великие. Последней мать твоя была, Акая стоглавая. Долго она продержалась. Отказалась, как и я, от бесплотного тела, и в духе и в плоти пребывая. Но не отказалась она от дара созидания. В тебе, — ткнул Азрака пальцем в грудь Зархума, — наследие её. В тебе часть её силы великой.       Помрачнел принц змеиный. — А что же с остальными духами великими сталось? Неужто все обезумели? — Не все. Иные в детях своих растворились, созидая неустанно, силу свою растрачивая, бесплотное тело в жизнь новую обращая. Так появились боги Рухтаяра и демоны. Много их поколений сменилось. Было их раньше больше, но иные за создателями своими следовали и делили себя на подобных себе. Так появились духи небесные, земные, песчаные и иные всякие. Потом и духи многие, разумом обладавшие, стали творить своих созданий, и населился Рухтаяр бесчисленными растениями, жуками, зверями и птицами. Многих из них давно уж нет. Многие ещё только появятся. Низшие эти твари уже не могли как духи и боги созидать, другие формы созидания они сотворили. Тысячи тысяч поколений их сменилось, прежде чем появились разумные низшие создания: кунгусы, люди и прочие. Одни вышли лучше и совершенней, другие — совсем бестолковыми, однако же не меньше иных богами и духами любимыми, — закончил Азрака рассказ.       Долго думал над словами Красного Владыки Зархум, долго молчал, пока Азрака с волосами его лениво игрался, в ладони пряди перебирая чёрные. Наконец, снова спросил Зархум: — Если все мы потомки духов великих, Наннауту созданных, отчего же боги демонов ненавидят, отчего же пошла война меж нами?       Помедлил Азрака с ответом, вздохнул тягостно. — Разум наш и воля наша — есть великие дары Наннауту и великое его проклятие. Каждым из нас движет воля собственная, помыслы свои у каждого, а потому случается, рано или поздно случается, что с волей одного не может согласия найти воля другого, с мыслями одного противоречат мысли другого. Так происходит разногласие меж двумя, так оно может произойти меж нескольких. Наше же разногласие случилось после первых духов великих обезумевших. Разделились мы во мнении. Одни решили, ни на что не глядя заветам Наннауту следовать неукоснительно, себя в жертву принося будущему. Другие, как и я, иные способы стали искать. Отступниками мы стали. — А что же Великий Наннауту сказал? — Ничего. Не рабами своими Он сотворил нас, но детьми свободными. Не принуждал Он никого из нас ни к чему, сами иные духи такое бремя на себя взвалили, по своему волю Наннауту толковали. Множилась жизнь на Рухтаяре и в других мирах благодаря духам этим. Тех же, кто отрёкся от созидания демонами прозвали. Такое с тех пор разделение пошло: те, кто созидали и себя творению жизни посвящали, богами стали зваться, те, кто отказался от дара созидания, кто о себе думал, демонами стали зваться. Так раскол меж некогда едиными духами великими случился. Были те, кто дальше пошёл, кто не только от созидания отказался, но и забрать из сотворённого силу свою захотел. Видел ты в пустоши белой червей исполинских, ныне слуг моих, а в прошлом далёком духов великих и мне равных. То кара, настигшая их. Когда узнали они, что могут разум свой потерять и силы свои растратить, захотели они поглотить всё, что создали, и вернуть свою силу. Захотели примеру Ненасытной следовать. Пожрали они многих существ живых и безвинных. — Ненасытной? — Сама Тьма то. Существо первозданное подобное Великому Наннауту. Вместо созидания, поглощает Она всё живое и мёртвое. Себе подобных пожирать не брезгует, а уж сколько миров Она сгубила — не счесть. Не любит Её Наннауту. Не хотел Он, чтобы Его дети примеру Ненасытной следовали, да не ведает Он силы Её. Не только плоть и душу Она пожирает, не только разум отравляет. Благословение в Её тьме найти можно, успокоение и силу великую. Уговор у Наннауту с Ненасытной. Живёт она в мирах Его, защитой Его пользуется, но не смеет миры Его пожирать, а напротив, защищает их как защищала бы свои собственные. В том выгода наша, что две сущности всесильные наши миры хранят. Но в том же и раскол будущий. — Тогда в чём же тут выгода? В чём благословение Наннауту, коль дары его к горю приводят? — спросил Зархум. — В многообразии есть красота, жизнь и движение. А без воли собственной и разума своего разве было бы это многообразие? Не одно только горе приносят дары Наннауту. За каждым разногласием рано или поздно следует мир, за миром новый разлад. Жизнь неизменно сменяется смертью, расцвет — упадком, рассвет — закатом. Но не забывай, мой милый принц, даже самая глухая полная страхов ночь непременно уступит черёд заре утренней, — улыбнулся Азрака, лицо юное огладив. — Не единожды на твоих глазах будут встречать свой закат народы, но также не единожды ты станешь свидетелем возрождения, рассвета новых стран и народов. Не держи в сердце осень, мой милый принц. — Не держу, Владыка мой огненный, но видно совсем я неразумный, коль не понимаю до сих пор, отчего же боги так ненавидят нас? Отчего омерзительными нас считают? Отчего лишь истреблению мы по их разумению подлежим? — Несложно понять их, Зархум. Выйди из дворца моего, оглянись на земли мёртвые. То сила моя, на созидание не направленная, отравляет всё сущее. Вот цена моей силы, моего бессмертия. Когда сила впустую держится, всё кругом она отравляет. Многое создал я в прошлом, вместе с братьями своими и сёстрами творил жизнь в Рухтаяр, наместником его стал. Однако же теперь ничего я не делаю, ничего, окромя того, что для удобства плоти надобно, не созидаю. Жду покорно, когда освободит меня Наннауту от доли этой безрадостной. Свободы желаю я. Свободы желаю я полной. — Что же мешает вам, Владыка? — Не могу я покинуть Рухтаяр. Тесно мне здесь, а сила моя убивает это тело небесное. Один лишь друг мой да собрат по несчастью, как и я, перемен ждёт великих. Тех перемен, что страшится всё живое. — Что это за перемены? — Придёт время — увидишь, мой милый принц, — улыбнулся Азрака. — А кто же друг ваш и собрат по несчастью? Неужто ещё духи великие подобные вам остались? — удивился Зархум. — Есть один. Иной путь он нашёл. Возрождаться в детях своих научился. Много силы потерял, но не разум, не память. — Последний вопрос меня терзает, Владыка мой. — Спрашивай. — Отчего же демоны так от богов отличаются, отчего страшен вид наш? Оттого ли, что в самом деле прокляты наши предки были? — Разная есть красота. Лишь слабый ум одними глазами судит. Полюбился ты мне до того, как оборачиваться научился. Не за красу внешнюю мил мне стал, но за отличие своё от прочих. В любом образе своем одинаково по сердцу мне будешь, потому как не глазами ущербными смотрю я. В том задумка была тех духов великих, что демонов прародители, чтоб учились их дети иную красоту видеть. — А… — Последний вопрос то был. Довольно на сегодня сказок, Зархум. Отдыхай, пока есть на то время, — сказал так Владыка и, тьмою принца окутав, своим духом могучим к душе маленькой прикоснулся, след свой огненный оставляя, навеки душу собою помечая.

***

      Дни и ночи без продыху мчался Касахака в Красное Царство. Ни разу глаз не сомкнул, ни разу не остановился. И всё равно лишь на седьмой день, все испытания пути изведав, до дворца Владыки Азраки добрался. Не посмели стражи Яманкар и Яманкул остановить царя змеиного. Пролетел Касахака по коридорам тёмным, по залам пустынным, да лестницам холодным. Прошёл к покоям Владыки Азраки и остановился. Не успел он, как ни торопился. Завладел Азрака Зархумом. От рода змеиного отрезал, к себе привязал.       Опустился на колени Касахака, враз силы его покинули. На то лишь надежда теперь была, что удастся хоть ненадолго Зархума домой вернуть, хоть единожды матери его Акае показать. И если слёзы её не удержат Зархума, то, стало быть, и последнего сына змеиный царь потерял.       У тёплых озёр дожидался Касахака сына. Почуял его тот, сам явился. В тенях прятался, отцу на глаза показаться боялся. — Подойди, сын мой, Зархум, — позвал Касахака. Не шевельнулся принц. Горькими слезами вдруг залился, к отцу взывает. — О отец, о царь мой и повелитель, полным именем меня призови, полною силою.       С надеждой позвал Касахака. — Подойди ко мне, сын мой, Ар Зар-Хум Шох Курамыш Хум-Сана.       Не шелохнулся Зархум. Покачал головой. — Не моё теперь это имя, не отзывается сердце, не стремится душа на него. И ты мне чужой словно стал — подойти не могу.       Сбылся главный страх Касахаки. Тяжело прикрыл веки змеиный царь. Достал он из-за ворота мех с водой из источника. — Выпей это. Может, вспомнишь, где дом твой.       Через силу подошёл Зархум, принял от отца воду ядовитую. Внимательно смотрел Касахака, что будет. Если примет тело Зархума яд своей матери, значит, всё ещё сын он царю змеиному, если отвергнет — то скончается Зархум в муках страшных. Больно Касахаке было такую проверку устраивать, не поседел бы он раньше, когда сына ранили, теперь бы наверняка сединой его волосы окрасились. Да не оставил Азрака проклятый ему выбора, единственную драгоценность выкрав.       Выпил Зархум воды из источника, выпил слёзы матери своей Акаи. Смотрит Касахака пристально, дышать не смеет. Озарился вдруг светом взор Зархума. — О, отец! Позови меня вновь по имени! — Подойди ко мне, Зархум, сын мой любимый, — улыбнулся царь, руки раскинув.       Бросился к нему в объятья Зархум. Вновь связь с отцом он в себе ощутил. Проявилась она через мать, что женою законной царю Касахаке была. Крепки узы его с матерью оказались, и самому Красному Владыке враз не разорвать.       Обрадовался Касахака, ни мгновения более не медля, засобирался он в путь обратный. Отыскал Сандара и Ахная, стражников бестолковых, не стал говорить им об упущении, увидел он, что и они натерпелись, светлых ликов своих лишившись ради Зархума. — Поднимай ветра неистовые, Сандар. Раскрывай крылья могучие, Ахнай. Уходим мы теперь, в змеиное царство возвращаемся.       Улетели гости далёкие, забрали принца змеиного. Провожал их взглядом Красный Владыка Азрака. Не печалился он об уходе Зархума. Знал, что однажды вернётся слуга его. Знал, что настанет час, когда некуда более будет идти принцу. Поделился Азрака с ним силой своей незаметно, малую часть её в принца влил. Поймёт однажды Зархум, кому обязан. Большей силы захочет, добровольно придёт. Час нужды его приведёт.